Пятая башня

ЧАСТЬ II. ЗАКОН ХИМЕРЫ. Эпизод 12. Клеймо

Кривоног ждал.

Мечущиеся языки пламени выводили на каменных стенах пульсирующие узоры.

Расставленные по границе свинцовые жаровни пылали, подобно посаженным на цепь солнцам. На полу, выведенная углём и белилами, раскинулась печать: пять с половиной саженей в поперечнике.

Хозяин застыл изваянием в середине малого круга. Босой, обнажённый по пояс, с заведёнными за спину руками. Кисти его покрывала густая сеть ветхих знаков, переплетённых письменами альвов; Кривоногу оставалось лишь гадать, что они могли значить.

Во вражбе он ничего не смыслил. Зато разбирался в подчинении, как в своей кривой ноге, и доподлинно знал, что на нём самом, как и на тех, кто ближе прочих приблизился к Хозяину, были выжжены вражбицкие клейма. Похожие на те, какими метили скотину. С той только разницей, что раб печати должен был покориться по своей воле и принести в жертву часть себя.

Таволга, — она же главная рабыня, греющая Хозяину постель, — отдала за право быть рядом с ним самое дорогое, что было дано бабе от природы: возможность рожать детей.

Лесьяр же, — некогда ходивший в княжеской милости, но павший в опалу за предательство, — заплатил за службу Хозяину зрением. Глаза его напоминали две выжженные пустоши. Впрочем, вживлённая в голову эрхва позволяла ему обходиться и без глаз: Лесьяр распознавал людей и вражбицкие следы, подобно змею.

Ну и, наконец, сам Кривоног, — обыкновенный кожевник, мастер по выделке «грязной» кожи, шедшей на простонародье.

Его клеймо лишило языка.

Верно, Хозяин был щедр к ним, да и дальновиден. Лишал того, без чего было можно жить. Владыка не ломал их, а сгибал, как лозу, делая гибкими и послушными. Кривоногу он мог бы отнять руки, сгубив его ремесло, или вовсе отобрать ноги, оставив ползать калекой у ворот. Но нет: выбрал язык. Пускай, чепуха! Разговаривать Кривоног и без того сроду не любил.

То же самое и с остальными.

За исключением поганого полукровка Векши.

На нём клеймо не приживалось. Подлая кровь альвов выжигала её, оставляя Векшу неподвластным. И это бесило Кривонога даже пуще кривой ноги, ноющей в непогоду.

Этот полукровок не доказал Хозяину свою верность так, как остальные, но владыка всё равно осмотрел на того иначе, будто этот выродок был лучшим кобелём в его псарне!

И теперь, когда Векша допустил такую непростительную оплошность, Кривоног не мог перестать радоваться.

В подземелье спустился один из рабов.

— Солнце в зените, владыка, — раб упал на колени, лбом в пол.

Хозяин открыл глаза и исполнил ленный жест, веля Кривоногу «начинать». На лице его не дрогнул ни один мускул.

Кривоног впопыхах выгнал раба в сырой коридор, захлопнул тяжёлую дверь. Лязгнул засов.

Хозяин развёл руки, и внутри Кривонога всё сжалось от глубокого, сладостного волнения. Оно бередило кровь пуще глотка вина после долгой дороги. Ладони Кривонога, покрытые мозолями и порезами, дрожали от благоговения.

Сегодня Хозяин, подобно искусному ваятелю, испытывал на своей новорождённой «кукле» узы абсолютного подчинения. Он творил «куклу» денно и нощно, не скупясь на кровь безымянных рабов. И вот, наконец, час пробил.

Подчинить химеру на расстоянии! Лишь величайшему из вражбитов, чья сила уже граничила с безумием, такое оказывалось под силу.

Тело чудовища и плоть Хозяина были сшиты кровавыми письменами, но удерживать эту связь через поприща, укрощая бушующий разум создания, не давая ему разорвать незримые цепи… то было уже не мастерство. То была песнь, которую был способен спеть лишь один-единственный голос!

И песнь эта, слышимая сегодня одному лишь Кривоногу, терзала его внутренности, сплетая в едином спазме исступлённый восторг и беспредельный ужас.

Свет пламени облизывал тело Хозяина, скользил по рельефным мускулам и старым шрамам, обращал сеть древних резей и письмён в карту могущественных знаний, добытых благодаря неисчислимым жертвам.

Хозяин медленно провёл пальцами по своей груди, очерчивая вражбицкие знаки. Кривоногу показалось, что кожа под ними расступалась, подобно кровоточащим бороздам под невидимыми клинками. В тот же миг тело Хозяина едва заметно дёрнулось, словно изнутри рвался зверь, прогрызая нутро. Но Хозяин обуздал его одним усилием, не изменившись в лице. Остался стоять, дыша глубоко и ровно, чуть закинув голову назад, прислушиваясь к эху далёкого, недосягаемого сердцебиения.

И вслед за этим правый глаз Хозяина заволокло мутью.

***

Солнце грело крыши, пробуждая робкие ручейки срываться и опадать на застывшую коросту снега.

Гробовщик сидел во дворе, укутанный в тяжёлый тулуп, и отрешённо глазел перед собой. Облака размётанной овечьей шерстью медленно катились по небу, подгоняемые ветром.

Прошло три дня со дня переполоха. Ватага Камышовых Котов разбрелась, и лишь немногие, — среди них и Гробовщик, — решили переждать зиму в приюте.

Однако с каждым днём в душе Гробовщика всё сильнее крепла решимость остаться здесь навсегда. Ему пришёлся по нраву размеренный уклад монахов. Да и возможность закупать и хранить книги в одном месте его значимо прельщала.

После встречи с живым альвом, — вернее, с полу-альвом, — Гробовщик всё чаще возвращался к старым сказаниям, быличкам и историям, что слышал когда-либо в жизни. Его завораживало таинство сокровищ, укрытых под землёй, и мудрость альвов, чья воля продолжала жить сквозь столетия.

Подумать только! Повстречать взаправдашнего альва… нет, полу-альва! Жница божья!

Гробовщик вознамерился накопить денег и по весне поездить по княжеству, в надежде разузнать что-нибудь об альвах. Ему уже виделось, как он изложит свои изыскания письмом, сведёт их под единый труд и получит за это добрую мзду. Быть может, и к княжьему двору призовут!

Вот только грядущий день был уже готов пустить все его замыслы козе под хвост, да поглубже.

Монахи распахнули ворота, и во двор, скрипя полозьями, въехали сани, запряжённые широкогрудыми лошадьми в богатой сбруе с серебряными бляхами и красными кистями.

Вот те на! Гробовщик осенил себя троекратным обережным знамением.

То была не просто крестьянская развалюха, годная лишь для возки дров да навоза на поля, а настоящий «терем на полозьях»! Такие не каждый воевода имел! Камышовые коты и на версту бы не осмелились приблизиться к подобному выезду, опасаясь пики в бок от матёрых слуг.

За богатыми санями, громыхая цепями и железной решёткой, тащилась телега на обычных мулах. Под покровом нечто неистово билось, производя звуки столь чудовищные, что мороз продирал по коже.

Встречать гостей, — да к самым воротам! — выполз настоятель, отец Могута. Кланялся он столь низко, что едва не опрокинулся челом в сугроб.

Гробовщик подошёл ближе и встал среди сгрудившихся насельников.

С богатых саней, убранных резными досками и окованными медью дугами, сошёл долговязый мужик в тёплой шубе поверх червлёного кафтана. На вороте у него был густой мех, а на ногах — сапоги заморской выделки.

Гробовщик пристально вгляделся в лицо незваного гостя и мысленно ахнул. Мужик тот, на вид ему едва ли минуло сорок лет, был слеп как крот. Однако же ступал он скоро и уверенно, хоть и с некой резкостью в движениях. Распознать недуг было можно, лишь заглянув ему прямо в глаза.

У висков под тонкой кожей его нечто вздувалось и бугрилось, точно налитые жилы.

— Мда… — протянул гость с гнусавым вержданским выговором, обращаясь к своей спутнице. — Да здесь и увечный бы сдюжил! Спорю, Таволга, что ты всё проворонила. Этот твой Векша попросту предал Хозяина и сбежал. Ох, не терпится мне изловить его, чтобы Кривоног содрал с него живьём кожу на ремни. Справлю себе пояс. Или вовсе мошну из его срамных частей.

Вслед за ним на землю ступила женщина. Одеяние её было столь же дорого, сколь прекрасны были черты её лица. Однако вид она имела изнурённый, едва ли не болезненный: ещё миг, и падёт в снег, будто всю кровь из неё выпустили.

Женщина зябко куталась в шубу.

— Не испытывай моего терпения, Лесьяр, — отрезала она властным, стылым голосом. — Ещё раз тявкнешь, будто я что-то недоглядела или с чем-то не управилась — сама сделаю тебя увечным. Тогда и поглядим, как станешь ты рачительнее Векши во всяком деле. Ведь всё, что тебе останется — лишь усердно пресмыкаться перед Хозяином, вылизывая ему яйца.

— Во всяком случае, управлюсь я лучше тебя. И тогда не мне, душа моя, а тебе гнить на задворках жития, среди отбросов.

Грохот в повозке отвлёк их от пререканий.

— Пора за дело, — мрачно подытожила Таволга.

Лесьяр с досадой кашлянул.

— Ты! — он указал на одного из своих слуг, даже не повернув головы. — Отворяй.

Под перепуганные взоры собравшихся слуга приблизился к повозке. Тварь, заключённая внутри, почуяла его шаги и взбеленилась.

Слуга вздрогнул. Тяжёлое тело шевельнуло повозку и с глухим ударом налегло на крытую клетку. Сквозь процарапанные щели в полотне виднелось, как внутри ворочается нечто бледное.

Собравшись с духом, слуга развязал верёвки, стащил покров. И тотчас отпрянул, в ужасе уставившись на явленную тварь.

— О, Господь! — воскликнул игумен, и ему вторила гурьба насельников.

Тварь раззявила пасть, и слуга отступил, упал на снег и пополз прочь, не в силах отвести глаз от того, что предстало перед ним.

«Надобно сыскать Векшу и повиниться перед ним!» — решил про себя Гробовщик, стаскивая с головы шапку.

Ведь теперь не он был самым жутким созданием, какое Гробовщику довелось узреть за весь свой век.

***

Векша очнулся с гудящей головой.

Эта стерва сил не пожалела! Огрела знатно, как только не убила?

Мир расплывался, а тело и вовсе отказывалось повиноваться.

— Мать вашу… — Векша взрыл пяткой землю. — Прекрасно. Просто восхитительно. Что дальше? Осиновый кол в сердце и могилку без надгробия?

Он стоял возле столбца, где недавно была привязана соларийка. Да только вот его примотали так плотно, что даже шею захлестнули широким ремнём. Ремень стягивал горло, словно ревнивая любовница, которая решила задушить его насмерть. От этого усиливалось головокружение. И вовсе не от удовольствия.

Векша скривился, будто ему запихнули в рот ложку кислого рассола.

— Эй, вы там! — рявкнул он, начиная всерьёз нервничать. — Я вам не мешаю?

— Заткнись, — прорычал вражбит, наконец удостоив пленника бешеным взглядом.

Соларийка загородила вражбиту дорогу и разразилась яростной, захлёбывающейся репликой. Векша не разобрал ни слова.

Алхимик, стоявший ближе всех к столбу, услужливо перевёл. Он целился в Векшу из своей железно-деревянной штуковины. Векша мысленно прикинул хрен к носу. Видимо, эта штука была страховкой. Один неверный рывок пленника, и здравствуй, дырка в груди.

— Она заявляет, — начал переводить Хонза, — что не позволит лишить его жизни.

— Да мне посрать, что она там заявляет, — прохрипел вражбит, с видимым усилием удерживая себя, чтобы не зашвырнуть соларийку куда подальше. — Этот урод пытался нас прикончить.

— Не исключено, что ему известно нечто существенное… — Хонза не успел договорить.

— Даже если и знает, будет молчать. Разве не ясно? От таких, как он, надо избавлять сразу.

Векша удивлённо вскинул брови.

— Не надо избавляться, — вклинился он с нарочитой обидой в голосе. — Я, вообще-то, «за», чтобы поболтать.

— Разумеется, когда тебя уже прижали к стенке, — цыкнул вражбит. — Надо было думать раньше. Прежде чем поджигать баню с людьми внутри.

— А, так вы были внутри… упс, — Векша сделал вид, что только сейчас осознал оплошность. — Я просто хотел отвлечь внимание поджаром от…

— Видите? — вражбит повернулся к остальным, будто Векша только что вынес себе приговор. — Ни капли раскаяния.

Соларийка сжала губы, явно борясь с желанием ответить резкостью. Глубоко вдохнула, медленно выдохнула, заставляя себя успокоиться. Потом мягко коснулась руки вражбита. Указала взглядом и жестом на его раны.

Вражбит ворохнулся, будто её прикосновение обожгло его раскалённым железом. Отступил на полшага, уходя от её женской ласки так лихо, будто она могла его предательски подкосить.

— В этом есть определённая логика, — сдержанно отозвался алхимик. — Живые альвы — явление редкое.

— Он не альв, — отрезал вражбит, сутулясь сильнее. Раны давали о себе знать всё жёстче. — Хрен его знает, что он такое. Но точно не альв.

— Верно подмечено, — отозвался Векша, сузив глаза. — Я полукровок.

Вражбит дёрнул уголком рта, будто Векша помочился ему на носок.

— Слышите? Уже врёт. Люди и альвы несовместимы, и потомства не дают.

— Приятно быть редким исключением, — Векша попытался пожать плечами в привычной насмешливой манере, но ремень и верёвки не дали даже шевельнуться. Вышло жалкое колебание. — Но можете мне не верить. Вам же хуже. Вам известно, сколько можно взять за мои кости на чёрном рынке? Или… ну, не знаю, сперму? Некоторые считают, что сперма альвов лечит всё — от полового бессилия до проказы. Вражбит, тебе набрать? Да ладно, не кипятись! Я шучу. Про кости я выдумал.

Пряча замёрзшие руки в воротник потрёпанного плаща, надеясь хоть немного согреть пальцы, соларийка медленно приблизилась. Заглянула Векше прямо в лицо с каким-то странным, оценивающим напряжением, точно на ядовитую траву.

Векша не смог побороть отвращения. Его тошнило от злости, будто после протухшей редьки. Эта стерва огрела его котелком по башке без малейшей жалости! Ну нет. В следующий раз шлепком по заднице она точно не отделается.

От мысленного обещания самому себе Векше на миг стало чуть радостней.

— Ты знать… эм-м, — соларийка мученически поморщилась, борясь с чужим языком, затем повернулась к алхимику за помощью.

— По какому принципу действую башни альвов? — сухо перевёл тот.

— Серьёзно? — Векша случайно придушил себя ремнём, и ему понадобилось время, чтобы собрать мысли в кучу. — Ну уж нет, это свинство чистой воды. Я не настроен на разговор. Развяжите меня. А там, быть может, что-нибудь вспомню. По доброй воле.

— Либо ты говоришь, либо становишься трупом, — вражбит встал за спиной соларийки.

— Свинство, — упрямо повторил Векша и перевёл взгляд на девку, стараясь сосредоточиться именно на ней.

Кажется, она была единственной, кого по-настоящему волновало, чтобы ему не вбили топор в голову прямо здесь и сейчас. Соларийка выглядела до ужаса измученной. Кожа на ладонях и щеках потрескалась и кровоточила. Глаза покраснели и блестели от слёз. Но соларийка старательно изображала из себя кремень, усиленно выставляя подбородок вперёд и сжимая губы в тонкую линию.

В этом они с вражбитом были похожи. Тот тоже еле стоял на ногах. Сутулился, прижимая локоть в боку. Дышал через рот, и каждый его выдох вырывался белым облачком.

— Галлу-Дар, — внезапно произнесла соларийка. — Что такое Галлу-Дар?

Алхимик и вражбит мгновенно напряглись. Повисло неловкое молчание. Алхимик пришёл в себя первым: кашлянул, попытался что-то ответить ей на родном языке, но соларийка резко оборвала его на полуслове. Потом повернулась к Векше и повторила, уже медленнее, чеканя каждое слово:

— Говорить. Что такое Галлу-Дар? Башня?

— Скажи ей, что это её не касается, — велел вражбит алхимику низким, угрожающим тоном.

Векша мысленно усмехнулся. Вот оно! Трещина в их единстве! Его слабая, почти призрачная надежда на спасение вдруг обрела форму.

— Галлу-Дар, — повторил Векша как для ребёнка, по слогам, с трудом сдерживая издёвку в голосе. — Место альвов. Альвы живут в Галлу-Дар. Пещеры под землёй. Глубоко. Темно. Ясно тебе, лапушка?

— Лапушка? — недоверчиво переспросила соларийка, но вражбит уже не выдержал, резко толкнул её в плечо, отодвигая в сторону.

Соларийка от неожиданности шагнула, чуть не потеряв равновесие, потом опомнилась и взорвалась:

— Вы врать! — она ткнула пальцем в алхимика.

Последовал долгий, яростный спор. Векша старательно слушал. Мысли его путались, но он разобрал главное: вражбит и алхимик явно хотели избавиться от соларийки. Оставить в городе, а самим… самим двинуться дальше. Попасть в Галлу-Дар. Они знали, где находится одна из пещер.

Не успел Векша вставить хоть слово, как вражбит схватил соларийку под локоть и подтащил прямо к столбу. Ткнул пальцем Векше в нос так близко, что тот даже не стал клацать зубами, ошалев от возмущения.

— Скажи ей, — обращаясь к алхимику, но глядя прямо в глаза соларийке, прохрипел вражбит, — раз так рвётся знать правду, пусть остаётся здесь вместе с этим выродком. А мы уходим. Только пусть учтёт: как только верёвки спадут — он её убьёт. А может, сперва изнасилует.

— А моё мнение знать не обязательно?! — возмутился Векша, вновь душа себя ремнём до боли в горле.

Алхимик быстро перевёл слова вражбита на язык соларийки. Она даже бровью не повела. Смотрела на вражбита с такой горячей смесью злобы и грусти, что казалось — ещё миг, и из глаз прыснут слёзы. Но вместо истерики соларийка лишь капризно поджала губы. Вырвала свою руку из его хватки. А потом замолчала. Так возмущённо, что ни алхимик, ни вражбит, ни даже Векша не рискнули нарушить это молчание.

Наконец, алхимик громко вздохнул.

— Предлагаю, если угодно, обмен, — он опустил оружие. — Ты просвещаешь нас относительно альвов и устройства их башен, а мы проводим тебя к Галлу-Дар.

— Что?! — взвился было Овод, но алхимик поднял руку в жесте, не терпящим возражений.

— Что касается предмета, который ты намеревался похитить, — продолжил Хонза, — в случае твоего содействия и согласия следовать с нами ты сможешь рассчитывать на куда более значительную выгоду.

Алхимик помолчал, устало взвешивая слова.