Вырь. Час пса и волка

Глава

Ниспошли дождь, дождь поздний. И открою я уста свои и приму вовремя твое благословение. Душа моя будет вместо твоей души. Ибо истинно вожделею я бездушный твой образ, безгласная. Между кровью и кровью приди, когда лишён я стану всякой надежды и спасения.

Молитва Явиди, Из Тысячи Лиц Сотканной

…то ей было сказано: не наречётся твоё имя человечье, но да будешь ты отныне Явидь, Из Тысячи Лиц Сотканная. Ибо отвернулся Податель от тебя, стал тебе врагом.

…и с ужасом будут народы поминать тебя, души могущую сшивать. Ведь прикасаться ты станешь к нечестивым и давать станешь взаймы власть над смертью. Ибо призванные тобой кормлением тебе послужат.

…жатва твоя продолжаться станет, доколе восстать во плоти ты сумеешь в дни последние, нетленной, но из тысячей лиц сотканной.

Трёхкнижие, Святое благовествование, глава одиннадцатая

Пролог

Весна 7012 от сотворения мира

– Брюшную полость не трогать.

– Но как быть со стрелой?.. – послушник в чёрном подряснике смотрел на него в недоумении.

Виктор отвернулся от раненого, лежащего на сене. Глинобитный пол был залит кровью.

– Никак, – в желании спрятать трясущиеся от волнения руки, он обхватил фартук. – Федка, плесни воды. И принеси ещё кровоостанавливающего порошка.

Сладковатый, удушливый запах смерти. Он был повсюду. Благовония, которые воскуривали насельники монастыря, не перебивали тошнотворной вони, напротив – прибавляли гари. Виктор был пропитан смесью этих запахов насквозь.

Федка, отрок чуть старше десяти лет с рассечённой верхней губой, неуклюже приблизился и принялся лить воду из кадки ему на руки. Под глазами мальчика пролегли тени. Левая рука болталась на перевязи.

На виске Федки торчал пучок седых волос.

«Как маленький старичок», – подумал Виктор, растирая между ладонями корень мыльнянки.

Он поблагодарил мальчика кивком головы, заметив, как трясётся его тонкая ослабевшая рука.

– Да ты умом тронулся, не иначе! – попрекал послушник, остервенело дёргая свою жидкую бородку. – Ты уже вырезал наконечники стрел. Тогда что не так с этим несчастным? Почему отказываешь ему в помощи?

– Я не отказываю, просто неспособен, – Виктор поморщился, в ушах звенело от усталости. – Любое вторжение в брюшную полость убьёт его наверняка. Зря только промучается.

На сухом, и без того немолодом лице послушника прибавилось морщин. По-прежнему не спуская воспалённого взгляда с Виктора, послушник зашатался из стороны в стороны.

– Я поражён! Неужто тебя не трогает его смерть? И как после такого ты можешь называться лекарем?

Виктор перевёл отсутствующий взгляд на воду. Постылое присутствие послушника слишком досаждало, словно булавка за шиворотом.

Рядом возник ещё один насельник монастыря, по виду – монах. Высокого роста, с чёрной бородой и длинными неопрятными волосами под скуфьёй. На крепкой шее его висела монашеская цепь из витой серебряной проволоки. Чёрный цвет одеяний скрывал пятна свежей крови, едва проступающей на рукавах и подоле подрясника.

– Родион, спокойней, – настойчиво посоветовал чернобородый, кладя руку на плечо разволновавшегося послушника. – Сейчас не время затевать ссору.

Виктор отрешённо очищал лезвие складного ножа.

– Нет, он вовсе не лекарь! – встал на дыбы Родион, вскидывая вытянутое лицо и показывая редкие зубы: совершенно точно походя на заупрямившуюся лошадь. – Погляди же на него, Назар. Обыкновенный мясник! Нечестивец! Таков, каким и был его покойный родитель!

В приступе бессильной ярости Виктор вскочил, схватил послушника за ворот одной рукой. Второй приставил к его горлу складной мокрый нож. Руки Виктора оставались в пене мыльнянки, с них всё ещё капала вода. Федка выронил ведёрко, расплескав воду им под ноги. Чернобородый гортанно вскрикнул, вскинул руку в характерном жесте.

Но Виктор не остановился. Обуявшая его ярость не давала дышать. Сердце клокотало у самого горла. Голос Виктора изменился, когда он заговорил, стал сухим и хриплым:

– Раз такой непримиримый, давай – сам бери ланцет и ножницы! Вытаскивай эту гадскую стрелу, мать твою раз так. У него рана тонкой кишки. Испробуй кишечный шов из подручных средств. Давай же! Ведь это так просто, когда ты рьяный верователь.

Родион оторопело уставился на Виктора, челюсть послушника задёргалась, обвисла от изумления. При виде его болванистого выражения Виктор испытал острый приступ желчи. Сильнее сжал его за воротник.

«Как можно оставаться настолько безмозглым в таком возрасте?»

– Я монах! – голос Родиона от усердия дал петуха, краска кинулась в лицо. – Мне запрещено проливать кровь! Запрещено!

Виктор отступил, упорно разглядывая лицо послушника. Только теперь он увидел его по-настоящему.

Он увидел человека, тонущего в собственном бессилье.

«Я выглядел в точности таким… Нет. Я и сейчас выгляжу, как он», – с похолодевшим сердцем подумал Виктор, устало опуская нож.

– Плевать я хотел, что ты глуп до святости, – Виктор оттолкнул от себя послушника. – Но не смей говорить о моём отце.

Родион часто заморгал, приходя в себя. Затем тряхнул головой, громко притопнул каблуком:

– Гнусный иноземец! – кривясь от злости, плюнул послушник.

Виктор не смог сдержать кощунственной ухмылки, поэтому отвернулся. Принялся полоскать лезвие ножа в запасной кадке, затем – руки.

Листья мыльнянки сильно сушили кожу. Руки Виктора успели потрескаться и покраснеть от частого намыливания. Но он продолжил полоскать их в ледяной воде – яростно, раз за разом.

– А ну, цыц! – рассердился чернобородый, отвешивая послушнику увесистый подзатыльник.

В монастырь привозили новых раненых. Монахи делали всё возможное, но умений их было недостаточно – всё чаще им приходилось зачитывать над умершими молитвы. Виктор и ещё один подлекарь, орудовавший в соседней вырытой в холме пещере, едва поспевали вскрывать, резать, зашивать и вытягивать.

Когда послушник исчез в царящей вокруг суматохе, чернобородый Назар смерил Виктора долгим угрюмым взглядом. Виктор ожидал услышать наставляющую проповедь, но вместо этого монах протянул деревянный стаканец с колпаком.

– Возьми. Употреби для себя, лекарь Гросс. Тебе это нужно.

Виктор не без удивления принял стаканец, раскрыл со щелчком. Увидел крохотные скатыши – мох. Принюхался. Запах оказался донельзя отвратительным, благодаря чему Виктор догадался сразу, что именно попало ему в руки.

– Что это? – он не смог скрыть своей растерянности. – Неужто… бесовская травка?

– Строго в лечебных целях, – Назар опалил себя, а затем и Виктора знаменьем Благой веры. – Под присмотром Подателя, господа нашего.

Подкрался трегубый Федка, одной рукой держа пустое ведёрко. Несмотря на усталость, любопытство брало над мальчишкой верх.

– Отче, разреши и мне… – Федка заговорщицки понизил голос. – Испробовать?

Назар сделал вид, что не услышал.

Виктор положил скатыш мха себе под язык. Скривился, ощутив во рту вкус грязи.

– Тебе ещё не исполнилось и двадцати, – тон Назара оставался тихим и вкрадчивым, но Виктору показалось, в нём успела прожечься искра жалости. – Ты слишком молод для всего, что свалилось тебе на плечи.

Виктор вытер край глаза. Бесовская травка или «лишенник», как называли этот мох на юге, начинала действовать стремительно. Головокружение постепенно нарастало.

– Мне почти исполнилось… – он сглотнул обильную слюну. – Семнадцать. Я уже достаточно опытен.

– Семнадцать, – вторил монах в задумчивости. – Возраст царя Александра Борисовича, взошедшего на престол этой осенью. Однако всё же возраст слишком юный.

Виктор сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Но нервное возбуждение его возрастало, и даже бесовская травка не могла унять дрожи.

В мыслях грянул голос из прошлого. Шутливый тон, лишённый жалости: «Погибни, друже. Погибни за царя своего».

При одном только воспоминании о том роковом дне всё внутри Виктора сжалось и замерло, словно над ним занесли топор.

Смурый монах продолжал свою речь. Голос его помог вернуться Виктору в настоящее.

– О том, что случилось с твоим отцом, царским лекарем Андором Гроссом, мне известно. Слухи разносятся быстро. Позволь мне выразить своё сожаление. Я непременно помолюсь за его душу, когда эта битва закончится.

– Тебя это не касается, – чересчур резко ответил Виктор, потому добавил, смягчив: – Или ты забыл, отче, что есть грехи, которые отмаливать запрещено?

Виктор нагнулся возле следующего раненого, лежащего на ватнике, разостланном поверх соломы. Простой ополченец, крестьянин с переломом ноги в полуобморочном состоянии.

– Кость раздроблена, – упреждая ответ монаха, быстро заговорил Виктор. – Усекать по сустав. Федка, подставь лохань. Сапоги и без того скользят. И будь готов держать отнимаемую часть.

Нет ноги – нет проблемы. Иного средства лечения, кроме усечения, в подобных случаях Виктор изобрести не мог.

«И ведь действительно – мясник…» – подумал он, вытирая от воды складной нож.

Федка побелел как мел. Рука мальчишки, сующая раненому между зубов липовый сучок, затряслись ещё крупнее.

– Будь так добр, если снова вздумаешь рыгать – рыгай в сторону, – Виктор запустил пальцы в отросшие надо лбом волосы, зачесал назад. – Кто унёс инструменты? Я же сказал эти не трогать!

Назар отвернулся, и его резкий гортанный голос прозвучал поверх творящейся вокруг суматохи:

– Пилу и молоток сюда!

Виктор поминутно вспоминал об инструментах отца, в особенности о щипцах с винтовым механизмом. Как бы они ему сейчас пригодились! Но щипцы, как и все прочие вещи, были оставлены в столице и наверняка уже пропали втуне.

«Если только их не забрала Татьяна… моя несчастная сестрица, как же ты справишься одна?»

Виктор дотронулся до единственной вещи, что ещё оставалось при нём – родительского перстня с карминовым камнем.

– Федка, – он поманил к себе мальчишку, стоило монаху отойти в сторону. – Держи-ка.

Виктор передал помощнику скатыш бесовской травки. Один, не решаясь быть чересчур щедрым.

– Признателен, господин лекарь! – Федка слабо воссиял от радости, но тут же осёкся, умолк.

– Спасайтесь! Поражение! – снаружи донёсся оголтелый крик. – Изумха! Они здесь!..

Насельники монастыря один за другим стали покидать вырытую пещеру. Кто-то предпринял попытки вывести раненых, способных держаться на ногах. Виктор же не двигался с места, скорбно глядя на стонущего в беспамятстве ополченца.

Не потеря крови, так гангрена убьёт несчастного. Не гангрена, так люди.

– Бегите! – снаружи не умолкали крики.

– Изуметы растащили арканами повозки! Они прорвались! Прорвались в лагерь!

Обожгло нутро. Виктор согнулся пополам, и его вывернуло на солому. Он вытер предплечьем губы, догадываясь, что не обошлось без влияния бесовской травки. Руки и ноги кололо изнутри.

«Значит, вот он – мой конец?» – Виктор подслеповато уставился на ногу ополченца. – «Пришлось так долго ждать».

– Отступать в катакомбы! – совсем рядом звучал голос Назара. – Живее, помогите остальным!

Кто-то коснулся плеча Виктора, заставляя его вздрогнуть от неожиданности. Он увидел перед собой Федку. Мальчишка вцепился ему в плечо, раззявив рот.

– Г-господин лекарь! – на глазах Федки теплились слёзы. – Нужно уходить!

– Иди, – Виктор едва узнал собственный голос. – Иди, я тебя не держу.

Он устал. Так невыносимо устал.

– Н-но господин! Как же ты?

Виктор моргнул – взгляд расплывался.

– Я же сказал – иди…

Федка какое-то время смотрел на него пристально, с тревожным нетерпением. Затем громко выпалил:

– Тогда я тоже останусь! – голос мальчишки сорвался жалким писком. – Останусь и во что бы то ни стало… стану защищать тебя, господин.

– Не глупи, – Виктор коснулся пальцем щеки и с удивлением заметил, что кожа мокрая от слёз. – Тебе нужно бежать вместе с остальными.

– Почему тогда ты не бежишь, господин? – Федка зло сцепил зубы, стараясь не разреветься. – Разве этих несчастных не убьют вместе с тобой?

Виктор огляделся. Их окружала кровь, пропитавшая солому. Кровь, вытекающая из клочьев плоти. Он уже давно перестал узнавать живых людей в вывернутых кишках, раздроблённых костях и отрубленных конечностях. Для него они были действием, ремеслом.

Обязательством.

– Ты не можешь умереть, господин, – повторил Федка. – В прошлый раз ты спас моего брата. А ведь все уже решили, что он не жилец. Поэтому, если с братом снова что случится… или уже случилось там, в бою. Только ты его спасти сумеешь, господин. Я-то точно знаю.

Виктор хотел было ответить, но не смог. Язык во рту иссох, обратившись в сухую щепку.

– Опомнись, господин лекарь, – в тёмных глазах мальчишки Виктор видел своё мутное отражение. – Ума тебе не занимать, так сам домекни – уходить надобно! В подземном кладбище ходы есть. Я сам слышал. По ним уйти сможем. Ну? Господин лекарь?

Кто-то ещё пытался вывести раненых, тянул искалеченных за плечи, согнувшись телом – волочил. Большинство насельников бежали очертя голову.

Виктор сделал шаг. Второй шаг, третий – неровные закоптелые стены пещеры расступились. Свет, льющийся с неба, рухнувший на голову – ослепил, заставил сделать порывистый вдох.

Дым окутал склон холма под монастырём. Обозные телеги, фургоны и шалаши, объятые пламенем, сминались, рушились, как детские игрушки. Огонь пожирал тюки сена, заготовленные для лошадей. Пылала крыша монастырской бани.

В устроенном при монастыре военном лагере творился хаос. Кочевники, прорвав боевые ограждения, мчались на лошадях сквозь дымовую завесу, вминая бегущих людей копытами в грязь.

Чёрный дым расползался по воздуху, охватывал удушливыми волнами.

– Под часовней! – закричал на бегу Федка. – Кладбище, оно под часовней! Наверх! Вон там!

Виктор вытянул шею, вглядываясь на вершину холма. В свете полуденного солнца мерцал купол церкви. Возможно, единственный путь на спасение. Иначе от кочевников было не скрыться. Вокруг скита лежала плоская выжженная степь.

Опомниться Виктор не успел. Свистящая стрела прорезала воздух и вонзилась, выбивая искры, в кольчугу бегущего рядом с ним ратника. Ратник повалился набок, успел согнуть колено. Застыл, хватаясь одной рукой за древко стрелы, торчащей из груди. Лицо его исказилось в проявлении ужаса.

Свист. Новая стрела угодила ратнику в голову, между челюстью и гортанью.

– Ура-ага! – в буре мчащихся голосов Виктор разобрал слова на языке Изумха. Прежде ему и в голову не могло прийти испытать свои знания на столь губительной практике. – Убивай! Семена, что гниют в земле! Срубай голову Сеятелю! Срубай!

Из общего рёва приблизился конский храп. Морщась от дыма, Виктор увидел, как, вырвавшись из серой завесы, мимо пронёсся вихрь изуметских всадников. Копыта лошадей рванули землю в паре саженей, кидая грязь.

Впереди послышались надсадные крики. Дорогу к монастырю пересекла ватага всадников. Виктор видел чёрные скошенные глаза, мерцающие из-под остроконечных шлемов.

– Назад! – он толкнул Федку в сторону. – Назад!

Осыпь камней оживилась под ногами, когда они стали сбегать по крутому склону. Свист. Толчок. Боль, отдающаяся во всё тело. Даже в корни зубов. Забрызганный кровью Виктор сделал пару заплетающихся шагов. Ноги предательски подогнулись, и он кубарем покатился сквозь острые заросли можжевельника.

В себя Виктор пришёл, лёжа возле выгребной ямы. Рукав захудалой стёганки пропитывался кровью – из него торчала, ощетинившись тёмно-жёлтыми перьями, изуметская стрела.

– Господин! – рядом возник взъерошенный и запыхавшийся Федка. – Пожалуйста, господин, только не умирай! Не умирай!

Мухи лезли в лицо. Виктор зажмурился, когда одна из них ударила ему в глаз.

– Нам не успеть к часовне, – он застонал. – Ни за что не успеть.

Движение отозвалось болью от кончиков пальцев до груди. Виктор непроизвольно захрипел.

– Но что нам тогда делать, господин? – не умолкал Федка. – Что тогда?..

– Ложись!

Земля содрогнулась. В нескольких саженях взлетела взрытая копытами почва. Приблизившийся изумет натянул поводья, понукая вороную лошадь отстать от остальной ватаги. Зверюга, облачённая в железную личину и многослойный кожаный панцирь, вскинулась, задёргала головой.

– Ты ещё жив, вольноотпущенник? – слова на языке Изумха звучали, как грохот падающего камня. Виктор с трудом различал смысл сказанного: говорящий всадник заглатывал слоги. – Я видел, как под тобой споткнулась лошадь. Думал, ты превратился в давленое мясо.

К немыслимому удивлению Виктора, из зарослей всаднику последовал ответ:

– Не обременяй себя тяжкими мыслями о моей кончине, достопочтенный Кухэй, – голос из зарослей можжевельника звучал невесело. – Как видишь, я всё ещё жив и тружусь в поте яиц.

– Забирайся на мою лошадь. Я вывезу тебя отсюда.

– Тысяча благодарностей за твоё беспокойство обо мне, достопочтенный.

В следующее мгновение «вольноотпущенник» стащил всадника с лошади. Послышались звуки борьбы, приглушённый стон.

– Что ты задумал, вольноотпущенник? – раздался сдавленный голос Кухэя.

– Не притворяйся, достопочтенный. Вначале мои лошади, теперь и до меня черёд дошёл, я прав?

– Пусть тебя настигнет жестокость чумы!..

«Вольноотпущенник» вполголоса рассмеялся.

– Я есть воплощение жестокости и чумы, достопочтенный. Неужто ты ещё не понял?

– Сдохни, голодный пёс!..

Договорить Кухэй не успел. Он захрипел, начал захлёбываться. Виктор догадался, что «вольноотпущенник» ранил его в шею.

– Проказа! – выругался «вольноотпущенник» спустя время, когда Кухэй испустил дух. – Сглаз. Будь всё трижды проклято.

Отрывистый шорох, хруст сминаемых веток. Виктор затаил дыхание, вслушиваясь в неровные отступающие шаги. Он глотнул воздуха, опустил лицо в землю. Колючки оцарапали кожу на лбу. Виктор протяжно выдохнул, сгребая пальцами сухую землю.

Федка толкнул его в плечо. Затем ещё раз – настойчивей.

Виктор поднял голову.

Изумет, которого всадник назвал «вольноотпущенником», переместился по воздуху – иного объяснения Виктор подобрать не мог. Теперь от «вольноотпущенника» их разделяли лишь заросли можжевельника. Изумет стоял, прячась в тени, хворо опершись о выставленное в землю копьё с узким наконечником. Доспехи из скреплённых кож его были запятнаны кровью, островерхий шлем сползал на грязное лицо.

Виктор заметил, что по ноге изумета струилась кровь.

«Ранен! Проклятье! Он ранен, но способен был подкрасться столь бесшумно!»

– Оставь, – прохрипел Виктор, мысли его путались, как нитки. – Оставь нас, во имя Миродержца юга! Во имя Неба!

«Вольноотпущенник» поскрёб висок, скосив похожий на железную чашку с кожаной бармицей шлем ещё сильней. Он не сводил мрачного взгляда с Виктора.

Федка вскочил. В руках его блеснуло тонкое лезвие – Виктор узнал свой складной нож.

– Не дам! Убью! – задыхаясь от страха и бешенства, вскричал мальчишка.

Федка неловко заполосовал воздух лезвием. Он выглядел в точности как воробей, решившийся отбиться от кречета.

«Вольноотпущенник» без особого усилия схватил мальчишку за руку. Рычание Федки сорвалось жалостным визгом. Складной нож полетел на землю.

Кожаная бармица, прикрывающая шею изумета, качнулась. Из-под козырька шлема замерцали два пламенеющих уголька глаз.

– Кто-то и с саблей не боец, – изумет сцепил пальцы вокруг горла Федки.

– Нет! – Виктор не мог сдвинуться с места. – Нет, умоляю! Не надо!

Федка плюнул, но слюна разбрызгалась по его подбородку и осталась там, не долетев до лица изумета. Мальчишка зарычал, безобразно оскалился.

Рот изумета растянулся в стылом оскале.

– Потрясающе, – он высказал своё восхищение на языке савенов. – Прелестно скалишь зубы, гнилое семя. Вот только ваш Сеятель Мёртвого Солнца тебе не поможет. Сказать почему? Да потому что ему не разглядеть такое жалкое ничтожество, как ты, во всей этой свистопляске…

– Нет! – Виктор не мог заставить себя пошевелиться, тело одревесневало. – Нет же, пощади! Нет! Не заставляй! Не надо!

Лицо Федки теперь походило на скоморошью маску: брови мальчишки изломились, глаза закатились.

«Я должен сделать! Сделать хоть что-нибудь!» – рука Виктора потянулась вперёд, будто желая дотянуться до изумета и схватить того за шею – в точности, как тот посмел держать задыхающегося Федку.

Карминовый камень на перстне Виктора запульсировал светом.

«Вольноотпущенник» стёр оскал.

– Вот ведь сукин… – изумет выпустил ослабевшего мальчишку, выпрямился, опираясь на копьё.

Федка рухнул на землю, судорожно цепляясь за горло. Моргая глазами и громко откашливаясь.

– Так значит, ты… – изумет осёкся недоговорив. – Ясно. Что же. Дряннее и не придумать.

В глазах «вольноотпущенника» успела вспыхнуть догадка – страх. Страх, что перед ним оказался не просто человек, не просто жалкое ничтожество. Но в следующее мгновение изумет выхватил нескладность движений и дрожь, бьющую Виктора по ногам и вскинутой руке.

Сверкающее плетение, обвивающее предплечье Виктора, жгло его самого.

– Не заставляй, – глотая слёзы взмолился Виктор, удерживая плетение. – Не заставляй меня тебя убивать…

«Вольноотпущенник» медленно перевёл тяжёлый взгляд с плетения на лицо Виктора. Их взгляды впервые встретились.

– Впервые вижу настолько жалкого кудесника.

Изумет вскинул копьё. Красное плетение сорвалось с руки Виктора, обретая собственную разящую волю и тут же растворяясь в воздухе, как змеи в песке.

«Вольноотпущенник» успел пошевелить кожей на лбу, прежде чем порывисто вскинуть голову, как от удара в челюсть. Руки изумета повисли вдоль туловища, выпуская тяжеловесное древко. «Вольноотпущенник» столбом повалился навзничь. Рухнул с тяжёлым грохотом. Тело его содрогнулось в судорогах, руки и ноги задёргались. Через голосовые связки продолжил выходить воздух, извлекая подобие стона.

Но Виктор понял тотчас – вопреки предсмертной пляске «вольноотпущенник» был мёртв. Сосуды в его голове разорвались под силой усиленного перстнем плетения, подобно тонкой паутине под взмахом бритвы.

Виктор пошатнулся, как от удара. Он не сводил с агонизирующего на земле тела взгляда. Но вместо должной радости и терпкой горечи ничтожной победы он чувствовал давящую грудь тяжесть. Трясясь, будто в лихорадке, Виктор сделал шаг. Необходимо было помочь Федке подняться, убираться вместе с ним подальше от этого места.

Стрела вонзилась в левую часть живота Виктора, пронизывая кишечник глубоко внутри. Рана оказалась настолько болезненной, что колени Виктора подогнулись сами собой. Он оказался на земле, в растерянности цепляясь рукой за древко с оперением.

– Только не…

Перед мысленным взором он уже видел всех тех несчастных, раненных стрелами, медленно умирающих в конвульсиях. Просящих избавить их от мучений, взывающих о смерти. Грудь Виктора беспощадно сжало отчаянием.

Брюшная полость его была разорвана. Багряный камень перстня рассыпа́лся в пыль.

Виктор попытался создать ещё одно плетение. Но без кольца он не ведал силы. С каждым слабеющим толчком концентрация его разбивалась на битые осколки, а затем и вовсе мир похолодел, обратив землю и пространство вокруг себя в несдвигаемую глыбу льда.

Теперь Виктор лежал на боку, подогнув ногу, стеная от боли и страха. Он смотрел, не отрывая мутнеющего взгляда, как кровь его просачивается сквозь камни, пропитывает опавшие иглы можжевельника.

Последнее, что Виктор успел разглядеть из сужающегося и исчезающего мира – степного паука, сидящего на предплечье.

1. Благота

Благóта убрал руку с сочащегося влагой мха на белом камне, вытер ладонь о безрукавку из шерсти. Поправил дорожный заплечный мешок, вытянул из-под ворота рубахи гайтан с серебряной подвеской. Обернулся, стоя на краю узкого склона, с прищуром вглядываясь сквозь кленовые стволы, покрытые лишайниками.

Ветер качал плотные заросли кустарника, гнул в шутовских поклонах выцветшие ветви. Окрест не смолкало благозвучное пение мухоловок и соек. Благота глубоко вздохнул, вытер усы и подобрал осиновую палку, поставленную на землю и упирающуюся в сгиб колена. Постучал палкой по кочке, прогоняя змеюшек.

Он был один посреди горного леса, в тридцати милях от деревушки Крапивици, где располагалась стоянка для торговых караванов. И в пятнадцати милях от проклятых руин Магла.

Благота снова ощутил сомнение, последний раз глянул себе за спину. На расстоянии вытянутой руки пролетела золотистая крохотная бабочка. Благота обернулся, сгибая одну ногу вверх по склону, а вторую вытягивая за собой. Обувь из сыромятной телячьей кожи вмялась в размокшую землю.