Любить и беречь (Грешники в раю)

– Отличная проповедь, викарий, – сказал доктор Гесселиус с самым искренним видом, одновременно шаря по карманам в поисках трубки, выкурить которую он страстно мечтал весь последний час с четвертью.

Кристи улыбнулся и поблагодарил, вспомнив при этом смеженные веки доктора и его полуоткрытый рот под конец службы. Хотя, сказать по правде, доктор Гесселиус выглядел усталым постоянно. Одни говорили, что причиной тому – обилие пациентов, а другие во всем винили недавнюю женитьбу доктора на женщине моложе его двадцатью годами.

– О да, конечно, – подтвердила Лили Гесселиус, обнажая в улыбке белые зубы и глядя на Кристи расширенными от восхищения угольно-черными глазами. – Мне кажется, я никогда в жизни не слышала ничего более возбуждающего и вдохновенного, чем сегодня, преподобный Моррелл.

Миссис Ладд, которая вела нехитрое хозяйство Кристи, называла молодую миссис Гесселиус не иначе как бесстыжей потаскухой. Лили была родом из большого города, Эксетера, а значит – чужачкой, чуть ли не авантюристкой. Ее раскованные манеры не слишком соответствовали традиционным представлениям обитателей прихода святого Эгидия о приличиях, а ее интерес к друзьям мужа, особенно к их мужской части, расценивался некоторыми по меньшей мере как бестактность. Кристи, напротив, ничуть не осуждал молодую женщину; она ему даже нравилась, и он склонен был считать ее просто добродушной и непосредственной.

Было сказано еще несколько любезностей, после чего доктор с женой удалились. Их место занял капитан Карнок.

– Отличная проповедь, викарий. Хотя я немного не уследил в том месте, где речь зашла о свободе воли и космологии добра и зла, – прогремел капитан Карнок, поселившийся по соседству сравнительно недавно, года четыре тому назад. – Однако же отменное представление и все такое. И как вы только все это запоминаете?

Кристи поблагодарил, отступив на полшага под напором обширного и внушительного капитанского живота. Хотя на нем не было мундира – он уже несколько лет как уволился из гусарского полка Ее Величества, – воинственный дух пропитал его до такой степени, что, казалось, он по-прежнему весь в нашивках, лампасах и медных пуговицах, независимо от того, что на нем надето.

– Мэр Вэнстоун, – заметил Кристи, – сказал мне, что на ближайшем заседании мирового суда вы присоединитесь к нему в качестве судьи.

– Да, и я знаю по меньшей мере одного человека, которого мне следует за это благодарить. – Доброе лицо капитана расплылось в улыбке, и он крепко хлопнул Кристи по плечу. – Вэнстоун рассказывал, что вы говорили обо мне со старым виконтом незадолго до его кончины. Это облегчило мне путь, и я этого не забуду.

– Я только сказал лорду д’Обрэ, что из вас выйдет отличный судья, а это не что иное, как чистая правда, – пробормотал Кристи. – А он уже назвал ваше имя наместнику графства.

– Это то же самое. Сомневаюсь, что без вашей помощи у меня бы что-нибудь вышло.

Кристи улыбнулся, покачав головой, но больше ничего не добавил. Старый д’Обрэ чем старше становился, тем больше отдалялся от своих земляков. Когда администрации графства понадобился новый мировой судья, оказалось, что виконт настолько далек от сограждан, что у него нет ни малейших соображений относительно того, кем заполнить вакансию. Кристи знал капитана как прямодушного, справедливого и проницательного человека, и с радостью сообщил эти сведения его светлости, прежде чем тот окончательно утратил дееспособность.

Капитан приподнял шляпу, и Кристи заметил мисс Уйди, жавшуюся сбоку.

– О, я прошу прощения, – робко произнесла она, – мне не хотелось прерывать вас.

Капитан Карнок отвесил изящный военный поклон и провозгласил:

– Не стоит беспокоиться, дорогая леди, не стоит беспокоиться. Мы с викарием уже закончили. Желаю приятного вечера, викарий. Сударыня…

Он вновь поклонился, круто повернулся и зашагал вниз по ступеням, держа спину прямо, словно мушкетный ствол.

Сколько Кристи себя помнил, мисс Джессика Уйди всегда казалась ему старой девой. Это впечатление зародилось у него еще лет двадцать назад, когда ей было меньше, чем ему сейчас, и она учила его писать первые буквы в деревенской школе. Она была робкой и неловкой, но доброжелательной и неутомимо деятельной. Сама себя она называла обезоруживающе метко: «сгусток хаоса». Ее внешность не имела каких-то специфических черт, присущих именно старой деве; просто во всей ее высокой, нескладной фигуре было нечто девчоночье, несмотря даже на то, что ее пшеничные волосы уже начали серебриться. Это впечатление возникало из-за ее чрезмерной неловкости и застенчивости, которые заметно усиливались в присутствии представителей противоположного пола.

Вот и сейчас она засмущалась, ее гладкие щеки покрыл очаровательный розовый румянец.

– Прошу прощения, ваше преподобие, – повторила она, вертя в руках перчатки, – я только хотела напомнить вам о нашем маленьком чаепитии сегодня после обеда.

– Я ни на секунду не забывал о нем.

Румянец усилился. Она слегка наклонилась к нему:

– Я опасаюсь некоторых затруднений.

Кристи поднял брови.

– На прошлой неделе мы с матушкой нанесли визит леди д’Обрэ, чтобы предложить ей общаться по-соседски и все такое. Мы уже собирались оставить свои визитные карточки и уйти, но она пригласила нас в дом, и мы прекрасно поболтали. И вот тут – уж не знаю, что вдруг нашло на мою матушку – она пригласила леди д’Обрэ к нам на чай. И, представьте себе, та согласилась!

Кристи на это заметил, что новость весьма интересна.

– Да-да, – взволнованно подтвердила мисс Уйди, – с ее стороны было очень мило и великодушно, нет слов. Мама пригласила также и самого лорда д’Обрэ, но он не сможет прийти. Сказал, что занят.

– Что? Занят? В Христово Воскресение? – возопил Кристи, всем своим видом выражая возмущение. – Это шутка, – поспешил он успокоить мисс Уйди, заметив, что ее глаза расширяются до размера блюдец.

Он совсем забыл, что она каждое его слово воспринимает совершенно серьезно. Она улыбнулась со смущением и облегчением.

– И все же я не понимаю, – признался он, – в чем же, собственно, ваши затруднения?

Мисс Уйди придвинулась еще на дюйм и проговорила, драматически понизив голос:

– Мама, – она едва заметно покачала головой, – пригласила также мэра Вэнстоуна и мисс Вэнстоун!

– Ну и что?

– Я совершенно не знаю, что делать. Мисс Пайн и миссис Сороугуд просто не придут, если я расскажу им, в чем дело, а мне бы этого не хотелось.

– Нет, конечно же, нет.

Кристи нахмурился. Мисс Пайн и миссис Сороугуд были ее лучшими подругами. Он сочувствовал ей в ее неподдельной тревоге.

– Итак?

– Дело в том… Как бы вам объяснить… Дело в том… Боюсь, нам не хватит еды! – выпалила она, наконец-то решившись.

Он едва сдержал улыбку, потому что уже приготовился услышать нечто гораздо более ужасное и катастрофическое.

– Я уверен, беспокоиться не о чем.

– Да, если бы речь не шла о мисс Вэнстоун, я бы ни о чем не тревожилась. Но вы же знаете как она… – Тут бедняжка в ужасе осеклась. – Боже мой! Я не имела в виду ничего дурного, уверяю вас! О, я ничего не испытываю к мисс Вэнстоун, кроме глубочайшего уважения. Она – женщина высочайших достоинств и кристальной чистоты, настоящее украшение любого собрания и, естественно, в любое время – самый желанный гость в доме моей матери…

Кристи пожалел ее и прервал дальнейшие излияния, хотя ему было весьма любопытно узнать, какие же еще неслыханные совершенства добрая мисс Уйди сумеет открыть в Онории Вэнстоун.

– Успокойтесь же, – сказал он мягко. – Обещаю, что не съем ни крошки…

– О, нет…

– … Потому что попрошу миссис Ладд сделать мне хороший бутерброд, когда зайду домой переодеться. Я съем его за минуту до того, как отправиться к вам.

– Но как же, как же…

– А если дела примут совсем уж критический оборот, то мы попросим леди д’Обрэ положить чужое пирожное назад на тарелку. Да я же шучу, – поспешно пояснил Кристи, увидев, что мисс Уйди побелела. – Не волнуйтесь, – повторил он, похлопывая ее по руке. – Ваша вечеринка пройдет наилучшим образом. Уверяю вас. Да и может ли она не удаться, если ее устраивают две такие милые и сердечные хозяйки?

Она радостно улыбнулась (обрадовать мисс Уйди было до смешного легко) и быстрым движением с благодарностью сжала его пальцы.

– Благослови вас Бог! Я знаю, я всего лишь глупая старая женщина.

Он открыл было рот, чтобы опровергнуть это утверждение, но она сказала:

– Я лучше пойду. – И, уже почти отвернувшись, добавила через плечо: – Пока мама еще кого-нибудь не пригласила.

Взглянув на нее, Кристи понял, что она не шутит.

Обитатели Уикерли любили похвастаться, что в их деревне не найдешь двух одинаковых домов. Действительно, коттеджи на Хоби-Лейн, где жили мать и дочь Уйди, если и имели какое-то сходство друг с другом, то лишь весьма отдаленное. Одни были построены из гранита, другие – из кирпича, одни крыты шифером, другие – соломой из пестрого дартмурского вереска. Для многих строительным материалом послужил крепкий девонский булыжник, но и те разительно отличались один от другого цветовой гаммой, которую предпочитал хозяин. Здесь были дома цвета дубленой бычьей кожи, ослепительно белые, гвоздично-розовые, бледно-зеленые, серо-голубые. Примроуз-коттедж, домик, в котором жила семья Уйди, был выкрашен в ярко-желтый цвет. Это случилось в 1834 году, последнем в жизни старого мистера Уйди. За пролетевшие с той поры двадцать лет стены изрядно потускнели и, переходя постепенно от шафранового к лимонному и пеньковому цветам, приобрели мягкий кремовый оттенок запылившегося золота. Они выглядели такими же кроткими и одряхлевшими, что и две леди, жившие под их защитой.

Кристи миновал подстриженную живую изгородь и по засыпанной шлаком дорожке направился к двери. Пчелы гудели в цветах водосбора и незабудках, росших в тщательно ухоженном садике. Мягкий воздух был сладок от благоухания ползучих роз, обвивавших стены. Повсюду – в ящиках на окнах, в глиняных горшках вдоль дорожки – цвели фиалки и примулы. Старая солома, покрывавшая остроконечные карнизы и конек крыши коттеджа, поросла травой и окуталась изумрудно-зеленым мхом. Сквозь открытую входную дверь Кристи услышал голоса, которые смолкли, когда он вошел, едва не ударившись о низкую притолоку.

– Преподобный Моррелл!

Мисс Уйди бросилась к нему с протянутыми в радостном приветствии руками, словно они не расстались меньше часа назад. В ее лице он заметил облегчение, из чего сделал вывод, что проблема с приглашением Вэнстоунов более или менее благополучно разрешилась.

Мисс Уйди была не одна: ее мать сидела на своем обычном месте рядом с камином, близоруко щурясь и улыбаясь ему. Мисс Пайн и миссис Сороугуд, всегдашние компаньонки семейства Уйди, суетились вокруг чайного стола. От этого занятия они оторвались лишь для того, чтобы поздороваться с вновь пришедшим. Юстас Вэнстоун стоял у окна, внушительный и величественный, расставив ноги и заложив руки за спину. Он приветствовал Кристи одним из своих наигранно сердечных рукопожатий, но первые же его слова прозвучали довольно сварливо:

– Я слышал, д’Обрэ не придет.

– Да, – подтвердил Крести, – у него много дел.

Мэр поморщился. Кристи заметил, что он чувствует себя обманутым. В самом деле: вместо того чтобы воспользоваться блестящей возможностью снискать расположение нового сквайра, человека, от которого, в конечном счете, зависит успех любого местного политика, ему теперь весь вечер придется развлекать целую компанию женщин (если не считать Кристи), ни одна из которых не достойна его внимания, если не считать леди д’Обрэ, слабую замену своему могущественному супругу.

– Да, по-моему, он собирался обсудить что-то с мистером Дином, – услужливым тоном подсказала мисс Уйди. – Ваша племянница проделала такую работу с детским хором! Они пели… ну прямо как ангелы…

– У Джеффри дела с Толливером? – резко прервал ее Вэнстоун. – Интересно, какие?

– О, я, право, не знаю, – смешалась мисс Уйди, вдруг с ужасом сообразив, какое оскорбление гордости мэра невольно она нанесла своим заявлением о том, что отсутствующий виконт как раз сейчас обсуждает дела с его шурином. Хотя Дин и Вэнстоун считались большими друзьями, ни для кого не было секретом их постоянное соперничество.

– Вы прекрасно выглядите, мисс Вэнстоун, – поспешил вмешаться Кристи, склоняясь к руке дочери мэра.

Онория и не подумала подняться из глубокого мягкого кресла, в котором сидела. В этой маленькой тесной столовой оно считалось местом для почетных гостей, и Кристи подумал: уступит ли она его, если появится гость действительно почетный? Он сомневался, что Онория когда-либо прежде бывала в скромном коттедже Уйди и что она пришла бы сюда сегодня, если бы не ожидаемый визит виконтессы.

– Добрый вечер, викарий, – сказала она, и ее темные ресницы затрепетали наподобие крыльев летучей мыши.

В свои двадцать шесть лет Онория уже скользила по тому опасно тонкому льду, провалившись под который легко остаться старой девой, и ощущение этой опасности не шло ей на пользу. С недавнего времени в ее заостренных чертах стали появляться явные признаки раздражительности, и это вовсе не красило ее. В детстве они учились в одной школе и, не будучи друзьями, называли друг друга просто Онория и Кристи, как и подобает знакомым, не слишком далеким по возрасту. Но за годы, прошедшие между его отъездом в богословский колледж и назначением в церковь Всех Святых, они выросли из этой детской фамильярности и перешли на вполне официальное обращение. Ирония состояла в том, что Онория – если только Кристи не ошибался самым грубейшим образом – вынашивала насчет него самые романтические замыслы.

Он опустился в продавленное кресло, которое показалось ему знакомым (очень похожее он видел в доме миссис Сороугуд, жившей как раз через дорогу напротив), и постарался вписаться в довольно пеструю компанию, которую мать и дочь Уйди в невинной простоте души собрали сегодня в своем доме. И она обещает стать куда более пестрой с приходом леди д’Обрэ. Каждый украдкой бросал взгляды на шумные часы, стоявшие на каминной полке, с нетерпением ожидая ее появления.

В три часа ее еще не было, и блеск беседы определенно померк. Кристи исчерпал весь свой запас занимательных историй из жизни священников, и теперь слушал размышления мэра Вэнстоуна относительно войны с Россией – не самая подходящая тема для разговора в Пасхальное Воскресенье. Мисс Уйди билась в агонии, не зная, разливать ли ей чай прямо сейчас, дабы уважить тех почетных гостей, которые уже собрались, или ждать гостей еще более почетных, рискуя тем самым оскорбить остальных. Ничто не могло облегчить ее мук. А тут еще ее мать, чей разум был уже не так остер, как прежде, подлила масла в огонь:

– Разве еще не пора, Джесси? Отчего бы тебе не разлить чай, дорогая?

В половине четвертого на дорожке, ведшей к дому, послышались стремительные шаги, и семь голов, как одна, повернулись к двери. Раскрасневшаяся и растрепанная, со снятой шляпкой в руке, на порог влетела леди д’Обрэ, символически постучав по открытой двери.

– Я умоляю простить меня, – задыхаясь, обратилась она ко всему обществу сразу. – Мне, право же, очень неловко и стыдно за мое опоздание! Считайте меня полной дурой, но правда заключается в том, что я попросту заблудилась!

Все повскакивали на ноги и заговорили, перебивая друг друга, выражая изумление и сочувствие; мисс Уйди извинялась так, словно вина за неудачу, постигшую ее светлость, лежала лично на ней.

– Я была готова уже в половине второго – слишком рано – и решила немного пройтись. Не могу объяснить, как это получилось, но в конце концов я оказалась на берегу чего-то вроде канала, правда, заброшенного и запущенного, с загнившей водой. Грустное место, но, знаете, такое живописное… Камыши, дикие цветы и…

Она оборвала фразу с легкой гримасой, как бы приказывая себе перестать болтать. Никогда еще Кристи не слышал от нее столько слов сразу и понял, что она волнуется. Сейчас, со сбившейся набок копной золотистых волос, с черной шалью, отделанной бахромой и лихо свисающей с одного плеча, она выглядела очень молодой и совсем беззаботной…

Онория взяла на себя труд объяснить, что виконтесса, по-видимому, сделала крюк к югу и набрела на северный приток Плима, по которому в прошлые годы ходили баржи в Девенпорт и обратно, но который сейчас обмелел и заброшен. Ее светлость согласилась с тем, что, по-видимому, так оно все и было, а мисс Уйди, преисполнившись пламенной отваги, бросилась выполнять свой непосредственный гражданский долг и представлять вновь прибывшую каждому из гостей.

Она достойно справилась с этим, и все сели, причем мисс Уйди набралась дерзости и усадила Энни в старое кресло, ранее занимаемое Онорией. Возникла неловкая пауза, прерванная Юстасом Вэнстоуном. Вспомнив о своей предыдущей встрече с леди д’Обрэ на похоронах ее свекра, он весьма велеречиво и напыщенно принялся рассуждать о чести, которую она оказала своим приходом их маленькой скромной общине, о том, как прискорбно долго не освещало господский дом присутствие женщины, в особенности такой очаровательной женщины, как она, и прочее в том же роде… Ее светлость бормотала в ответ что-то соответствующее.

Онория сказала, что это прекрасно – опять видеть Джеффри в родных стенах.

– О, то есть я хотела сказать – лорда д’Обрэ, – поправилась она с явно притворным смущением. – Прежнее обращение ведь несколько устарело, не правда ли?

– Вы с Джеффри были друзьями, до того как он уехал, не так ли? – вежливо осведомилась Энни.

– Ну конечно. Я, правда, немного младше, но друзья детства ведь все равно не забываются.

Это было что-то новенькое. Онории было не больше тринадцати лет, когда Джеффри уехал из дому, и Кристи доподлинно знал, что они никогда ничего друг для друга не значили, тем более не были друзьями. Ему вспомнился разговор с Онорией пару недель назад, когда та изо всех сил пыталась выжать из него хоть какие-то новые сведения о житье-бытье Джеффри. Естественно, он ничего не сказал о письмах на лондонский адрес, так и оставшихся без ответа, но Онория и без того была в курсе всех деревенских сплетен. «Я слышала, – сказала она в тот раз, – он без зазрения совести развратничал в Лондоне как раз в то время, когда отец его уже одной ногой был в могиле. Лично я нахожу это абсолютно возмутительным». Однако сегодня Онория, похоже, сумела преодолеть свое праведное возмущение, и новый виконт, несмотря на всю свою развратную сущность, оказался как раз тем человеком, знакомство с которым она готова была приветствовать.

– Пожалуйста, расскажите нам, что делал Джеффри все эти двенадцать последних лет, – попросила она, доверительно наклоняясь к Энни. – До нас, знаете ли, доходили совершенно случайные и порою такие неожиданные известия…

– Ну, вы же знаете, он служил по военной части.

– О да. В чине капитана, кажется?

– Да, пока в прошлом году не оставил службу из-за болезни.

Онория ожидала, что рассказ будет продолжен. Этого не случилось.

– Я слышала, он служил в Африке? – проговорила она после паузы.

– Да. Правда, это было еще до нашей встречи.

– И в Бирме, не так ли?

– И в Индии, и в Новой Зеландии, – холодно добавила Энни.

– Боже милостивый! Какая удача для нас, что наш новый лорд – образец патриотически мыслящего англичанина, – деланно рассмеялась Онория. – А есть ли у вас семья в Англии, миледи? – осведомилась она далее.

– Нет, у меня нет семьи. Мой отец умер вскоре после того, как мы с Джеффри поженились.

– Прошу прощения. И это случилось…

– Четыре года назад.

– Вот как? Понятно. Итак, когда Джеффри – его сиятельство, я прошу извинить меня, – так вот, когда его сиятельство бывал в отлучке – в Индии или в Африке или где там еще, – вы что же, оставались в Англии совсем одна?

Остальные дамы задвигались и принялись прочищать горло, смущенные неделикатностью Онории.

– Совершенно одна, – отвечала Энни, в упор глядя на дочку мэра. – Я жила в Лондоне сама по себе, в нашем доме.

Ее изогнувшаяся дугой бровь яснее всяких слов вопрошала: «Ну, что тебе еще интересно?»

Онория слегка покраснела и поджала губы.

Подали чай. Мисс Уйди разливала, в то время как Табби, служанка, которую мать и дочь делили с мисс Пайн, разносила чашки и блюдца. Леди д'Обрэ был предоставлен специальный крохотный столик, на котором она могла пить чай, тогда как остальные довольствовались дощечками, положенными на колени. Гренки со сливками и пирог с зеленым горошком на некоторое время завладели всеобщим вниманием, но вскоре молчание стало просто гнетущим. Миссис и мисс Уйди, а заодно с ними и мисс Пайн были явно подавлены важностью титулованной гостьи, и даже миссис Сороугуд, женщина, как правило, словоохотливая и не церемонящаяся в высказывании собственного мнения, казалась сейчас непривычно робкой и неспособной возобновить беседу. Кристи собрался было поведать какую-нибудь безобидную байку, как вдруг Энни сама прервала томительное молчание.

– Расскажите мне про Уикерли, – попросила она, обращаясь к хозяйке. – Вы всегда жили здесь?

– Да, – живо отвечала мисс Уйди, – я родилась в этом доме, так же как и мой отец. А вот мама – чужачка, она родом из Мэрсхеда.

– Это соседний поселок, – вмешалась миссис Сороугуд, передавая Табби пустую тарелку. – Мой муж тоже был не из местных – из Кредитона, что по ту сторону болота. Он скончался пару лет назад.

– Я тоже родом отсюда, – набралась смелости мисс Пайн, – как и мои родители.

Это была миниатюрная старая женщина с нервными руками, морщинистым темным лицом и напряженным взглядом черных глаз. В своем маленьком коттедже она занимала две комнаты, а две другие сдавала постояльцам.

– Мы все большие друзья, – вдруг подала голос миссис Уйди из своего закутка у камина. – Как давно мы знакомы, мисс Пайн?

– Пятьдесят один год, миссис Уйди. Мы познакомились в тот самый день, когда вы приехали в Уикерли, чтобы выйти замуж за мистера Уйди.

Миссис Сороугуд расчувствовалась:

– О да, все мы большие друзья, все четверо, и малышка Джессика, как мы привыкли говорить.

Мисс Уйди наклонила голову в знак согласия.

– Раза три в неделю – не реже – мы встречаемся у одной из нас дома в любую погоду. Мы пьем чай или вышиваем, а то и попросту малость сплетничаем. Не припомню, чтобы мы пропустили хоть вечер за последние десять лет.

– Как же, мы пропустили третье и пятое февраля в пятьдесят втором, – робко поправила мисс Пайн. – Вы разве забыли? У Джесси был грипп, и мы побоялись заразиться.

Дамы закивали и приглушенно засмеялись. Их симпатия друг к другу бросалась в глаза. Одно только забыла упомянуть миссис Сороугуд, отметил про себя Кристи: все четверо были бедны, как церковные мыши; они едва сводили концы с концами благодаря минимальным доходам и помощи дальних родственников. Но хорошие манеры, гордость и яростное стремление отстоять свою независимость не позволяли им обсуждать во время вечерних встреч одну тему, не затронутую за все эти годы ни разу: деньги.

– Собираетесь ли вы что-либо обновлять в Линтон-холле? – вмешалась Онория.

Она чувствовала себя задетой и требовала внимания.

– Лорд д’Обрэ – то есть отец молодого лорда – приглашал нас с папой к чаю на прошлое Рождество, – продолжала она, обводя комнату самодовольным взглядом, поскольку никто из присутствующих, за исключением преподобного Моррелла, не мог бы похвалиться таким приглашением. – Я только хочу сказать, что не могла не заметить, как… как…

Здесь она замялась, потому что до нее дошло наконец осознание собственной бестактности.

– … Как там все страшно запущено, – невозмутимо закончила Энни. – Действительно, домашний уют, определенно не входил в круг основных интересов виконта. Мы с мужем тоже пока что не обсуждали какие-либо изменения в доме. Да и мистер Холиок сказал мне, что есть множество вещей более неотложных, чем дом.

Тут уж мэр Вэнстоун решил, что настал подходящий момент донести до нее свои соображения о том, что в первую очередь следует предпринять для улучшения и дальнейшего налаживания жизни в округе. Пока он разглагольствовал, Кристи украдкой разглядывал Энни, пытаясь понять, что же его так в ней интригует. От Джеффри он знал, что большую часть своей жизни она провела в Италии, где ее отец вел скромное существование небогатого художника. Между тем, акцент у нее был чисто британским, как, впрочем, и нежный румянец, появившийся сразу, как только сошла городская бледность. Но все остальное в ней было подчеркнуто иностранным, начиная с одежды и кончая прической, не говоря уж о совершенно неанглийской манере слушать – настороженной, цепкой, без намека на показной интерес или притворную застенчивость. Она одевалась вполне респектабельно, но ее костюмы казались ему какими-то странными, немного экстравагантными. Совсем иначе представлял он себе манеру одеваться теперешних лондонских модников. Она же носила неброские туалеты с бесшабашным щегольством, которое, по мнению Кристи – пусть и наивному, – было характерно для обедневшей континентальной богемы. По этим и многим другим соображениям ее образ в сознании Кристи никак не совпадал с образом женщины, на которой – при каких бы то ни было обстоятельствах – мог жениться такой человек, как Джеффри.