Цветы для миссис Харрис

Paul Gallico

MRS HARRIS GOES TO PARIS

MRS HARRIS GOES TO PARIS: © Mathemata Anstalt, 1958 © Трауберг Н. Л., наследники, перевод, 2024.

© Livebook Publishing LTD, 2024

Глава первая

Маленькая худенькая женщина с яблочно-красными щеками, пегими волосами и умными до вредности глазками прижалась носом к иллюминатору самолета, летевшего из Лондона в Париж. Она волновалась, но не боялась, зная, что теперь с ней ничего не случится. Это знают всегда те, кто спешит к своей мечте.

Одета она была в потертый коричневый костюм и рукой в бурой перчатке прижимала к груди коричневую сумку из искусственной кожи. И правильно делала: там лежали не только десять фунтов, которые можно было вывозить из Британии, и не только обратный билет, но и 1400 долларов, толстая пачка, перехваченная резинкой. Поэтическая душа проявилась в одной лишь шляпе – зеленой, соломенной, с розовой розой, колебавшейся вместе с самолетом. Любая жительница Лондона сразу признала бы в ней приходящую уборщицу и, что главное, не ошиблась бы.

В списке пассажиров она значилась как Ада Харрис, Лондон, Баттерси, Уиллис-Гарденз, дом пять. Была она вдовой и прибирала у чужих людей на обочине вполне фешенебельных кварталов Итон-сквера и Белгравии.

До этого волшебного полета она жила скучно, разве что иногда ходила в кино, в паб на углу и совсем уж редко – в мюзик-холл.

Окружали ее (а было ей за пятьдесят) сор, беспорядок, запустенье. Не раз, а полдюжины раз на дню открывала она своим ключом чужие двери, чтобы снова увидеть горы грязной посуды, неприбранные постели, разбросанную одежду, мокрые полотенца на полу в ванной, пыль на столах и зеркалах, полные пепельницы – словом, все то, что эти свиньи, люди, оставляют, уходя утром из дома.

Миссис Харрис наводила порядок, этим она жила, едва сводя концы с концами. Но, как у многих уборщиц, было тут и другое – творчество, и она им гордилась. Она входила в хлев, оставляла сверкающие чистотой комнаты. Ее не волновало, что завтра там снова будет хлев. За свои три шиллинга в час она снова наведет порядок. Так жила, так работала одна из тридцати пассажирок парижского самолета.

Зеленая и коричневая карта Англии сменилась неверной синевой Ла-Манша, домики и фермы – кораблями, и миссис Харрис впервые поняла, что сейчас окажется в чужой стране, среди чужих людей, про которых известно, что они бесстыжие, наглые, едят улиток и лягушек и режут трупы. Она и сейчас не испугалась – лондонские поденщицы не ведают страха, – но насторожилась, того и гляди проведут. Без Парижа ей не обойтись, но надо держаться подальше от французов.

Настоящий английский стюард подал ей настоящий английский завтрак и не взял денег. Потом она снова прижала нос к оконцу, сумку – к груди. Стюард, проходя мимо, сказал ей:

– Эйфелева башня вон там, справа.

– Ой ты господи! – тихо сказала она, увидев иглу над мешаниной труб и крыш. – Не такая уж она большая.

Примерно через минуту самолет аккуратно опустился на асфальт французского аэродрома. Миссис Харрис торжествовала. Не оправдались пророчества подруги, миссис Баттерфилд, – они не взорвались в небе, не утонули в море. Наверное, Париж не такой уж страшный, но теперь надо быть поосторожней – и чувства эти укрепились, пока она ехала в автобусе до аэровокзала по странным улицам, окаймленным домами и лавками, на которых висели непонятные вывески.

В аэровокзале английский служащий посмотрел на шляпу, на сумку, на разношенные туфли, на пронзительные глазки и подумал: «Ну и ну, приходящая уборщица! Неужели в Лондоне нет работы?»

Он заглянул в список, коснулся фуражки и спросил:

– Не могу ли помочь, миссис Харрис?

Умные глазки не заметили в нем особого бесстыдства. Как ни странно, он выглядел совсем как англичанин. И она спросила:

– Вы тут говорите по-английски?

– Как не говорить, – отвечал он. – Я англичанин. Но здесь многие говорят, вы не потеряетесь. Вижу, вы летите с нами в двадцать три ноль-ноль. Куда вы хотите отправиться?

Миссис Харрис прикинула, сколько можно открыть чужому, и твердо ответила:

– Возьму такси. Деньги есть.

– Прекрасно, – сказал он. – Обменяйте их лучше на франки. В одном фунте их примерно тысяча.

В bureau de change[1] несколько фунтовых бумажек превратились в кучу грязных синеватых билетов с цифрой 1000 и горсть алюминиевых стофранковых монет.

Она возмутилась:

– Да это фишки какие-то!

Служитель улыбнулся:

– Если хотите, но делает их правительство, – и повел ее сквозь толпу и посадил в такси. – Какой адрес назвать?

– К Диору, – ответила миссис Харрис спокойно и сдержанно, как герцогиня. – В модный дом «Кристиан Диор».

Служитель ушам своим не поверил.

– Простите, мэм?

– К Диору, сказано вам!

Он знал, что это сказано, но никак не мог понять, что нужно лондонской уборщице в самом элегантном доме мира.

– Что ж вы? – сурово спросила миссис Харрис. – Разве леди не может купить себе платье?

Потрясенный служитель сказал шоферу по-французски:

– Отвезите мадам к Диору, на авеню Монтень. Возьмете лишнее су – здесь стоять не будете.

Когда машина уехала, он пошел в здание, понимая, что теперь уже ничему не удивится.

Сидя в такси, миссис Харрис, ликуя, думала о Лондоне и жалела, что миссис Баттерфилд ее не видит.

Клиенты у нее были примерно одни и те же, причем она могла отказать им, они ей – нет. У одних она убирала каждый день, у других – три раза в неделю. Работала она часов по десять, с восьми до шести, а в субботу – полдня, у самых любимых. На все времени не хватит, и она ограничила свои действия Итоном и Белгравией. Приехав туда, она проворно перебегала с квартиры на квартиру.

Жил там майор Уоллес, холостяк, которого она баловала, живо интересуясь его сердечными делами.

Любила она и миссис Шрайбер, жену американского кинопредставителя, за ее сердечность и доброту. Особенно – к ней самой.

Работала она и на леди Дант, чей муж обитал в поместье. Фотографии ее вечно помещали в журналах, там, где рассказывалось о балах и благотворительных базарах, – и миссис Харрис этим гордилась.

Нравилась ей и русская графиня Вышинская, за ее божественное безумие; и младший сын лорда с женой, у которых было много красивых вещей; и миссис Ффорд (через две «ф»), большая сплетница, и даже Памела Пенроз, мелкая актриса, люто боровшаяся за жизнь в обшарпанной квартирке.

Прибирала она у них сама, но в крайности звала на помощь свою подругу, миссис Вайолет Баттерфилд, вдову, в отличие от нее склонную к пессимизму.

Отличалась миссис Баттерфилд и корпулентностью. Клиенты у нее были свои, к счастью – по соседству. Но подруги охотно помогали друг другу. Если одна сляжет, другая ухитрялась обслужить всех, чтобы никто не сердился. Миссис Харрис редко болела, но тут же звонила своим и говорила: «Вы не беспокойтесь, миссис Баттерфилд вас не оставит, а я к завтрему встану». Уборщицы были очень разные, но дружили крепко и всегда помогали одна другой. Одно слово, дружба! Миссис Харрис жила в доме пять, миссис Баттерфилд – в доме семь, и редкий день они не встречались, чтобы поделиться новостями.

Такси переехало большую реку, которую наша героиня уже видела с воздуха, но сейчас она была не синяя, а серая. На мосту шофер поругался с другим шофером. Они жутко орали, она их не понимала, но догадывалась, что они говорят, и блаженно улыбалась, вспоминая вопли Памелы Пенроз, когда та узнала об ее отъезде. Пришлось особо попросить миссис Баттерфилд, чтобы та о ней не забывала.

Как ни странно, склочную мисс Пенроз она любила больше всех.

Звали ее Салли Снайт (миссис Харрис увидела имя на конверте), была она маленькой, белокурой, с поджатыми губами и странным взором, видевшим лишь ее самое. Квартирка ее была переделана из конюшни, и царил там дикий хаос. Фигура у нее была хорошая, ножки – маленькие, и она (без особого успеха) ступала ими по трупам. Она сделала бы что угодно ради карьеры, но до сей поры провела два года среди эстрадных герлс, снялась в двух-трех маленьких ролях и несколько раз появилась в телевизоре. Отличалась она низостью, себялюбием, бессердечием, склочностью и на редкость плохими манерами.

Казалось бы, все это должно было отвращать миссис Харрис, которая, разочаровавшись в клиенте, просто бросала ключ в почтовый ящик. Как многие ее коллеги, она могла работать, если ей нравился клиент или его дом.

Но именно потому, что она видела насквозь мисс Памелу, она и привязалась к ней, понимая, как жадно и жалко хочет эта девица хоть кем-то стать. Она понимала это чувство, но сама не испытывала его, пока не отправилась в Париж. Они похожи, хотя у миссис Харрис, собственно, не совсем такая мечта. И билась она не ради себя – когда лет двадцать назад умер муж, не оставив ей ни гроша, выхода у нее не было.

На миссис Харрис не действовали ни деньги, ни связи, ни титулы, но ее трогала прелесть сцены или кино. Она не знала, что мисс Пенроз – не только плохой человек, но и плохая актриса. Она уважала ее одинокую борьбу, подбадривала ее, терпела и мирилась с тем, чего не вынесла бы ни от кого.

Такси выехало на широкую улицу, окаймленную красивыми домами, но миссис Харрис было не до архитектуры.

– Далеко еще? – крикнула она, на что шофер выпустил руль, помахал руками и покричал на нее.

Она ничего не поняла, но он улыбался из-под моржовых усов, и она не обеспокоилась. Когда они, наконец, доехали, она размышляла о странной цепи событий, приведших ее сюда.

Глава вторая

Все началось несколько лет назад, в тот день, когда миссис Харрис открыла шкаф леди Дант, чтобы прибрать там, и увидела два платья: кремовое из кружев и шифона, и алое, из тафты. Она онемела, ибо еще никогда не видела такой красоты.

До сих пор ее тяга к прекрасному выражалась в цветах. У нее все цвело и росло под рукой, она могла вырастить что угодно. За окнами были два ящика с геранью, в комнате – герань в горшочке, или гиацинт, или тюльпан, купленный на сэкономленный шиллинг.

Те, у кого она убирала, иногда дарили ей привядшие цветы, и она их выхаживала, а раза два в году, особенно весной, покупала горшочек первоцвета, анемонов, анютиных глазок. Именно из-за цветов она не жаловалась на жизнь. К ним возвращалась она вечером, они привечали ее утром.

Но сейчас, перед открытым шкафом, она созерцала иную красоту – рукотворную, созданную как бы нарочно для женского сердца. Тут и пала она ее жертвой, тут и захотела такое платье.

В этом не было никакого смысла – где и когда ей это носить? Но, будучи женщиной, она смысла и не искала. Она тянулась к красоте, как младенец – к яркой игрушке. Она еще не знала, как сильна эта тяга, только смотрела и смотрела, опираясь на швабру, в чаплинских ботинках, грязной спецовке, распатланная и усталая.

Такой и застала ее леди Дант, выйдя из кабинета. «О, мои платья! – вскричала она и, заметив, как смотрит на них миссис Харрис, прибавила: – Нравятся они вам? Никак не решу, какое сегодня надеть».

Миссис Харрис едва понимала, что она говорит, и глядела на дивные платья как на живые существа.

– Ох, – простонала она наконец, – красота-то какая! А сто́ят, наверное…

Леди Дант не устояла перед искушением. Нелегко удивить лондонских уборщиц, они люди трезвые. Свою уборщицу леди Дант побаивалась, и вот она может отыграться. Мило засмеявшись, она сказала:

– Да, сто́ят они немало. Вот это, ivore[2], – триста пятьдесят фунтов, а красное, ravissant[3], – на сто фунтов больше. Я все-гда покупаю у Диора. Тогда не прогадаешь.

– Четыреста пятьдесят… – выговорила миссис Харрис. – Где же взять столько денег?

Она понимала в парижских модах, смотрела старые модные журналы, слышала о Шанель, Баленсиаге, Карпантье, Ланвен и Диоре. И последнее из этих имен пронзило тоскующую по красоте душу.

Одно дело – фотографии в «Вог» или «Элль» – у них нет души; и совсем другое – запах и прикосновение живых созданий, где каждый умный стежок возжигает пламя любви.

Она и не заметила, что уже как бы и решила купить платье – ведь она сказала «Откуда достать?», а не «Как люди достают?». Ответа на это не было, вернее – ответ был один: выиграть.

Леди Дант была польщена восторгом своей уборщицы и даже вынула платья, чтобы та ими полюбовалась. Чистые от мыла и порошков руки потрогали тафту и кружево благоговейно, словно это – святой Грааль.

– Нет, красота какая… – шептала она.

Леди Дант не знала, что на Земле, а потом и на небе ей хотелось одного – платья от Диора.

Смущенно улыбаясь, баронесса закрыла шкаф, но ей не было дано скрыть от уборщицы высшую красоту и высшее совершенство. Обе они были женщины, и миссис Харрис хотела больше всего на свете такое самое платье.

Она была не глупа. Она и не думала его носить. Что-что, а место свое она знала. В мире труда, освещенном свободой, было не до роскоши. Ей хотелось просто держать его в шкафу, знать, что оно ее ждет, трогать его, владеть им, словно все, что недодали ей происхождение, бедность, судьба, восполнит это чудо красоты. Казалось бы, чем хуже бриллиант, но она их не любила, они какие-то бесцветные. Она знала, что мечта ее нелепа, но ничего поделать не могла.

Вечером, когда сквозь густой туман сочился дождь, она сидела в уютной кухоньке миссис Баттерфилд, готовя купоны к футбольной лотерее. Они давно тратили на это интересное дело три пенса в неделю – дешевле и не купишь азарта, ожидания, тревоги. Когда купон был заполнен и брошен в ящик, он воплощал богатство, до тех самых пор, пока газета не приносила разочарования, хотя, по чести, они и не надеялись выиграть. Как-то миссис Харрис достались тридцать шиллингов, к миссис Баттерфилд раз-другой вернулись ее деньги – и все.

Не разбираясь в футболе и не следя за ним, они писали цифры, как бог на душу положит. Обычно миссис Харрис застывала с карандашом над строчкой и ждала озарения. Ей казалось, что удачу можно ощутить, поймать, но этого не бывало, и она писала что придется. Но сейчас, над чашкой горячего чая, она и впрямь что-то почувствовала. Подняв карандаш над словами «“Астон Вилла” против “Болтон Уондерерс”», она сказала подруге:

– А вот это – на мое платье.

– На что? – рассеяно спросила Вайолет, тоже склонная к трансу.

– На платье от Диора, – пояснила Ада и твердо, уверенно добавила: – Надо будет купить.

– Это где? – с неохотой выходя из транса, спросила ее подруга. – В универмаге что-то новое?

– Ну прям! – сказала миссис Харрис. – Ты, может, про Диора не слышала?

– Да вроде бы нет, – виновато ответила миссис Баттерфилд.

– Самый лучший магазин, – сообщила Ада. – Он в Париже. Платья там по четыреста пятьдесят фунтов.

Подбородки у Вайолет вдвинулись друг в друга, как дорожные чашки.

– Ты в себе? – сказала она. – Это фунтов!

– У леди Дант, – сказала Ада, – висит два платья в шкафу. Она их наденет сегодня на бал. В жизни таких не видела, – она понизила голос: – У королевы и то нету, – и снова громче: – А у меня будут.

Оправившись от шока, Вайолет обрела привычный пессимизм.

– А где ж ты деньги возьмешь? – спросила она.

– Вот тут, – отвечала Ада, уверенно выводя слова на купоне.

Это подруга ее понимала, ей самой надо было много купить, если она выиграет. Но было что и возразить.

– Такие платья не про нас, – сказала она.

– Про нас, не про нас, – вскипела Ада, – а красивей их нету! Куплю, и все.

– Что ж ты с ним делать будешь? – не уступала Вайолет.

Об этом ее подруга толком не думала, и ответила только:

– А ничего. Просто оно у меня будет.

И ни секунды не сомневаясь, словно пальцы пишут сами, она заполнила, строчку за строчкой, весь бланк, а потом сказала: «Ну вот».

– Дай тебе Бог, – сказала Вайолет, зачарованно глядя на все эти действия.

О своем бланке она почти забыла.

Не отойдя от экстаза, миссис Харрис хрипло промолвила:

– Пошлем скорее, пока счастье не ушло.

Они надели пальто, замотали шарфы и пошли сквозь дождь и туман к красному ящику, тускло горевшему под фонарем на углу. Миссис Харрис поцеловала конверт, прошептала: «На платье» и бросила письмо в щелку. Миссис Баттерфилд обошлась без таких сказочных действий. «Ничего не жди – и не расстроишься», – сказала она, и они вернулись пить чай.

Глава третья

Потрясающее открытие сделала через неделю не миссис Харрис, а миссис Баттерфилд, которая ворвалась в кухоньку подруги, едва лепеча и чуть не лопаясь от удара.

– А-а-а-а-да! – произнесла она. – Е-е-е-е-есть!

Миссис Харрис гладила рубашки майора (одна из форм баловства) и, не поднимая головы, сказала:

– Ну, тише, тише! Что там у тебя есть?

Пыхтя и сопя, как бегемот, миссис Баттерфилд молча взмахнула газетой.

Миссис Харрис не сразу ее поняла, ибо, вручив удачу судьбе, она об этом забыла. Только когда подруге удалось просипеть: «Выиграла…» – она уронила утюг и закричала: «Платье!» – а потом обняла корпулентную вестницу, и они, словно девочки, закружились по кухне.

Чтобы не разочароваться, они присели, проверили цифру за цифрой – все сошлось. Миссис Харрис ошиблась только два раза. Выигрыш будет огромный, может, и главный, смотря по тому, многие ли ее обскакали.

Одно было ясно: деньги на платье есть, ведь это же двенадцать из четырнадцати! Однако придется потерпеть до среды, пока узнаешь что и как.

– Все, что останется, – тебе, – сказала Ада толстой подруге в порыве нежной любви, и не лгала.

Она так и видела, как идет там, у них, по этому Диору, а служащие наперебой угождают ей. Сумка распухла от денег; она осматривает платье за платьем – бархат, вельвет, атлас, тафту, парчу – и изрекает наконец: «Вот это!»

Но при всем своем оптимизме она подозревала, что не все пройдет так гладко. Захотеть ненужную, прекрасную вещь, выиграть в лотерею и купить, что решила, – нет, это бывает только в книгах.

А все же бывает и в жизни. Что ж, подождем до среды… Как-никак, а платье она купит, хоть бы и на все деньги. Главная премия тянула и на сто пятьдесят тысяч.

В среду утром пришла телеграмма. Из любви к подруге она не открыла ее, пока не оделась и не пошла к ней, а та, опустившись в кресло, стала обмахиваться фартуком, крича:

– Открой ты ее, а то я умру!

Дрожащими пальцами миссис Харрис открыла конверт и развернула послание. Оно сообщало, что ее выигрыш – сто два фунта, семь шиллингов, девять с половиной пенсов. Тщетно подруга, как друзья Иова, утешала: «Спасибо, что не хуже, и то хлеб!» – она онемела от разочарования, хотя и знала, что в жизни всегда так.

Что же это? Из списка выигравших, полученного через день-другой, все стало ясно: никто не угадал 14 цифр, даже 13, но 12 угадали многие, и сумму разделили на всех.

Конечно, сто два фунта, семь шиллингов, девять с половиной пенсов – не что-нибудь, и все же по ночам миссис Харрис просыпалась от горя и не сразу вспоминала почему.

Справившись с собой, она подумала было, что забудет о платье и накупит всяких хороших вещей, – но нет. Мечта не утихла. Просыпалась она утром, но все – с горя, словно забыла во сне, чего лишилась, а теперь придется вспомнить. И она вспоминала: платье, это платье, которого у нее уже никогда не будет.

Вечером же, напившись с подругой чаю, она брала грелку, укрывалась получше и безуспешно старалась думать о чем-нибудь другом: о новой барышне майора Уоллеса, которую он выдавал за племянницу из Южной Африки (все они были племянницы, воспитанницы, секретарши), или о последнем чудачестве графини Вышинской, которая пристрастилась к трубке. Она пыталась вспомнить, как ругалась мисс Памела, когда она разбила пепельницу – все зря. Лежа в темноте, она созерцала платье от Диора.

В слабом свете фонаря она видела, как оно висит в шкафу. Цвет и ткань менялись: то это была золотая парча, то алый атлас, то белое кружево. Но всегда они воплощали совершенную красоту.

Те, первые, исчезли из шкафа леди Дант (позже она увидела в «Татлере» эту даму в ravissant). Но ей и не нужно было их видеть. От тоски она плакала перед сном и видела мерзкие сны.

И вот, однажды ночью, недели через две, мысли ее изменились. Вспоминая вечер, когда они заполняли билеты, она подумала, что да, вышло хуже, но все же не очень плохо. Сто фунтов есть, нет, больше, сто два, семь шиллингов, девять с половиной пенсов.

Что же значит эта нелепая сумма? Мир ее был переполнен знамениями, знаками, вестями. Не хватает трехсот пятидесяти фунтов. Но нет! В новом озарении она присела на постели. На два фунта, семь шиллингов, девять с половиной пенсов меньше.

Смотришь – а там и две сотни, а уж там – и три.

– То-то и оно, – вслух сказала она. – Скоплю, хоть бы жизнь на это ушла.

Она встала, взяла карандаш и принялась за подсчеты.

Если бы платье стоило фунтов пятьдесят, она бы, наверное, оставила это дело, но самая чудовищность суммы околдовала ее. Почему хотят женщины шиншиллу, или соболя, или бриллианты, или самые дорогие духи, дома, рестораны? Наверное, такие дорогие вещи как бы подтверждают твою ценность и женственность. Миссис Харрис чувствовала, что платье за четыреста пятьдесят фунтов лучше всего на свете. И карандаш легко забегал по бумаге.

Зарабатывала она три шиллинга в час. Работала по десять часов, шесть дней в неделю, пятьдесят две недели в год. Высунув язык, она множила, вычитала, и получила 468 фунтов в год, то есть точную цену платья и дороги.

Тогда она принялась за другую колонку – налоги, еда, лекарства, туфли, то да се. Выходило, что придется экономить не меньше двух лет, если не будет неожиданного дохода. «Что ж, накоплю», – сказала она и выключила свет. Заснула она мирно, как ребенок, и проснулась не от горя, а от радости.

Когда вечером, после восьми, явилась Вайолет и удивилась, что она еще не в пальто, Ада изучала проспект под названием: «Как экономить в свободное время».

– Мы опоздаем, – сказала гостья.

– А я никуда не пойду, – ответила хозяйка.

– В кино не пойдешь? – удивилась Вайолет. – Это ж Мэрилин Монро!

– Не могу. Экономлю, – сказала Ада.

– Ой ты господи! – снова удивилась гостья. – С чего это?

– На платье от Диора, – ответила миссис Харрис.

– Нет, ты спятила! – вскричала подруга. – Оно же стоит полтысячи!

– Сотня уже есть, – сказала героиня, – и два фунта, семь шиллингов, девять с половиной пенсов. Остальное накоплю.

Подбородки миссис Баттерфилд затряслись от восторга.

– Да, – сказала она, – характер у тебя есть. Я бы так в жизни не смогла. Вот что, идем, я за тебя заплачу.

– Не могу, – сказала неумолимая миссис Харрис, – я тебе не отдам.

Миссис Баттерфилд тяжело вздохнула и стала раздеваться.

– Что нам эта Мэрилин! – сказала она. – Можно и чайку попить. Слыхала, лорда Клеппера опять арестовали? Дела-а… Я у его племянника убираю. Хороший мальчик. Не то что дядя.

Миссис Харрис приняла жертву, но виновато взглянула на чайницу. Скоро она будет пуста. Эта статья расходов тоже вычеркнута.

Так началась долгая пора экономии и лишений, которая ничуть не огорчала миссис Харрис, расстраивало только одно – теперь она не покупала цветов.

Она не покупала ни сигарет (все ж утешение), ни джина. Она ходила пешком и дыры в подошвах заклеивала клейкой лентой. Она отказалась от газет и черпала новости из мусорных корзин. Она мало ела и не покупала одежды. Она бы вконец отощала, если бы миссис Шрайбер, по доброте, не подкармливала ее. Теперь она не отказывалась.

В кино и в паб она не ходила и не пила чаю, разве что принесет верная Вайолет. Она портила глаза ночной работой, вшивая молнии в дешевые блузки. Не жалела она только трех пенсов на лотерею, но молния не ударяет дважды в одно место.

Миссис Баттерфилд упорно полагала, что выше себя не прыгнешь и предостерегала от беды, но восхищалась твердостью и мужеством подруги, помогала ей как могла и, конечно, хранила тайну, ибо никто другой не должен был ничего знать.

Глава четвертая

Как-то летом миссис Харрис пришла к миссис Баттерфилд. Щеки ее горели, глазки сверкали. Она собралась на собачьи гонки и пришла за подругой.

– Что ж, это неплохо, – сказала Вайолет. – Пойдем, пойдем. Деньги поставишь?