- -
- 100%
- +
Глава 1
Вода, закручиваясь, облизывая желтый кафель, всасывается в отверстие слива и исчезает. Её путь лежит по трубам вниз, сквозь многочисленные изгибы и заслонки, вдоль покрытых жиром и ржавчиной стен.
Путь воды внизу, там, подо мной, лишен волшебства и магии, какой обладает наверху, здесь, в ванной.
Кафель раковины на самом деле белый. Ослепительно белый. В этом легко убедиться днем, когда можно везде выключить свет и открыть дверь, впустив солнечные лучи. Они неохотно проникают сквозь стены квартиры, но если сдвинуть немного в сторону дверцу шкафа-купе, возвышающегося в гостиной до самого потолка, и распахнуть дверь ванной, то их зеркала создадут иллюзию развеянного мрака. И тогда получится разглядеть истинную белизну кафеля.
Но стоит только щелкнуть выключателем, как кафель становится желтым. Возможно сменить лампу на иную. Станет не так уютно, но кафель все равно никогда не превратится в такой белый, каким видится нам при свете естественном.
Меня это не расстраивает. Желтый электрический свет напоминает мне солнце. Он теплый, действительно уютный, пусть и красит наш кафель в желтый. Стоит пустить горячую воду, как в ванной становится тепло, и ощущаешь себя, как на пляже.
Никогда я не был на пляже, но могу об этом мечтать, глядя на воду, и на ракушку, что стоит на краю умывальника – иногда я прижимаю её к уху и слушаю шум моря.
Но больше всего я люблю слушать голоса воды. Закручиваясь в раковине, стекая вниз, вода говорит. Голоса плетутся и вьются надо мной, отражаясь от кафельных же стен. Думаю, вы тоже их слышите, когда включаете воду – редко ли, всегда ли – но слышите. И если так, то наверняка заметили: если менять температуру воды, то голоса тоже станут меняться.
Одни голоса будут нашептывать вам сказки. Другие злобно шипеть на незнакомых вам языках, но отравляя ядом. Каждый из нас в голосах воды находит свое. Исходящее из глубин собственной души – каких бы масок мы не носили, кем бы не притворялись, и кем бы ни были на самом деле.
Одни слышат прекрасные стихи и голос веселого ветра, со стрекотанием насекомых и пением птиц. Вторые – хор ангелов. Но всегда находятся третьи, кто не слышит ничего, кроме холодного, источающего кислоту, шепота, вгрызающегося в мозг. И кто знает, куда толкают нас эти голоса? Ведь даже пение ангелов способно завести совсем не туда, куда, как нам кажется, нас зовут.
Голоса остаются лишь голосами. Истины они не обещают. Голоса только и только рассказывают. А мы сами слышим в них то, чего желаем услышать.
Я люблю слушать голоса воды. И наблюдать за исчезающей в сливе водой.
Главное, не смотреть в этот момент в зеркало. Когда вода плетет волшебство своей поэзии, в зеркале можно разглядеть совсем не себя.
***
Плохо, когда ноги совсем не слушаются. Но я привык. За всю мою недолгую жизнь они ни разу ничего не сделали по моей воле.
И никакая лечебная физкультура тут не помогает. Все, на что она оказалась способна за тринадцать лет – научить меня сидеть без поддержки ремней.
Иногда мне кажется, что у врачей есть специальный предмет в институте, где их учат скорбно разводить руками. За успехи в этом предмете им ставят оценки, и они обязательно сдают экзамены. Те, кто натянул не более чем на тройку, идут в патологоанатомы, окулисты и заведующие отделениями.
Врачи, которые меня наблюдают – сплошь отличники. А потому скорбно разводить руками умеют прекрасно.
Кожа моих ног отлично чувствует температуру воды. Однако я пролежал в горячей воде слишком долго, и мышцы совсем расслабились. А когда они расслабляются, я становлюсь ещё менее транспортабельным, чем «обычно».
Я пытаюсь подтянуться на руках и пересесть на специальный, жестко закрепленный к полу, стул – чтобы затем переложить из ванны на пол свои ноги. Но у меня ничего не получается, и я только раз за разом плюхаюсь обратно в воду, подымая тучи брызг и заливая и без того мокрый пол в ванной.
Звать на помощь унизительно. Альтернатива – только утопиться. Но утопление совсем не тот способ избавить себя от страданий, о котором я иногда подумываю. Остается только один выход.
– Мама! Мам!
Входит мама, и мы вдвоем выволакиваем меня из ванны и обтираем полотенцем.
Я активно участвую только в последнем. Мой вес едва доходит до тридцати килограмм, и справиться со мной не составляет никакого труда.
Моя мама высокая. И красивая – как, наверное, красивы все мамы. Ей немного за сорок. В её волосах уже проглядывают серебряные нити. Сейчас её волосы собраны в аккуратный пучок на затылке – впрочем, как и всегда. За всю свою жизнь я не видел, чтобы мама хоть раз их распустила.
Абсолютно не понимаю, в кого я уродился таким маленьким. По сравнению с отцом мама смотрится совсем миниатюрной – он выше её на полторы головы, а ведь она превосходит ростом большинство мужчин.
– Извини, мам. Ты же знаешь, иногда у меня получается.
Пару раз действительно получилось. Не больше.
– Я знаю, – она целует меня в лоб. – Ты молодец. Поехали на кухню, завтрак уже давно на столе, а ты все плещешься, словно тюлень.
– Передвигаюсь примерно также, – шучу я. – Папа ещё не вернулся?
– Позвонил, сказал, что раньше ужина его ждать не стоит. Зато завтра он весь день дома.
– Ага, и снова будет сидеть в своем кабинете, и писать, – ворчу я.
– Работа у него такая, зайчонок, – мама легонько щелкает меня по носу. – А у тебя много на сегодня уроков?
Терпеть не могу её «зайчонок». Мне уже тринадцать лет. Я не любил это прозвище в семь, тем более ненавижу сейчас. Мама прекрасно это знает, но любит меня поддразнивать.
– Сегодня суббота. Никаких уроков, мам.
Мама не возражает.
На коляске она отвозит меня в кухню, к столу. Завтрак и вправду накрыт. Яичница, творожная паста и протеиновый коктейль, который я люблю ещё меньше «зайчонка». Иногда мне украдкой удается его вылить, но чаще приходится все же пить, под осуждающим маминым взглядом.
– Погляди, какое солнце на улице! Мам, а можно мы погуляем сегодня, с Демом?
Мама еле заметно морщится. Моего друга Дема она не жалует. Она не говорит об этом открыто, но я хорошо вижу. Причины неприязни мне непонятны – Дем всегда с мамой вежлив и тих, и с удовольствием возится со мной на улице. Старше меня лишь на год, он мой единственный друг.
На месте мамы кто другой бы только радовался, что у её сына-инвалида есть закадычный товарищ. А она почему-то совсем не рада.
Мы читаем краткую молитву, и я завтракаю, поглядывая в окошко. Моя пища полезна и благословлена. А значит, полезна вдвойне.
Но ног моих все равно не лечит.
***
Большинство инвалидов циничны. Я ощутил это на себе. Дважды меня отправляли на лето в специальный лагерь, для таких, как я. Это было мерзко и отвратно. Думаете, если дети – инвалиды, и если у них не слушаются ноги или руки, то они все добрые и готовы дружить друг с другом?
Ничего подобного.
Все те же драки – просто неуклюжие; все те же подначки и шуточки – ещё более злые. Язык-то у всех работает. К тому же я «отличник», что означает лучший выбор жертвы для «шалостей», как их называют воспитатели.
На третий год я уперся, и сказал, что лучше умру, чем куда-либо поеду. Мама, впрочем, не стала меня слушать. Началось обычное, грустное и, вместе с тем, обидное зрелище.
Кратко его суть можно охарактеризовать так: мы устали за тобой присматривать, подумай о нас и пожалей.
А обо мне кто-нибудь подумал и пожалел?
Ведь нельзя же заботиться о человеке десять месяцев в году, а потом отправлять его на два месяца страдать. Чтобы следующие десять месяцев любить его снова. Или можно?
Глупость какая-то. Но, моя мама так не считает. Она называет необходимость детского летнего лагеря «со-ци-а-ли-за-ци-ей». Но почему тогда это лагерь для инвалидов? Или всю оставшуюся взрослую жизнь мне предрешено жить среди инвалидных колясок, одноруких и безногих коллег?
В общем, мама была настроена решительно. К счастью, папа её уговорил, и тем летом я никуда не поехал. Да и следующим тоже.
Дем появился в моей жизни тем самым летом, когда я отказался ехать в лагерь.
Мы всегда гуляли по улице с мамой. Старались прогуливаться каждый день, часа по полтора. Мне нравилось находиться на свежем воздухе, глядеть на прохожих, на машины – особенно на автобусы, на яркие краски витрин.
Иногда мама возила меня в торговый центр, неподалеку от дома. Я катил по широким проходам, глядя на свое отражение в зеркалах, рассматривая манекены в яркой одежде.
Одежде и обуви, совсем ненужной для ребенка, неспособного ходить.
Сквозь витрины книжных магазинов я старался разглядеть обложки книг. Честное слово, я даже как-то попросил маму купить мне бинокль – чтобы интереснее было рассматривать окрестности, – но на самом деле я хотел рассматривать именно обложки книг. Увы, коляска не способна проехать по узким книжным проходам, и я никогда не мог поглядеть на книжки вблизи.
Пока не встретил Дема.
Вы можете возразить – а как же Интернет?
Тут есть трудности. Мои папа и мама – как бы это сказать правильно? – верующие люди. В смысле нет, они не фанатики. Они просто работают в Церкви. Самым настоящим образом работают. Папа имеет чин протоиерея. Это довольно высокий чин. Но занимается он написанием речей. Он готовит тексты для многих публичных православных лиц, которых вы видите в телевизоре. В том числе, для самого Владыки.
А мама заведует иконной лавкой при монастыре. Монастырь здесь же, рядом. Он один из самых больших в нашем городе. Мы могли бы жить на его территории, места там хватает. Но после моего рождения, когда стало ясно, чем я болею, родители решили снять городскую квартиру.
Впрочем, это не важно.
Несмотря на то, что мои родители служат Церкви, именем Господа нашего атмосфера квартиры отнюдь не пронизана. Ежевечернее семейное чтение вслух отрывков из Библии, разумеется, присутствует, но не более того.
Папа говорит, что я сам должен прийти к истинной вере, к её пониманию. Я соглашаюсь, но смысл Библии от меня пока ускользает. А потому, видимо, к вере я ещё не пришел. Мама с папой с этим согласны.
Тем не менее, несмотря на демократичность в вопросе веры, во всем остальном мое воспитание очень строгое – и никакого тебе Интернета, если он не требуется для учебы и подготовки к урокам. Я мог бы скачивать книги из Сети, но читать мне их не на чем. Даже мой сотовый телефон и тот самый обычный, с кнопками.
Наверное, поэтому у меня такое острое зрение – нечем его портить.
Мой книжный удел – серые от старости книги по биологии и географии (самые интересные), философии и математике (самые неинтересные), а также обширные сочинения на религиозную тему. Эти я читаю только в принудительном порядке – примерно по одной раз в три месяца.
Мне всегда хочется бегать, прыгать и скакать. Я не способен ни на первое, ни на второе, ни на третье. Что же мне остается? Родители завалили меня конструкторами и настольными играми. Но когда ты всегда один, никакие конструкторы или настольные игры не способны развеять одиночество.
Если бы не вера в Бога (даже при условии, что смысла книг об учении я не понимаю), даже не представляю, как бы я жил. Вера удивительно помогает в оптимизме. Ещё я очень просил Господа послать мне друга. Хотя бы одного.
И когда появился Дем, я стал молиться ещё усерднее. Благодарность так же важна, как и всякая надежда. Мне так кажется.
***
Однажды мама повезла меня на прогулку. Оставив меня снаружи, на тротуаре, сама она зашла в молочную лавку, предупредив, что это совсем ненадолго, и чтобы я никуда без нее не ездил. И пообещала купить сладкий питьевой йогурт.
Обычно мы почти все продукты берем с монастыря. Тем более молочные продукты. Но иногда и в магазине – если по каким-то причинам не удается приобрести их на работе.
Я уже привык, что меня оставляют на улице во время покупок. В этом нет ничего обидного или постыдного. Магазины совсем не предназначены для ребенка в инвалидной коляске. В них часто нет даже пандуса к дверям. А коляска весит почти столько же, сколько я сам, и поднять её вместе со мной по ступенькам один человек не сможет.
Поэтому я нисколько не расстроился, а достал бинокль, и принялся изучать витрину книжного магазина напротив. Это узкая улочка старой Москвы, движение здесь небольшое, и пешеходов, и машин. Обзор через бинокль мне ничто не перекрывало.
– Привет.
Я опустил бинокль.
Рядом с моей коляской стоял худой подросток, в серой невыразительной куртке и серых же брюках. Его узкое лицо было сплошь покрыто веснушками, а волосы были длинными и светлыми.
Так я познакомился с Демом.
***
По улице шелестел пакетами ветер. Пакеты – черные, синие, зеленые и грязно-белые, бог весть ещё какие – кружились стайками, гоняясь друг за другом и редкими прохожими.
Казалось, пакеты целиком и полностью вытеснили из московского воздуха голубей. Самих голубей это не заботило нисколько: они лениво клевали по асфальту мусор, и никуда лететь в такую жару не собирались.
Демьен остановился, вглядываясь в золотой крест колокольни. Её башня возвышалась над крышами домов старой Москвы. Сама по себе она ничем не выделялась из других колоколен других монастырей.
Рука в кармане привычно дернулась, пытаясь вырваться наружу и перекреститься, глядя на символ веры. Демьен подавил свое желание, тут же осознав, как легко ему это далось.
А ведь когда-то было трудно. Слишком часто – невозможно.
Он свернул к многоэтажке, набрал код подъезда, зашел внутрь и зашагал к лестнице. Он не любил лифты. Лишь с Рексом спускался внутри тесной металлической коробки, сплошь увешанной зеркалами.
Лифты он не любил не потому, что в них тесно и закрыто, сдавленно и удушливо. А именно из-за зеркал. В лифте его поджидали образы самого себя, безмолвные и услужливые, плоские и ненастоящие.
Они не пугали его. Он просто не любил на них смотреть.
На лестничной площадке Демьен остановился, раскачиваясь на носках и раздумывая. Он всегда так делал, собираясь подойти к дверям квартиры, где жил Рекс, и нажать кнопку звонка.
Он выглядел так, как выглядят подростки старших классов. Невыразительно, некрасиво, с треугольным узким лицом, где маленький рот и серая кожа, усыпанная веснушками, резко контрастировали с большими голубыми глазами и длинными волосами.
Из-за худобы его часто принимали за девушку. Тоже старшеклассницу.
Демьен прислушался. За дверями квартиры, где жил Рекс, звенели ключи. Значит, мама Рекса сейчас пойдет на работу. Она уже должна была уйти, но почему-то задержалась.
Сейчас она выйдет, и обязательно сама закроет дверь на ключ, не дожидаясь, пока Рекс запрется изнутри. Затем пройдет к лифту – высокая, прямая, в черной монашеской одежде.
И по пути обязательно заглянет сюда, на лестничную площадку.
Демьен попытался припомнить церковную иерархию и правила, регламентирующие жизнь духовенства. Но, не смог. Потому как толком никогда и не знал их раньше. Католики, христиане и баптисты для него не отличались друг от друга. И то, что казалось ему странным в семье Рекса, на самом деле странным могло не быть.
Да и какая разница? Лишь Рекс имел для него значение.
Открылась дверь. Вновь зазвенели ключи. Каблуки туфель, отмеряя уверенные шаги, двинулись к лифту.
И, разумеется, она остановилась и заглянула в приоткрытую дверь лестничной площадки.
Словно почувствовала стоящего там Демьена.
– Здравствуй, Демьен.
– Здравствуйте, Елена Сергеевна.
Он поздоровался тихо, опустив взгляд в пол. Длинные светлые волосы свесились ему на глаза.
– Почему ты стоишь здесь?
– Я только что поднялся по лестнице. Вы же знаете, я не люблю лифт.
Он смотрел в пол, сквозь свисающие на глаза пряди волос. Но кожей ощущал ее взгляд, требовательный, оценивающий.
Жесткий.
– Знаешь, Демьен… Я хочу поговорить с тобой.
– Да, конечно.
Он так и не поднял на неё взгляд.
– Скажи, сколько тебе лет, Демьен?
Она уже спрашивала об этом. Но Демьен терпеливо отвечает вновь.
– Четырнадцать.
Его голос тих, и больше похож на шепот. Он не улыбается, стараясь понравиться этой женщине. Понравиться ей невозможно.
– И ты учишься?
– Да. В частной школе.
– А чем занимаются твои родители?
– Работают в научном институте, в Королеве.
Это тоже старые вопросы. Высокую стройную женщину, одетую в рясу, раздражает, что она не может проверить списки учеников частной школы. Как и имена работников научно-исследовательского института.
Ей хочется, чтобы он лгал. Ложь – порок всех и каждого. Так она считает. И порок Демьена – в особенности.
Она недалека от правды.
– Ты хорошо учишься?
– Нет, не очень.
А вот это истинная правда. С такой правдой Демьена можно садить перед детектором лжи.
Вопрос за вопросом она подбирается к главному. Ибо ложь не самый худший порок, в котором она хотела бы его обвинить.
– И почему же ты, совершенно здоровый подросток, приезжаешь в такую даль играть с безногим инвалидом?
– У Рекса есть ноги, – вырывается у Демьена против его воли.
– Ты понял, что я имею в виду! – её голос начинает звенеть.
Демьен прикрывает глаза, всего на секунду. Секунды хватает для краткого видения: мать Рекса наотмашь бьет невысокую монахиню ладонью по лицу – за оплошность в иконной лавке.
С трудом, он отгоняет видение. Оно кажется ему важным, и связанным с Рексом. Но сейчас он гонит его прочь.
– Почему вы так меня не любите, Елена Сергеевна? – хочет спросить он.
Но, не спрашивает.
– И что это за собачья кличка – Рекс? У него ведь есть нормальное, человеческое имя!
Рекс не любит свое имя, хочет ответить ей Демьен. И вы это прекрасно знаете, Елена Сергеевна.
И вновь он молчит, не поднимая взгляд.
– И почему ты все время одет в одну и ту же одежду?
– Она разная, – возражает он. Возражает столь невыразительно, что это не возражение и вовсе. – Просто мне нравится серый цвет.
– И твои родители не покупают тебе ярких вещей? Они покупают только… это?
Она выплевывает слово «это» так, словно ей хочется раздавить его каблуком, размазав для верности по кафельной плитке.
Демьен даже удивляется. Настолько, что не выдерживает, и оглядывает себя.
Его одежда чистая, без пятен и неприятных запахов. Хорошая и добротная. Пусть серая и безликая.
Он пожимает плечами.
– Они покупают тот цвет, который мне нравится.
Она смотрит на него в упор. Будто пытается прочесть его мысли.
– Демьен, я хочу побеседовать с твоими родителями.
– Хорошо.
В это раз он встречает её взгляд, и видит в нем удивление.
– Мой отец позвонит вам, если вы скажете, когда вам удобно поговорить.
– Сейчас, подожди…
Она все ещё не может поверить в его слова. Её властная уверенность дает трещину, и она копается в сумочке, немного суетливо, что совсем не вяжется с её обликом.
– Вот, возьми, – наконец, она протягивает листок блокнота, на котором карандашом написан номер телефона. – Пусть он позвонит завтра вечером. Он ведь сможет?
Она вновь в упор смотрит на него, ожидая возражений.
Но Демьен лишь кивает.
– Да, сможет.
Он провожает её взглядом до самого лифта. Высокую, прямую, в черной монашеской одежде.
Он прячет блокнотный лист в карман. Завтра вечером он позвонит по этому телефону, и голосом взрослого, усталого после работы мужчины, поговорит с Еленой Сергеевной. Они обсудят их странную дружбу с Рексом, и мужчина тоже выразит ей свое беспокойство. Расскажет, как Демьен учится. Посетует, что у него нет в школе друзей. И что единственное хобби его сына – мастерить из бумаги птиц. И что они, родители Демьена, очень много времени проводят в научном институте, и заниматься своим сыном могут разве что по выходным. А ведь они еще молоды, и на выходных им самим хочется куда-нибудь сходить, в кино или театр, на концерт, в ресторан.
Он будет говорить и говорить, и легко лгать каждым словом.
В этой лжи Демьен не видит безнравственности. Ложь – совсем не тот порок, который ему предъявят по ту сторону.
Дем подходит к дверям квартиры и нажимает пальцем на кнопку звонка.
***
– Давай в «Шакала», а, Дем?
Игра, которая никогда не надоест. Бесконечный пиратский бой за золото, на суше и под землей – в зависимости от серии.
Мама недовольно ворчит, но папе игра нравится не меньше, чем мне. Кажется, даже больше. Честно говоря, я удивляюсь азарту папы каждый раз. Судя по всему, он покупал «Шакала» себе, а не мне.
Наши с ним почти ежевечерние баталии всегда наполнены самыми горячими эмоциями. И в такие моменты именно я чувствую себя взрослым – в сравнении с отцом.
Дему игра тоже нравится. Азарта в нем меньше, чем в папе (и слава Богу), но и проигрывает он чаще. Пару раз мы даже садились играть втроем.
– Давай, – соглашается Дем. – А потом на улицу, ага?
– Я только «за». Есть идеи, куда сегодня поехать?
– Пока нет. А у тебя?
– Тоже никаких. Но, наверное, придумаем что-нибудь по ходу дела.
Наши с Демом прогулки ограничены пешей доступностью одного ходячего подростка, толкающего перед собой коляску с подростком неходячим. Это примерно четыре квартала от трамвайной остановки или станции МЦК. В час пик, правда, трамвайное движение по старой Москве прекращается полностью. К тому же не во всякий трамвай мы можем сесть – только в новые. Папа называет их «космическими». Они действительно выглядят футуристично, и напоминают космический корабль.
Про метро можно даже не вспоминать. Оно совершенно не приспособлено для людей с ограниченными возможностями. То есть для меня.
– Ты не видишь коробки с игрой, Дем?
– Нет. Может, она в кабинете твоего отца?
– Точно! Мы ведь позавчера у него играли. Сейчас я съезжу и привезу.
Папа никогда не запрещает мне заходить в свой кабинет. Но, и не поощряет лишнего любопытства. Он много ездит по командировкам от монастыря, а в промежутках также много работает. В основном он пишет речи, планирует и организует встречи духовенства с политиками, и с журналистами тоже. Его стол вечно полон бумаг и распечаток, с которыми он сверяется. Иногда поверхности стола ему не хватает, и он раскладывает бумаги на полу, в определенном порядке.
То есть, я со своей коляской способен внести немалый хаос в его тщательную и кропотливую работу.
Кабинет у папы большой. Наша квартира трехкомнатная, и папа занимает под работу целиком всю гостиную. Это справедливо. У меня очень большой папа, и у него очень много работы.
Въехав в отрытые двустворчатые двери (папа всегда оставляет их распахнутыми в свое отсутствие), я останавливаюсь, и ищу заветную коробку. Она долго прячется, но, наконец, обнаруживается – по закону подлости на одной из верхних полок.
Я все равно подъезжаю и пытаюсь её достать. Разумеется, безуспешно.
Развернувшись, я уже готовлюсь позвать Дема, как вдруг замечаю интересную фотографию на столе. Вообще-то я не имею привычки рыться в папиных бумагах, и давно уже перестал обращать на них внимание. Но сегодня мой случайный взгляд натолкнулся на нечто действительно необычное.
Половинка фотографии торчала из-под развернутого ватмана, с планом какого-то то ли парка, то ли загородной усадьбы. Не иначе, как папа вновь готовит встречу Владыки с руководством страны. С президентом, например.
Осторожно, за уголок, я вытянул фотографию и положил на колени, чтобы рассмотреть её ближе.
Фотография, почему-то черно-белая, хотя совсем не выглядящая старой, изображала статую на берегу реки. Общие черты статуи выглядели человеческими, но голова была взята львиная. Её пропорции, впрочем, и даже львиные черты морды, прекрасно к облику подходили. Лев с телом человека производил впечатление старца. И – отшельника, или монаха. В одной руке он сжимал длинный посох. В другой… опущенный стволом вниз автомат.
Странная статуя. Приглядевшись, я понял, что только лишь на внешнем облике её странности не заканчивались. Если предположить, что у подножия статуи действительно стоят многоэтажные дома, то высота статуи огромна. Как и ширина реки, на берегу которой она возвышается.
– Рекс?
Кажется, я разглядывал фотографию так долго, что Дем меня потерял. Теперь он обеспокоенно стоял в дверях кабинета.
– С тобой все в порядке, Рекс?
– Да, Дем. Извини, я засмотрелся.
– На что же? – Дем улыбнулся. Улыбка делала его маленькое веснушчатое лицо удивительно солнечным.
– Вот, гляди, – я протянул ему фото.
Дем взял протянутую фотографию, и бросил на неё взгляд.
И выражение его лица мгновенно изменилось.
Глазами он впился в фотографию, жадно, как никогда и ни на что не обращал внимания. Его лицо окаменело, из детского став бесконечно взрослым.