Возмездие. Поэма

Перевод Алла Кочубей

© Виктор Гюго, 2024

ISBN 978-5-4483-7410-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

К читателю

Вы держите в своих руках книгу великого французского классика Виктора Гюго. Автор известен своими многочисленными романами и поэзией. Но его поэма «Возмездие» имеет особое значение в его творческой деятельности. Это поэма-страдание, поэма-потрясение, прошедшая через сердце автора и через его судьбу. Она написана после событий, случившихся во Франции в декабре 1851 года, когда племянник Наполеона I Бонапарта, Луи-Наполеон совершив государственный переворот, распустил Законодательное собрание, арестовал, а позже уничтожил или отправил в ссылку и на каторгу около 20 000 своих противников и получил диктаторские полномочия. Плебисцит 20 декабря 1851г. утвердил его президентом сроком на 10 лет, через год он получил титул императора Наполеона III. Это было большим потрясением для многих французов, в том числе, и для Виктора Гюго. Не приняв насильственного захвата власти, совершенного с помощью французской армии с огромным количеством жертв среди гражданского населения, он начал борьбу с весьма непопулярным императором, имевшим прозвище Бустрапа, составленное из первых слогов городов, в которых Наполеон III пытался осуществить свой замысел государственного переворота, успешно завершенный лишь в третий раз в Париже.

Будучи бонапартистом, почитателем великого Наполеона I и сыном генерала его армии, Виктор Гюго неоднократно в своих произведениях с восхищением пишет о нем и воспевает победы французской армии под знаменами императора, скорбит вместе с ним над поражениями и неудачами. Вместе с тем, племянник великого императора, которым гордится Франция, своими действиями обескураживает его и вызывает чувство неприязни и отвращения. Окружение Луи-Наполеона, его генералы, свита, их поведение, управление страной – все это раздражает автора своей нелепостью, недальновидностью и отсутствием здравого смысла. Являясь членом Национального собрания и знаменитым писателем, он вступает в открытую конфронтацию с Наполеоном III, в результате чего он был вынужден покинуть страну и жить в Брюсселе. А продолжение этой борьбы, в частности, издание его книги «Наполеон ничтожный», повлекло его дальнейшую ссылку на о. Джерси, где и была написала его поэма «Возмездие», как и многие другие произведения.

Только в 1870 году, после свержения режима Наполеона III, Виктор Гюго смог вернуться на родину.

Именно этот период жизни великого французского поэта, романиста, драматурга и лидера романтического движения во Франции Виктора Гюго описывает он в своей поэме «Возмездие». Предлагаю читателю окунуться в мир его бушующих эмоций и праведного гнева!

Для облегчения восприятия происходящих событий и персонажей, упоминаемых В. Гюго, в конце поэмы имеется алфавитный указатель, составленный из данных открытых источников в сети интернет (преимущественно, Википедия и алфавитные указатели его произведений, а также издание поэмы «Chatiments» издательством «Гарнье-Фламарьон» в 1979г. (Тур, Франция). Выражаю свою искреннюю благодарность тем, кто помог мне в работе над переводом.

К 215-й годовщине со дня рождения Виктора Гюго.

Предисловие

Оно было опубликовано в Брюсселе в сокращенном издании этой книги, которому предшествовали следующие строки:

«Дача ложных показаний является преступлением.

«Заговор является преступлением.

«Незаконное задержание является преступлением.

«Подкуп должностных лиц является преступлением.

«Подкуп судей является преступлением.

«Кража является преступлением.

«Убийство является преступлением.

«Это будет одним из самых неприятных потрясений для будущих поколений, что в достойной стране, которая на фоне упадка всей Европы, сохранила свою государственность и, казалось, остается одним из последних и священных оплотов порядочности и свободы, это будет, скажем так, потрясением для будущих поколений, что именно в этой стране, были утверждены такие законы, которые сделали легитимным то, что во всех других существующих законах, созданных человеком в соответствии с законами божьими, во все времена называлось преступлением.

«Элементарная порядочность протестует против законов, защищающих зло».

«Тем не менее, патриоты, которые защищают свободу, великодушный народ, которому власть хотела бы внушить почтение к безнравственности, не отчаиваются. С другой стороны, виновные в этом, в лице великих мира сего, не слишком торопятся ликовать, взирая на сокращенный вариант этой книги.

«Что бы ни делали те, кто правит нами с жестокостью и какие бы угрозы над нами не нависли, те, кто считает себя повелителями людей, на самом деле являются лишь тиранами человеческого сознания. Человек, который борется за справедливость и истину, всегда найдет способ осуществить свое призвание сполна.

«Всемогущество зла приводило всегда лишь к бесполезным усилиям. Мысль всегда ускользает от попытки ее задушить. Она делается неуловимой под гнетом, она перетекает из одной формы в другую. Факел светит, но если его погасили или поглотили сумерки, факел становится голосом, и никто не сможет заставить его замолчать. А если вы поставите кляп в рот, то слово превратится в свет, который не заткнуть кляпом.

«Ничто так не покоряет человеческое сознание, как совесть и мысль о Боге.

В нескольких строках предисловия к изуродованному изданию книги, которые вы только что прочли, было обещание опубликовать книгу полностью.

Это обещание я сегодня выполняю.

В момент возвращения во Францию

(31 августа 1870)

Когда Господь низвергнут, в скорбный час

Кто скажет,

Какая в жизни полоса грядет сейчас,

Как карта ляжет?

И что, скажи, в твоей протянутой руке,

Моя судьба?

Ухмылка мерзкая, зловещая во тьме

Иль ранняя звезда?

Не счесть их: темных, белых верениц,

Несметное число!

Заслуга Франции поскольку Аустерлиц,

Но есть и Ватерлоо.

Уйду, вернусь к твоим стенам,

Париж родной!

Тебе пылающее сердце я отдам

Души больной.

Когда великое дано нам сотворить,

Огнем горим,

Извне нам нужно тигра усмирить,

Змею – внутри.

Коль идеала сложно так достичь,

Растает он,

Поскольку нет великих, чтоб смести

Ничтожный трон.

Над небом взошёл рассвет роковой,

Печально смотреть!

И доли отныне не знаем другой —

Слава иль смерть!

В день крови людской и горящих домов —

День святой,

Увижу ль я трусов, бегущих врагов,

Возвращаясь домой?

Когда рядом враг, то мечта наша

Только одна,

Не власти прошу, риска полную чашу,

Как чарку вина.

Вот так, наши гости в родную страну

Возвратились врагами,

О, Франция! Верь, я вернусь, на колени паду

Пред твоими грехами!

Я высмею песни и когти их черных орлов,

Их бахвальство,

И долю страданий твоих разделить я готов

В час ненастья.

Взбешенный, под градом обид, разделяя позор

И несчастья,

Я Францией грежу, с душою, слез полной

И страсти.

Смиренный твой сын обещает Отчизне

Сражаться до смерти,

И в мыслях моих ты дороже мне жизни,

Поверь мне.

Ведь я – твоя плоть и сегодня к тебе я приду

Из забвенья,

Когда злобный недруг взирает на нашу беду

В вожделеньи,

Тогда ты полюбишь мое поклоненье тебе

И я выпрошу бога,

Огнем ослепленный твоим на прекрасном челе,

Что горит над Востоком.

Недавно еще, в дни веселья, безумной отваги

Мы верили мало,

Как стебли лозы, мы томились без влаги

И пламя сверкало,

Когда же дурман от победы и грез

Тебе были утехой,

Ты пела, объятая ложью сверкающих звезд

И успехов,

Звучали помпезно фанфары, хвалебные песни

Над миром,

Париж, я ушел, будто мрачный предвестник

Из Тира.

Когда же гоморровы власти оставили город

Холодный,

Тогда я вернулся к тебе очень скоро,

Минуя невзгоды.

И слушая песни твои, и восторженный бред,

И мечтанья,

Помпезность, веселье и роскоши цвет

Отрицал я.

Когда в скорбный день, средь орды дикарей

Сюда прибыл Аттила,

Я был уже здесь, стала бездной теней

Сцена мира.

О, Франция, буду я долго терпеть,

Пусть за волосы тянут,

Ведь ты – моя мать, эти кольца цепей

Я носить не устану!

С тобою я здесь, тут снаряды летят,

Гул разрывов,

Глядишь, я готов воевать за тебя

Или сгинул?

Не в той ли земле, где надежды в огне

Не остынут,

За долгую ссылку даруешь мне

Только могилу?

Ночь

I

Послушай, ты же сам назначил эту ночь.

Властитель! Нам пора. Гони сомненья прочь!

Обнюхав в сумраке прохвостов, их штыки,

Бульдог Свободы зарычал и показал клыки;

Посаженный Карлье на цепь, он все же лает.

Не надо ждать, зимою позже рассветает.

Ты видишь, государь! Добычи час пришёл,

Из замка ты, как вор в ночи, тайком ушёл.

Ты пьян уже от ярости, добавь хмельную чарку!

Настигни их врасплох, напав, как зверь, внезапно,

Противник будет окружен! Полки в казармах спят.

Вставай! Мешок за плечи! Вперед, а не назад!

Иди околицей, в руке фонарь горит неярко,

Возьми же нож. Страна уж сном объята сладким,

Удачный миг! И клятвами она покорена сейчас,

Не видит твоих властных, горящих темных глаз,

Пехота, конница, подъем! Снаружи толпы, орды!

Ну, воины, бойцы! Вяжите руки лордам,

Стреляйте в спины им, тем, кто сейчас в тюрьме,

Собранию, генералам и прочей кутерьме!

Гоните богачей ударом плоской сабли,

Сменив героев Франции на банду из Калабрии!

Вы, буржуа, смотрите на шайку неуёмных,

Алеет острый меч, хохочет демон темный,

Переворот рождается из кузницы огней!

Стоят трибуны за закон? Прирезать их скорей!

Наемники, прохвосты, блудницы и рабы!

Бодена и Дюссуба! Убейте их! В гробы!

А во дворах снует народ? Пускай себе идет!

Стреляй всю эту сволочь! К оружию! Вперед!

О, царь-народ! Ты скоро проголосуешь здесь!

Рубите саблей право, законы, доблесть, честь!

Пусть на бульварах сонных течет рекою кровь!

Вином бидоны полны! В носилках – трупы вновь!

Кто хочет водки? В этот тоскливо-мерзкий день,

Не грех и выпить. Дерзкий старик? Его убей!

Ребенка тоже. Кто там рыдает рядом с ним?

Ах, мать! Ну, так убейте! – И в ужасе весь мир.

– И пусть в крови утонут их туфель каблуки!

Париж-то этот гнусный, опять идет в штыки!

Пусть чувствует презрение и мести нашей след,

А их сопротивленье сомнет наш интеллект!

Чужой бы чтил Париж, мы знаем путь верней!

Протащим-ка в грязи его, в хвостах своих коней!

Пускай умрет! И пусть его раздавит и сотрет!

И ядрами калеными из пушек заплюет!

II

Все кончено. Лишь тишина и сумрачный кошмар.

Хвала тебе, Пульман и император Суфлар!

Костры победы жгут из бревен баррикад;

У входа в Сен-Дени, под высотой аркад

Заметно пламя жаркое, светится и дрожит,

В бивуаке из банков гора мешков лежит.

Всё сделано, на отдых! И слышится то стон,

То скрежет сабель в ножнах, то денег перезвон.

Кто убивал, не дрогнув, тот – лучший среди нас,

И будет тот прославлен за этот злобный час.

В развалинах Парижа танцуют палачи,

А груды трупов скорбных погребены в ночи.

Солдат, сообщник тайный, хмельной и удалой,

Нечаянно споткнувшись, он оперся рукой,

На стену, им недавно раздавлен череп тут,

Они поют, гуляют, смеются и ведут

Расстреливать мужчин и женщин, и детей,

Их генералы в золоте, на седлах лошадей,

Глядят на мертвых, павших среди бедлама.

Правитель средств не выбирает! Браво!

Скорей идем поздравить правителя дворец!

Потоки крови всюду, ручьи из крови здесь!

Она течет, и мантию свою чтоб не испачкать,

Фемида педантичная задрала выше платье,

А церковь веселится, ей что вино, что кровь,

Окуривает всё, чтоб угодить Вейо.

Как славно, что капрал над бреднями смеясь,

Прогнал с курульных стульев магистрат!

Ну, что ж! Теперь, на сердце руку положив,

Скажите мне, согласны ль Вы признать, без лжи,

Триумф Мандрена, и что честь Вам ни к чему?

Мандрен оплатит вашу преданность ему!

Что он отныне будет платить вам, и помногу,

Теперь бюджет его, нет риска, слава богу!

В предсмертии хрипят и право, и законы,

За вашей дверью труп лежит бесцеремонно.

Спешите прославлять его и петь ему осанну,

Забыв затрещины и оплеухи, как ни странно.

Ведь он в своих деяньях достиг последней грани,

Убив детей и стариков, страшны его деянья.

Падите низ перед убийцею с большой дороги,

Чтоб кровь отмыть, лижите ему ноги!

III

И он тогда подумал: «Повелитель этот,

И покоритель всех народов,

Пред кем великие вертелись так и этак,

Ходили босиком, плясали хороводом,

Наполеон в сражениях провёл пятнадцать лет,

Скитаясь между севером и югом.

Склонясь подобострастно, целуя его след,

Все короли отдали дань его заслугам;

Он покорил, прижав объятьем исполина,

Москву, Берлин, Мадрид.

Я Франции что сделаю? Ей в спину

Я когти погружу свои!

Вольнолюбивая страна, воспев свободы свет,

Зажгла огонь сердец;

Веревку понадежней я брошу ей вослед,

Чтоб задушить ее вконец.

Нам с дядей поровну от славы сундучок,

И каждый заберет своё,

Себе возьму набитый деньгами мешок,

Фанфары звонкие превознесут его,

Мне имя Бонапарта послужит пьедесталом,

В мою оно упало колыбель.

И карлик вырастет гигантом. Я его оставлю,

А сам вперед пойду быстрей.

Цепляюсь за правителя и следом я иду,

Все есть, чтоб поиграть судьбой,

Держаться за него, чтоб век не утонуть,

Иль поглотить его собой.

Неясыть я, держу орла и не краснею,

Я – низко, он – так высоко,

Попался! Годовщину юбилея

Его себе я выбрал уж давно.

Тогда я стану будто бы невидим,

Как человек с глазами в пол;

И вряд ли сможет кто-либо предвидеть,

Что в этот час несу ему позор!

Так легче захватить противника врасплох,

В моих объятиях железных,

А Франция, она, в великолепии уснет,

На лаврах почивая бесполезно.

Помятый от разврата, со взглядом безучастным,

Тайком, с лицом, как у блудницы,

Ночной воришка лампу свою жжет напрасно

Пред солнцем Аустерлица!

IV

Победа! Так, князь, тогда тебе казалось!

От революций смуты лишь скука появлялась,

Девицам оперным невесело без русских;

Вчера – Жаннеттам, а теперь – Памеле грустной.

Так мало стало серебра у игровых притонов,

И даже Дон-Жуану, прославленному Гарпагону

Лишь струйка золота течет из тощих портмоне;

В исповедальнях и предлога для сенсаций нет!

А Сакре-Кёр, уснув своей природной смертью,

Так сильно истощен; протесты круговертью

Дразнят непрестанно швейцаров Маньяна;

Хохочут над проповедями Равиньяна;

Все чаще знати свет стучит в ворота шлюх,

Красавицам иным анархий гидра вдруг

Предстала в образе печального коня в лесу,

Тянущего фиакр на бал за тридцать су.

Лишь скорбь одна царит над Вавилоном,

Но ты явился всем колонной просвещенной,

Царишь повсюду и спасаешь знатных лордов,

Твои статисты же получат дань с милордов,

И все вокруг довольны: солдаты и народ,

Поют тебе осанну и церковь, и Жавот.

Поздравим и отметим! Идемте же скорей!

И все старье исчезло под шорох голубей.

У лакея Мандрена толпа страждущих душ,

У Тартюфа – свеча, а Фальстаф зажег пунш,

К Елисейским полям, где поет трубадур,

Все спешат: Монламбер и Парьё, и Сибур,

Эта шлюха Руэ и прислужник Тролон,

Всякий-каждый из тех, кто себя продает,

И кто право имеет вольно лгать и красть,

Тот – святоша, с ним высшего качества власть.

Кто презрен и мечтает остаться позорным,

В глубине же себя осуждая бесспорно,

Превращался в раба, чтоб сенатором стать.

Упоенно взирают на Цезаря стать.

Тот пирует, гуляет, будто из водевиля,

– Господа, мы как будто похвал заслужили!

Папавуан, Лойола говорят что об этом?

Ну, прохвостов теперь поторопим с ответом!

Обозначим-ка золотом славную дату.

Доставайте же флейты, барабаньте, солдаты!

«Salvum fac» прогорланьте, тотчас понемногу,

Пробирайтесь к пристанищу господа Бога,

Там хоругвии на мачтах воздвигнуты нам,

Полюбуйтесь на трупы! Победа! Mesdames!

V

Где ж они? У реки, во дворах, под мостами,

Где Мопа в водосток их цинично бросает,

В непомерно разросшейся братской могиле,

У дверей возле дома, на дорожном настиле,

Вперемешку повсюду в повозках лежат,

И в фургоне, в ночи, под конвоем солдат,

О котором тревожный Париж скорбит тайно,

Он от Марсова поля снаряжен не случайно.

О, мучений гора! Ты храни свое имя!

Те, кто умер от пушек, жестокой резни,

В этом поле, где тайны закрыли могилы,

Головами наружу захоронены были.

Так великий правитель обозначил им место,

Не страшась мертвых лиц и их вечной сиесты,

Со ртами приоткрытыми, застывшие в крови,

С лицом землисто-бледным и небом визави.

В своем немом спокойствии они еще ужасней,

С их лицами опухшими и синевой в подглазьях,

Во мгле, среди дрожащих от ветерка кустов,

Не каждый это кладбище преодолеть готов.

Здесь и праздный богач, и трудяга – бедняк,

Мать, похоже, дитя не отыщет никак,

Старик и красотка в обнимку со скелетами,

Красавица-невеста с губами фиолетовыми,

Они лежат бок о бок у тиса неподвижно,

И синевой подернуты взволнованные лица;

А в них отражены все преступления века,

Глазницы отрешенно глядят в пустое небо.

Кто-то бродит с утра с предрассветной росой,

Ищут тех, кто вчера не вернулся домой;

Видя их искаженные ужасом лица;

Та декабрьская ночь, что готова излиться,

Мертвецов накрывала своим саваном черным,

Стражник кладбища вечером, мрачным и темным,

Убегал побыстрей средь надгробий нестройных,

Содрогаясь от страха видеть лица покойных.

Их родные рыдали над роком судьбы,

Овевал горький ветер под саваном лбы,

Их безмолвные тени в тиши одиноки;

О, погибшие! Что Вы расскажете Богу?

Видеть всех этих мертвых казалось нелепо,

Всюду шеи торчат и глаза смотрят в небо,

На погосте, где кроны деревьев дрожат,

Донеслись звуки горна, Фемиды набат,

Мертвецы все проснулись, застыла природа,

Бонапарта увидев у ворот небосвода,

Он ничтожную душу принес Господу Богу,

Все свидетели вышли из могил на дорогу.

О. Монмартр! Когда ночь настает неизменно,

Здесь прохожий любой обойдет эту стену.

VI

Лишь месяцем спустя, вошел он в Нотр-Дам

Надменно. Струился терпкой мирры фимиам,

И башни вздрогнули под колокольный звон;

Архиепископ здесь же, среди святых икон,

Торжественная мантия в нелепой красоте,

В глубинах алтаря, подальше, на кресте,

Распятый Иисус в его глаза глядит.

Как нечестивец этот смел к Богу подойти?

Как волк, который лижется, когда ягнят задрал,

Усы пригладив, молвил он: «Я родину спасал!

О, ангелы! Примите ж меня в свой легион!

Семью и церковь защищал, порядок и закон!»

В его бесовском взгляде, с бесчестьем пополам,

Слеза вдруг заблестела … – О, стены Нотр-Дам!

О, бездны, что открылись Иоанну Богослову,

О, твердь небесная, встречавшая Сеяна и Нерона,

О, ветры буйные, Тиберия принесшие на Капри,

В галере золоченой, в морских соленых каплях,

Дыханье утренней зари и севера зарница,

Скажите, что, фигляр? Он стал уже убийцей!

VII

О, ты, что бьешь своей волной,

На мои сложенные крылья под скалой,

Да, побежден, но ведь не сломлен я,

И тонет челн, и с ветром тешится пучина,

Зачем ты говоришь со мною беспричинно?

О, море темное, чего ты хочешь от меня?

Ты ничего не можешь! Точи плотины,

Гони волну, бросая клочья тины,

Оставь меня страданьям и мечтам;

Все воды и глубин дыханье,

Увы! Прошли бы мимо злодеянья,

O, море, неподвластное годам!

Я понял. В отвлеченьи ищешь путь.

Ты говоришь: «Брат мой, покоен будь,

Спокойствие, озлобленный мудрец!»

А ты, о, море, тянущее в глубину,

Ты можешь упокоить разъяренную волну,

Соленой горечи и чистоты венец?

Ты веришь в свою царственную власть,

Тебе несут свои восторг и страсть,

Судьба твоя прекрасна и горда,

И небеса сияют неизменно,

И каплями твоей волны священной

Омыта предрассветная звезда!

Ты говоришь: «Иди, забудь мечту!»

Ты мне показываешь сломанную мачту,

Зеленые утесы и камни без границ,

Морскую пену вдалеке, она устало

Кипит и падает на пепельные скалы,

Как стая белокрылых птиц,

Где рыбаку так всласть поется,

Морская гладь, куда ладья несётся,

Моряк бывалый у штурвала,

Большие волны бьют ладью.

Ты, море, милость даришь мне свою

С безмерным ужаса оскалом.

– «Отдай мне душу! – говоришь.

– Со мной ты гнев свой усыпишь,

О, путник, брось свой жезл прибою,

И обрати ко мне свой грешный взгляд».

Ты говоришь, тобою усыплен Сократ?

Здесь и Катон был тоже упокоен.

Нет! Уважай суровый ум,

Взбешенный от тяжелых дум,

И разум, от злодейства истомленный!

О серых скалах и победах говори,

Оставь мои терзанья, что внутри!

Тебя я ненавижу, берег темный!

О море! Иль не ты, служака,

Всё тащишь на себе куда-то

Средь рифов, неба, полутьмы,

В Кайенн, в глубокие каньоны

Понтоны черные, которые на волнах

Болтаются, как мрачные гробы!

Разве не ты – не лицемерь! —

К могилам открываешь дверь,

Все наши жертвы там недвижно спят,

Во трюмах, где соломы даже нет,

И медной шеей опираясь на лафет,

Там пушки, порохом набитые, стоят.

Но от страданий и от вечной муки

Те гордецы уж опустили руки,

Тогда, не ты ли, бездна назначаешь

Им наказанье в этот скорбный час,

И, как приспешник, своим гулом ты подчас

Отчаянные крики их скрываешь!

VIII

Так было! – история промолвила тогда,

И перестала плакать, краснея от стыда.

Когда очнется нация от полного забвенья,

Когда прибудет миг святого искупления,

О, меч кровавых дней, не выходи из тьмы!

Нет-нет! Он – не для всех, для демона войны,

Чтоб наказать предателя, чтоб мрачный день угас,

Луч боли и страдания сияет в этот час!

В воспоминаньях стынет серьезный, мудрый ум!

Жандармы с саблей наголо, тележки старой шум,

Слышна дробь барабанов, призывы мчаться в бой,

Толпа сидит на крышах, бежит по мостовой,

Былые забастовки, и сумрак злачных мест,

Косые треуголки мелькали где-то здесь.

О, мрачные виденья! Покиньте мои сны!

О небо! Мы здесь с миром и не хотим войны,

И всяк свою работу вершит в погожий день,

Поэт благообразный воспел труды людей,

Трибун громкоголосый вещал до хрипоты,

Ломались эшафоты и троны, и щиты,

И с каждым днем слабели страданья и вражда,

Перед людьми открылась священные врата,

И Франция шагает, в груди огонь святой,

Но вот, пришли те люди, страны позор живой,

Бандит, елеем мазанный, водою окроплен,

И эти негодяи, несут резню и стон,

Убийство, кровь и смерти, все ужасы войны,

Засеяли невзгодой судьбу родной страны.

О, господи, помилуй! Дрожишь, как будто, весь,

Услышав лишь два слова – репрессии и месть,

Я тоже вне закона, в тернистых берегах,

Печальный, я мечтаю, сжав голову в руках,

Я чувствую порою, подняв свое крыло,

Что скоро дни настанут, в них верилось давно!