- -
- 100%
- +
То ли свинья в клоаке, то ли в могиле волк,
Да, продают, о, мученик, задумчивого Бога,
Который улыбается нам в роковой ночи,
Стоящий на земле иль под небесным сводом,
Иль на Голгофе черной, что век кровоточит!
Джерси. 5—8 декабря 1852.IX. Искусство и народ
I
Искусство это счастье, слава,
В житейских бурях заблистало,
Сверкая в небе светлом.
Искусство – это вечный праздник,
Звезда, что никогда не гаснет,
Как искра божья интеллекта.
Искусство – будто чудеса,
Которого так ждут сердца,
Где лес для города шумит,
А муж с женой воркует,
Где голоса сердец вживую
Поют все сразу, от души!
Искусство – это ум людской,
Посмеет кто прервать покой?
Оно, как покоритель нежный!
Тибр, Рейн ему пропели оды!
И дав рабам навек свободу,
Народ великим стал, как прежде!
II
И Франция непобедима,
Пой свою песню кротко, мирно,
Глядя на неба свод!
Твой голос радостен, глубок,
Надежды мира он предрек,
Великий, братский наш народ!
Народы! Пойте на рассвете,
И вновь, когда наступит вечер,
Весельем полнится работа.
Засмейся, добрый старый век!
Воспой свою любовь навек
И полным голосом – свободу!
Италии народы, пойте,
Пой, похороненная Польша,
Неаполь, где всё кровоточит,
И Венгрия, терпя невзгоды,
Тираны! Так поют народы,
Как будто грозный лев рычит!
Париж. 7 ноября 1851.Х. Песня
Угодники! Приглашены за стол хозяев важных,
Смеющаяся пасть и с неуемной жаждой,
Тирана чествуя, мол, добрый он и славный,
И пьете, изменив всему, что люди чтут,
Вина налив в бокалы, позора отхлебнув…
Что ж, веселитесь! Я люблю,
Твой хлеб засохший, правда!
Чиновник – живоглот и подлый ростовщик,
Пузан, который у Шеве свой выставляет шик,
С Мопа и Фульдом ты – сама любезность!
Оставьте бедняка в печали на краю,
Жируйте и имейте власть свою… —
Что ж, веселитесь! Я люблю
Твой хлеб засохший, честность!
Злодейство как лишай, бесчестие – проказа,
Солдаты не спешат с Монмартра по приказу,
И кровь с вином струятся, как отрава,
Ну, пойте же! Военный рой гудел,
Пил, чокался, гулял, катался по земле…
Что ж, веселитесь! Я б хотел,
На бис твой хлеб, о, слава!
Народ предместий, ты бывал великим.
Сегодня – словно крепостной безликий,
Где много денег, нет достоинства народа,
Иди смеяться, пить с накинутой петлей,
Да славься император! – припев заводишь свой…
Что ж, веселитесь! Мне милей
Твой черный хлеб, свобода!
Джерси. 19 декабря 1852.XI. О! Знаю я…
I
О! Знаю я: они десятки раз соврут
Чтобы уйти от правды горьких уз,
И отрицают всё, мол, он, не я!
Но разве ж я солгу, и Данте, и Эсхил? —
Сказав, что из злодеев никто не уходил
От поэтического смертного огня.
Для них закрыл я книгу искупленья,
Историю на ключ замкнул без сожаленья;
Сегодня – это каторга, поверь!
И страждущий поэт не грезит до зари;
Теперь он держит ключ Консьержери.
В судах их цепи ждут за дверью.
Они в карманы к королю залезли, словно
Не вензель императора на их погонах,
Макбет – прохвост, а Цезарь – плут прожженный.
Вы стережете каторжан, мои стихи!
А Каллиопы звездные мои
Ведут здесь книгу заключенных.
II
О, печальный народ, надо Вам отомстить!
И трибун огласил: поэт призван парить,
Невзирая на Фульда, Маньяна, Морни;
Он с восторгом встречает лазурные ночи… —
Но ведь ты же сообщником сделаться хочешь
Черных дел, а меня возмущают они,
Когда скроешь бандитов вуалью своей,
Небеса или солнце, свет полночных огней,
Не смогу их увидеть, увы!
И пока негодяй заставляет молчать,
А свобода повержена наземь опять,
Как поспешно задушенный ангел,
До тех пор, пока в трюмах стенанья слышны,
Я сияю могильным сиянием луны
Для презренных, согбенных пред знатью;
Я кричу: Поднимись! Небо стонет, ревет!
Просыпайся, великий французский народ!
Ты увидишь мой пламенный факел!
III
И жулики, что делают из Франции Китай,
Получат по загривкам свист моего хлыста,
Они поют «Te Deum», я кричу им: Помни!
Я отхлестаю тех людей, их имена, дела,
И тех, кто носит митру, и намеренья зла,
Я их держу в моей поэме, как в загоне;
Падут тотчас стихарь и требник сами,
Вот, уж и Цезарь под моими стременами
Спасается, меняя свой наряд!
Луга зеленые, цветы, поля пшеницы,
И облака, похожие на крылья голубицы,
И озеро, где водоросли дрожат,
Великий океан, зеленой гидры чешуя,
Леса, шумящие вокруг прозрачного ручья,
Маяк вдали, звезда в предгорьях темных,
Узнают про меня, промолвив очень тихо:
Да, это дух возмездия пришел великий,
Тот дух, что скоро демонов прогонит!
Джерси.13 ноября 1852.XII. Карта Европы
Оружие повсюду в провинциях хранится.
И лжет престол. И тот, кого здесь называют принцем,
Судить спокойной совестью, не опуская глаз!
О, змеи лживые, вы душу мне порвали,
Ужасные и мерзкие, так крепко повязали,
Что гром и молнии застыли в небесах.
Секут солдаты женщин на улицах немых.
Свобода, добродетель скажите, где же вы?
В изгнании! И в страхе, по трюмам кораблей.
O, нации! Где ж ваши прекрасные сердца?
Ядра́ повстанцам мало от пушек подлеца,
Гайнау заряжает их головками детей.
О, русские! Дрожа, в потемках вы брели,
По Петербургу крепостным, рабом родной земли.
Цель вашего хозяина – огромная тюрьма;
Россия и Сибирь – О, царь! тиран! вампир!
Две половины эти твой составляют мир:
Уныние и сокрушенья тьма.
В Анконе от смерти кварталы трясет,
Добрый папа Мастай свою паству сдает,
«Огонь!» – бойцы услышат вновь и вновь,
И Симончелли гибнет, за ним и все другие,
Последуют, не дрогнув, апостолы святые;
И, умерев, идут, туда, где есть Господь.
Святой отец, ты на руках одерни рукава!
И в обуви твоей кровь жертвы запеклась!
А отравитель – папа не зря к тебе приник,
Кто следом тут умрет? И сколько здесь смертей?
А знает это тот, кто вводит паству в тень,
О, господи! Не пастырь ты, мясник!
Италия! Германия! Венгрия! Сицилия!
Европа старая в слезах, упадке и бессилии,
Их лучшие сыны мертвы, и нет отваги там.
На юге – эшафоты, кругом – гора костей
Луна вся в саване, и с каждым днем бледней,
Садится солнце в кровь по вечерам.
Суд инквизиции над Францией поникшей,
Бандит, прирезав их, воскликнул: «Все отлично!»
Париж униженный смывает кровь с икон,
Задушенная Франция – погибель и бессилье!
Слезами, криком, воплями разбужены в могиле,
Так хорошо! – кивнули Торкмада и Лобардмон.
Баттьяни, Шандор и Поэрио, вы – жертвы!
За право вы боролись впустую, это верно?
Взмахнув шарфом, Боден упал, как птица,
Скорбите на горах, и плачьте, кто в лесах!
Где божий был Эдем, у королей – тюрьма,
Венеция – гребцы, Неаполь – вот гробница!
На эшафоте вздернуты Палермо и Арад,
Веревка для героев, что подле баррикад,
Свободный, гордый флаг подняли в небеса,
Но скоро коронован уж будет Шиндерхан,
Тогда, как дождь ручьем течет по черепам,
И ворон клювом ищет кровавые глаза.
И будущее рушится, как сыплется песок!
Цари сбежали, с моря уж катится поток,
Народы! Горн звучит, заливисто и вольно,
Какое бегство! И войска, тотчас заметив,
Уходят в бурю и в сожженный пепел,
Все в ужасе. – Идем! – Господь промолвил.
Джерси, 5 ноября 1852.XIII. Песня
А женщина? она мертва.
Мужчина тоже? Да,
И его кости пожирает кот.
И в теплое, дрожащее гнездо
Вернется кто-нибудь? Никто.
Птенцы зря разевают рот!
Пастух-то без вести пропал!
Мертва собака! И шакал
Уж ждет, глаза горят.
А за овчарней смотрит кто?
В том то и дело, что никто.
Жаль маленьких ягнят!
Сам он в тюрьме, в приюте мать,
Страданий не пересчитать!
И дом качает ветром,
И колыбель из лоскутов.
Кто там остался? Да, никто!
Лишь дети в платье ветхом!
Джерси. 22 февраля 1853.XIV. И ночью глубокой…
И ночью глубокой, угрюмой, холодной,
Тень крылья свои простирает свободно,
В дворцах, охраняемых пушками справно,
Под теплым, из соболя покрывалом,
В кроватях покрытых шелками, муслином,
На облаке мягкой, пушистой перины,
За складками бархатных штор без зазренья,
И в удовольствиях до исступленья,
Под нежные звуки мечтательной арфы,
Где факел с дрожащим пламенем жарким
Не смеет светить на резной потолок,
Вы – граф Мопа, герцог де Сент-Арно,
Сенатор, префект, генерал, заседатель,
Ты, Цезарь, провинции почитатель,
Что грезил империей и создал ее,
Поспите пока!… – Каторжане, вперед!
Джерси, 28 октября 1852XV. Очные ставки
O, трупы, говорите! Убийцы Ваши кто?
И кто вонзил стилеты в вашу грудь легко?
Сначала ты, ответь, что в темноте застыл.
Ты кто? – Религия. – Меня отец святой убил.
А вы? Мы – честность, добродетель, здравый смысл,
А кто же вас зарезал? – Да, церковь. – Кем ты был?
Я нравственность народа. – А кто избил тебя?
Присяга. – А кто в крови спит на исходе дня?
Я справедливостью была. – Ты помнишь палача?
Судья. – А ты, гигант в доспехах без меча?
Какая грязь прилипла к сиянью смельчака?
Я – Аустерлиц. – А кто убил тебя? – Войска.
Брюссель, 30 января 1853.Книга II. Порядок восстановлен
I. Идиллии
Сенат
Играйте, скрипки и свирель!
На радость всех богинь,
И лейся звонко птичья трель.
Маньян пусть спляшет нам кадриль,
Сент-Арно – пасторель!
Подвалы Лилля
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
Государственный совет
Огня, огня сюда добавьте!
И фейерверк в сады!
Ворота шире открывайте!
И пойте-ка на все лады!
И дам на танец приглашайте!
Чердаки Руана
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
Законодательная Ассамблея
Любовь нас призывает в путь,
И чтоб стать лучшим всяк готов,
Собрать свой мед, здесь почерпнув,
Как пчелки посреди цветов,
Невинность с женских губ!
Брюссель, Лондон, Бель-Иль, Джерси
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
Отель-де-Вилль
Империя веселием согрета,
Обедает с вином и при параде.
Фейерверк на Елисейских где-то!
И если пушки требовались дяде,
Племяннику уже нужны ракеты.
Понтоны
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
Армия
Сомнений нет! И нету скорби!
Церковный сторож во дворе,
Оркестр похоронный.
И если пылкость в кабаре,
То слава наша – в морге.
Ламбесса
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
Судебное ведомство
Пируйте, убеждают пылко!
И друг, собрав свою лозу,
В беседке с радостной ухмылкой,
Имел хмельную гроздь в саду
И в погребе бутылку!
Кайенна
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
Епископы
Его Юпитер вел всегда,
Он чтит успех и звездный ход,
Нальем! Священник дотемна
Очистит душу от забот
Стакан свой – от вина!
Кладбище Монмартр
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
Господи, помилуй!
Джерси. 7 апреля 1853.II. К народу
Рыданья, крики, скорбный стон.
Зачем заснул во мраке он?
Нельзя, чтобы он умер.
К чему тревожный этот сон?
Совсем он обезумел!
Свобода кровью истекла.
Коль умер ты, она мертва.
Шакалы стерегут твою судьбу,
И крысы, ласки – скверный сброд!
Кто разрешил тебе ложиться в гроб?
Они сожрут тебя в твоем гробу!
И рой народов всех предстал
Как погребальный строй … —
О, Лазарь! Лазарь! Встань!
Пойдем со мной!
Кровавый Париж при свете луны,
Он грезит на братской могиле – увы! —
Трестайону хвала и почет!
Фанфары звучат. Веселей похвалы!
А революции – кляп в рот.
Она нестерпима для праведных душ,
Повергнута наземь, и некто Картуш
Смог больше титанов надутых,
А Эскобар смеется, да взахлеб.
И тянет на тебе, великий мой народ,
Все сабли этих Лилипутов.
Судья в халате, как барышник встарь,
Он продает закон … —
О, Лазарь! Лазарь! Встань!
Пойдем со мной!
В наказанной Вене, в Милане,
В задушенном Риме поныне,
В замученном Пеште тернистом,
Волчица царит – Тирания,
Матерая. Бурая с золотистым.
В том логове по стенам – амулеты,
Она шагает важно по скелетам,
От Танаро до Вислы.
И подрастает там волчат помет,
Но кто ж еду сияющей волчице подает?
Это епископ и палач,
Что кормит дикаря, как лань,
Восславленный король … —
О, Лазарь! Лазарь! Встань!
Пойдем со мной!
Сказал апостолам Иисус:
Любить друг друга – славный путь! —
И вот две тысячи лет почти
Он нас зовет, не пряча грусть,
Показывая руки во крови.
От имени пророка Рим царит.
Из трех святых кругов отлита
Тиара Ватикана;
Круг первый – собственно корона,
Петля от виселиц Вероны,
И кандалы тирана.
Мастай надел тиару – глянь!
Без страха… О, бог мой!
Ну ж, ты, Лазарь! Встань!
Пойдем со мной!
И тюрьмы воздвигли навеки.
Ты слышишь? Беснуются реки,
Окрашены кровью людской;
Плач вдов о родном человеке,
О, спящий, прерви свой покой!
На море корабль, ожидая, стоит,
И матери скорбные плачут навзрыд;
В руках врагов их сыновья;
Скорбят на дорогах в трагический час;
И слезы, по каплям стекая из глаз,
Рождают досаду в сердцах.
А иудеев род скупой
Ликует в час ночной … —
О, Лазарь! Лазарь! Встань!
Пойдем со мной!
Но кажется, проснулся он!
А может, это просто сон,
Жужжание сумрачного роя?
И в улье пчелы, в унисон
Набату пенного прибоя?
А Цезари? Позор забыв,
Лишь дремлют под симфонии
От Балтики и до Альпийских скал;
Народы в сумрак завлекли.
Горн слышен: Спите, короли!
Осанну деспотам поет орган!
Хваленьям этим есть ли грань?
Лишь колокольни бой … —
О, Лазарь! Лазарь! Встань!
Пойдем со мной!
Джерси. 9 ноября 1852.III. Воспоминание о ночи 4-го
У этого ребенка две пули в голове,
Дом был достойным, скромным, с цветами в дворе;
И у портрета верба святая в уголке,
И бабушка в слезах на выцветшем лице.
Раздели мы его; недвижный, бледный рот,
В глазах его холодных немая смерть живет;
Казалось, его руки так жаждали тепла…
В кармане затерялась ненужная юла.
Просунуть палец можно в дыру на голове,
На ежевике кровь застыла во дворе.
А череп мальчугана был, как древесный сруб,
И бабушка смотрела на этот детский труп,
Все повторяя: Боже! Как бледен, просто страх…
И бедные волосики прилипли на висках!
Потом мальчишку нежно руками обняла,
Заплакавши. А ночь темнее мглы была.
И раздавались выстрелы на улицах глухих.
– Похоронить бы надо, – сказал кто-то из них,
И покрывало белое достал в чужом шкафу,
А бабушка тогда нагнулась к очагу.
Как же согреть того, кто сном холодным спит?
Увы! Того, кто умер, уже не воскресить!
И не согреют больше земные очаги!
И подойдя к ребенку, взялась за кисть руки,
В измученных руках остался только прах!
В ее глазах то гнев, то беспробудный страх,
– Ведь не было восьми! Каким смышленым был!
И в школе каждый педагог дитя мое любил.
Ах, господин, внучок мне помогал писать!
Теперь что, и детей уж будут убивать?
О. боже мой! Ну, кто поможет мне теперь?
Разбойники проклятые! Повсюду сеют смерть!
Ведь только утром этим играл перед окном,
Они убили малыша, и всё им нипочём!
Он улицу переходил, они стреляли тут.
Месье, он был так добр и нежен, как Иисус.
Я старая, и, может быть, уйду я насовсем,
И Бонапарту этому так нужно всё зачем?
Уж лучше вместо внука убил бы он меня! —
Сказала и замолкла, судьбу свою кляня.
И плакали мы вместе над детскою судьбой.
– Но, что же будет дальше? И как теперь одной?
Ну, объясните мне, как жить и для чего?
Ведь больше нету никого. Родным был только он.
Зачем же он убит? Ответьте напрямик.
Он не кричал повсюду: «Vive la république!» —
Стояли мы серьезные, склоняясь головой,
И траур разделяя с бессильною слезой.
«В политике непросто всё разумом понять!
Поверьте! Всё так сложно, Вам не под силу, мать!
Наполеон – князь бедный, но любит он дворцы,
Отличных лошадей, богатые ларцы,
И деньги для игры, свой стол и свой альков,
Охоту; в то же время, он сам спасти готов
Религию и общество; но вот какой вопрос —
Мечтает о Сен-Клу в венке из летних роз,
Куда придут почтить его высокие мужья,
Вот почему так нужно, чтоб бедная семья
И бабушка руками, дрожащими как тень,
Укладывала в саван родных своих детей.
Джерси. 2 декабря 1852.IV. О солнца божественный лик
О солнца божественный лик,
И дикий кустарник вдали,
И грот, где слышны голоса,
Трава с ароматом земли,
Густой ежевики леса,
Священной горы белый склон,
Похожий на храма фронтон,
Немые утесы и дуб вековой,
Я чувствую, как призадумался он,
Печаль разделяет со мной.
O, лес и волшебный родник,
Лазурная гладь первозданной воды,
И озеро, полное лучиков света,
О, совесть природы и красоты,
Что помните вы о преступнике этом?
Джерси. 22 ноября 1852.V. Покуда справедливость в бездне
Покуда справедливость в бездне,
И скипетр в руках бесчестных,
Покуда попраны права,
И гордость нации в упадке,
А межевых столбов в достатке,
Позором обесчещена страна;
Республика почтенных предков!
Великий Пантеон, залитый светом,
Бессмертный храм немых теней,
Они под куполом собрались здесь,
Чтобы у стен, где вечный крест,
Всевластье слышалось сильней.
Моя душа по-прежнему разбита
Пока лакействуют, пока забыты
Величие и правда, закон и чистота,
Истории неотвратимый взор,
Фемиды горестный укор,
И те, кто упокоился в тени креста.
Изгнание и боль терплю покорно,
Унынье, стань моей короной!
Люблю теперь лишенья и нужду!
Дверь, поколоченную ветром,
И горя силуэт бесцветный,
Пришедший поутру.
Несчастье, испытания терпя,
Люблю ту сень, где я нашел тебя,
И вас, о чем душа поёт,
Достоинство и вера в добродетель,
Свобода, моего изгнания свидетель,
И преданности прерванный полет!
Джерси. Мне дорог этот берег,
Английский флаг полощет ветер,
Свободы защитив покой.
И черная вода с приливом странным,
Корабль – немых просторов странник,
И волн таинственный прибой.
Люблю я чаек в море сонном,
Несущем бисерные волны,
Что с бело-пепельным крылом,
То утонув в гигантских водах,
То снова устремляясь к звездам,
Как душу покидает боль.
Люблю торжественный утес,
Где вечны стон и горечь слез,
И совесть, обожженная плетьми,
Как волны у отвесных скал,
Бьет прямо в сердце наповал
Скорбящих над погибшими детьми.
Джерси. 10 декабря 1852.VI. Другой правитель
I
Так значит, все старье ушло, и вот ваш консулат!
В погожие деньки, когда ничто не досаждало,
Ни лай бульдога и ни гневной гидры взгляд;
Как вражеский агент! Как буря, кидая кедры вряд,
Чтоб вам на голову обрушить, и в эти дни
За неимением Терсита, они подлее не смогли
Найти Дюпена, на нем остановили взгляд.
Когда ты пашешь, сеешь, глаз темных не смыкая,
Они уж предали народ, неся ему измену,
Шута Бобеша президентом называя,
В противовес Мандрену.
II
Звучал, как калебаса, его бесстрастный глас,
Блестящему оратору – насмешки и напасти
– Глупцы! Убогой, низменной душе дают подчас
Вершины безграничной власти;
В один прекрасный день, всему пришел конец,
Солдат с мечом в руках, оставив темный угол,
Вошёл в тот храм богов, где для людских сердец
Забрезжила заря, раскинув алый купол!
Сжигают там и тут пред алтарем закон,
Честь, долг взывали его к разуму, борясь,
– Сядь с молнией в руке на свой курульный трон! —
Увы! Он тихо погрузился в грязь.
III
Пусть будет там навечно!
И пусть всегда там спит!
Пусть гнусное виденье вовек исчезнет прочь.
Пусть растворится там!
И пусть в огне сгорит!
И черным станет, будто ночь!
И даже разыскав его, порой не различить
В уродливой клоаке, зияющей во тьме!
Все то, что тащится и то, что силится ползти,
Перемешается в своем небытие!
История о нем не вспомнит с этих пор,
И скажет, увидав его в грязи грехов:
– Да, кто это такой? Стране принес позор,
Отныне это имя затерлось средь веков! —
IV
О, если б эти грешники попали в ад,
Их дьявол не изгнал бы их в своей надменной желчи!
Поэты! Те, что палицей суд праведный вершат,
Отобразите этот темный век пожёстче.
Не правда ли? От пропасти, где правосудья крах,
Надежда убегает с пылающим лицом,
Скажите же, ты, из Патмоса затворник и монах,
Ответь ты, Данте, ты, Мильтон,
И ты, старик Эсхил, друг плачущей Электры,
Как сладостна должна быть месть кому-то,
Влепить пощечину плутам от духов щедро,
Андре Дюпену от убийцы Брута!
Брюссель. 24 декабря 1852.VII. В пассивном повиновении
I
O, бойцы-второгодки! О, войны! О, стяги!
На короны тиранов вы подняли шпаги,
Против прусских, австрийских атак,
Против всех Содомов и всех Тиров,
И против русского вампира
С эскортом бешеных собак.
И против армий Европы могучей,
Что пехотою по полю стелятся тучей,
С отборной кавалерией вподмогу,
Снующей всюду, как дракон живой,
Солдаты с песней, по дороге той
Идут без страха и на босу ногу!
На западе, востоке и с севера на юг,
Со старыми винтовками, не разжимая рук,
Журчащие ручьи, холмы пересекая,
Без сна и отдыха, в обносках, без еды,
Идут они счастливые, трубя на все лады,
Отважно, словно демоны, сражаясь!
Свобода гордая на их усталых лицах,
Уж флот взят штурмом, пройдены границы,
И их нога – на суверене,
О, Франция! И каждый день – успех,
Борьба, рывок, на Адидже – Жубер
Марсо стоит на Рейне!
Побили авангард, штабным отрезан путь;
И в дождь, и в снег, в воде по грудь,
Но шли всегда вперед!
Уж кто-то мира ждал, а кто сдавался просто,
Свергались троны, словно на подмостках
После премьеры цирка шапито!
Вы слыли героями в схватке с врагами,
С горящим челом и стальными глазами,
И черный вихрь гудел кругом,
Стоят солдаты, не склонив главу седую,
Как будто львы, встречающие бурю,
Когда задует аквилон.
Они, в горячности эпической борьбы,
Как пьяные, внимали победные шумы,