Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви

Новый мир манит. Габриэле (справа) и Эмми Мюнтер (вторая слева)

Отдать концы!

Прекрасна была свобода на бескрайней природе.

Веселы были добрые люди.

Поздним утром 29 сентября 1898 года две девушки в шляпках, накрахмаленных блузах, темных юбках и двубортных пальто в матросском стиле поднялись на борт трансатлантического океанского лайнера «Статендам» в Роттердаме. Роскошный океанский лайнер, обслуживавший линию Holland America Line и вмещавший более 2000 пассажиров, был спущен на воду всего несколько месяцев назад в Белфасте, Северная Ирландия, и только что вернулся из своего первого рейса. Для верфи Harland & Wolff, которая позднее построит «Титаник», на тот момент именно этот корабль являлся крупнейшим судостроительным проектом. Масштабы «Статендама» впечатляют: почти 160 метров в длину и 18 метров в ширину, с собственными прогулочными палубами для пассажиров первого и второго класса (пассажирам третьего класса приходилось оставаться в чреве корабля).

Девушки заняли комфортные каюты под номерами 152 и 154. Океанский лайнер предлагал всю мыслимую роскошь того времени: электрическое освещение, коридоры с ковровым покрытием, салоны с деревянными панелями на стенах и мягкими креслами, зеркальные бары, искушавшие бесчисленными видами алкоголя, курительные салоны с огромными хьюмидорами, наполненными дорогими сигарами. Пассажирам подавали блюда на изысканной фарфоровой посуде, столы под дамасскими шелковыми скатертями освещались сверкающими дорогими люстрами.

Путешествие должно было занять 12 дней. Пункт назначения – Нью-Йорк. Сестры планировали провести два года, путешествуя по стране, где когда-то жили их родители. Около 7000 километров на поезде, крытой повозке и верхом на лошадях – необычная затея для двух незамужних девушек, требующая изрядной смелости и жажды приключений. Габриэле Мюнтер, которую все называли Эллой, всего 21 год, ее сестре Эмми – 29.

Девушки пережили много горя. Отец 12 лет назад скончался от сердечного приступа в возрасте 59 лет. Старший брат Аугуст последовал за ним менее чем через год, в январе 1887 года, а мать они похоронили девять месяцев назад. С тех пор второй брат Карл Теодор (Чарли) управлял унаследованными активами, из которых сестры получали пожизненную ренту. Со смертью матери, которая долгое время болела и почти не выходила из дома после тяжелой утраты сначала мужа, а затем и первенца, рухнула последняя опора семейного уклада, становившегося с годами все более хрупким. Мать Вильгельмина была необычайно сильной, практичной и бесстрашной женщиной; она не была склонна к ярким эмоциональным проявлениям или какой-то особой нежности. Ее дочь, оглядываясь назад десятилетия спустя, отмечала: «Мы [все] были к ней очень привязаны – она жила только для нас»[42]. Мать была центром стабильности в последние несколько лет, отмеченные переменами и новыми начинаниями. Но потеря трех близких людей в столь короткий промежуток времени открыла глаза на бездну и разрушила веру в надежность мира.

Всего две недели назад брат и сестры разобрали вещи в своей последней общей семейной квартире в Кобленце и сдали мебель на хранение в транспортную компанию. Незадолго до этого пришло письмо из Америки. Четыре сестры матери с семьями по-прежнему жили в США, их дети и внуки были фермерами, ремесленниками и банкирами в разных штатах. Много лет назад мать пообещала Эмми, что однажды та навестит своих родственников в стране, чей новаторский дух так сильно повлиял на нее саму. После ее смерти казалось, что до этого еще далеко, пока не пришло приглашение от тети Кэролайн из Арканзаса. Для Эмми это был шанс осуществить давнюю мечту, окончательно свернуть с предначертанного жизненного пути, пролегающего от «старшей дочери» к «добропорядочной жене и матери».

Жизнь в Кобленце, состоявшая в основном из балов, уроков верховой езды, вечеров вышивания с подругами, музицирования и вежливой болтовни, быстро ей наскучила. В мещанских кругах обучение профессии, которая давала возможность обеспечить себя, считалось неприличным и, кроме того, служило косвенным признаком, что у девушки нет достаточного приданого, чтобы выйти замуж. Эмми нисколько не сомневалась, что ее ожидает замужество и рождение детей, но с сожалением пришла к выводу, что осаждавшие ее поклонники такие же скучные и чудаковатые, как и жизнь в ожидании счастья. Америка казалась намного привлекательнее!

Чарли, ставший в одночасье главой семьи, беспокоился, что Эмми отправится в большое путешествие одна. Он хорошо знал свою красивую, несколько взбалмошную сестру, всегда жаждущую произвести неизгладимое впечатление. Ее обожали мужчины, а она была не прочь пофлиртовать, к тому же находилась в том возрасте, когда другие женщины уже давно вошли в безопасную гавань брака. Элла, склонная к меланхолическим размышлениям, скорее закрытая, прятавшаяся за книгами или альбомом для рисования, несколько заземляла старшую сестру. Возможно, поездка также пошла бы и ей на пользу и выманила бы ее из скорлупы. Но больше всего ей были нужны новые перспективы.

Это была идея Чарли отправить Эллу в Дюссельдорф после окончания лицея в мае 1897 года, чтобы она могла посещать уроки рисования в частной художественной школе. Не потому, что он считал, будто «маленькая Мю» обладает большими художественными способностями, а скорее потому, что считал для нее полезным заняться чем-нибудь эстетически приятным, чтобы не скучать дома без дела. Игры на фортепиано и посещений оперного и драматического театров, которые доставляли Элле большую радость, было недостаточно, чтобы скоротать время. И говоря откровенно, определенный уровень артистизма и навыки рукоделия, несомненно, повысили бы ее привлекательность как будущей жены. Эмми, например, с восторгом украшала белоснежный фарфор яркими цветочными завитками, вышивала подушки и скатерти художественным орнаментом, используя шаблоны и размещая стежок в указанном месте и цвете. А «старая художница» Элла, как иногда называла ее Эмми, запечатлевала мир таким, каким его видела, карандашами для рисования.

Курсы в Дюссельдорфе оказались полным разочарованием. После их окончания с мая 1897 года она в течение семестра брала частные уроки у Эрнста Боша[43], портретиста и жанрового художника, а осенью перешла в «дамский класс» живописца и литографа Вилли Шпатца[44]. «Обучение там было разочаровывающе бесплодно. Я оставила его спустя несколько недель в связи со смертью моей матери»[45], – позднее писала Габриэле Мюнтер, вспоминая время в академическом городе.

Слава Королевской прусской академии художеств была огромна, работы ее выпускников отлично продавались под марками «Дюссельдорфская школа» или объединения «Ящик с красками», членом которой был Бош. Вот только женщины в Германском рейхе в то время не имели доступа к академиям. Они были рады и тому, что кто-нибудь из господ-преподавателей соглашался давать им частные уроки за деньги. Обучение женщин, которые, как считалось, просто хотели немного заняться искусством, чтобы скоротать время в ожидании своих мужей, было прибыльным бизнесом. «У тебя может не иметься никакого таланта, но тебя обязательно примут хоть в какую-нибудь женскую школу», – злословил Фриц фон Остини, соучредитель журнала Jugend. А его современник, публицист Карл Шеффлер, объяснял женщинам, что у них нет художественных способностей и что, будучи «прирожденными дилетантами», они способны только подражать (в чем также нет уверенности), но никак не создавать нечто творческое[46]. Уроки в «женских классах» проводились без должного энтузиазма, а следовательно, скучно. Элла жаловалась в письмах, что единственный интерес этих занятий составляло общество других женщин: «Мы почти все время поем, насвистываем или болтаем»[47].

Ей были известны картины обоих педагогов – и пасторали в стиле романтизма, и монументальные исторические сцены, и триптихи на библейские темы. Эти произведения, проработанные в мельчайших деталях, были призваны тронуть зрителя и заставить звучать чуткие струны его души. Именно этому они учили своих учениц.

Но Элла не хотела утяжелять свои рисунки мелкими деталями: по ее мнению, это делало их вычурными. Она стремилась запечатлеть в нескольких линиях то, что казалось ей наиболее существенным – отфильтровать все лишнее и сосредоточить взгляд на самой сути увиденного вместо того, чтобы изобразить его максимально реалистично.

Элла тосковала по дому и чувствовала, что не справляется с задачами, поставленными учителями. Раскрашивать орнаменты, растушевывать поверхности тончайшими линиями разных оттенков черного и серого, работать мелками – многое из этого она делала «успешно», но, как она писала матери, это не были «произведения искусства». «Другие сделали очень симпатичные вещи, но я слишком глупая для такого!»[48]. Вильгельмина призывала дочь набраться терпения: «Сразу падать духом из-за того, что дамы в студии могут больше, чем ты, неразумно. Вероятно, они там уже давно. Если будешь прилежной, чему-нибудь научишься»[49]. Трудолюбие определенно не входило в число сильных сторон Эллы; еще преподаватели лицея сочли ее талантливой, но не амбициозной.

Несмотря на разочаровывающий первый опыт в Дюссельдорфе, в начале лета 1898 года, после смерти матери Элла предприняла вторую попытку и стала учиться у Вилли Шпатца, но вскоре впала в глубокий пессимизм. Единственное, что ей нравилось, – это лепить головы и делать маски из глины. Проработка скульптурных контуров в точности соответствовала тому подходу, с которым она рисовала свои наброски, и при виде которых ее учитель, одержимый деталями, лишь качал головой. Судя по тому, что требовал от нее Шпатц, у Эллы возникло пресыщение таким искусством. Она писала Чарли: «Я говорю себе, что не смогу многого добиться за полтора месяца, поэтому снова уеду из Дюссельдорфа»[50]. С тех пор она жила в Кобленце, чувствуя себя недовольной и разбитой. Приглашение тети Кэролайн приехать в Америку пришло как раз в нужный момент.

Первые дни на борту парохода Элла по многу часов спала в затемненной каюте, страдая от морской болезни и мигрени, которая мучила ее уже не первый год. Она в нетерпеливом ожидании стояла на палубе с альбомом для рисования и карандашом в руках 9 октября 1898 года, когда «Статендам» приближался к Нью-Йорку. В багаже у нее лежало более полудюжины таких альбомов – проверенных временем попутчиков, наполненных портретами, скетчами. Например, на одном из них Эмми курит, сидя в шезлонге, а на другом болтает с подружками. Для Габриэле рисование было некой формой общения, позволяющей навечно запечатлеть мимолетные мгновения. Изображение оставалось, даже если момент и сам объект исчезали.

Во время поездки она уже нарисовала проходящий мимо грузовой корабль, береговую линию острова Уайт и некоторых попутчиков – пассажиров, выглядевших иначе, чем две девушки, путешествовавшие в одиночестве. На борту столкнулись два мира – старый и новый, условности спорили с эмансипацией, а мнение «Так поступать не принято, особенно если ты – женщина» натыкалось на противоположное: «А почему бы и нет?»

В то время как Элла застенчиво и робко наблюдала за происходящим со стороны, Эмми с самой первой минуты, как под гипнозом, с головой погрузилась в жизнь на борту. Карточные игры в прокуренном салоне после ужина сменялись танцами в окружении кавалеров, соперничивших друг с другом за ее внимание. Почему бы не насладиться свободой и не пококетничать, пока обручальное кольцо не закрепило подчинение мужчине, не включило в систему патриархальных нравов и ценностей? Чарли, услышь он такое, закатил бы глаза и призвал сестру к большей скромности, но она предпочитала следовать совету матери: «Развлекайтесь, наслаждайтесь жизнью, не спешите связать себя узами брака. Супружество – не получение высокого звания, а самоотречение»[51], – объясняла она дочерям.

Элла хотела запечатлеть Нью-Йорк на бумаге, пока корабль медленно входил в гавань. Эта же панорама когда-то предстала перед глазами ее родителей. Как из туманной дымки появлялись остров Эллис, статуя Свободы, а за ней проступали контуры Манхэттена.

Ее матери Вильгельмине, родившейся в 1835 году, было девять лет, когда ее родители решили эмигрировать из Зиглингена-ан-дер-Ягста в Соединенные Штаты. В Новом свете требовались плотники, и в Нью-Йорке, и в Тенесси – провинции, где семья обосновалась после долгого и трудного путешествия. Поначалу было тяжело – вырастить шестерых детей, трое из которых родились уже в США, – каждого пристроить. Иоганн Готлиб Шойбер, которому на момент эмиграции было уже около сорока, с годами сумел добиться некоторого процветания за счет торговли лесом. Вильгельмина, или Минна, – выгодная партия – встретила в Саванне дантиста с немецкими корнями, бывшего на девять лет старше ее. «Моя мать рассказала мне во время прогулки… что она впервые увидела моего отца, когда сидела в классной комнате в день выпускного бала. Молодой человек с большими светло-голубыми глазами заглянул в окно класса и сразу покорил ее сердце», – пишет Габриэле Мюнтер в мемуарах[52]. Вскоре после этого он пригласил ее покататься в карете и сделал предложение. То, что он до этого уже переговорил с ее отцом, неприятно задело Минну. У нее сложилось впечатление, что мужчины единолично взяли над ней контроль, прежде чем она успела разобраться в своих чувствах.

Молодым человеком со светло-голубыми глазами был Карл Фридрих Мюнтер, сын государственного служащего из вестфальского Херфорда. По семейному преданию, родители и учитель коммерции предложили эмигрировать мятежному молодому человеку – горячему, свободолюбивому, либеральному и увлеченному революционными идеями и политическими высказываниями настолько, что однажды он публично вскочил на стол в подтверждение важности своих подрывных убеждений[53]. Говоря по правде, его без лишних слов посадили на грузовое парусное судно в Бремене с несколькими талерами в кармане и узлом одежды, чтобы избежать возможного ареста.

Карл жил американской мечтой. Он работал уличным торговцем в Нью-Йорке, торговым клерком в Куинси, штат Иллинойс, женился на молодой вдове, которая вскоре умерла, и хватался за любой шанс. Знакомый дантист, которому он иногда помогал, предложил ему изучать «стоматологическую хирургию» в Цинциннати. Примерно через десять лет после того, как в 1840 году в Балтиморе была основана первая стоматологическая школа, свежеиспеченный зубной врач Карл Фридрих Мюнтер переехал в Теннесси. Через Джексон и Нэшвилл он, наконец, прибыл в Саванну, где и встретил Минну. В 1857 году они поженились.

В их аптеке, оснащенной стоматологическим креслом, дела шли хорошо, для полного счастья не хватало детей. В конце 1864 года они сожгли мосты и стремительно вернулись на свою старую родину. Причиной бегства стала разразившаяся в США Гражданская война, с которой совпала долгожданная беременность Минны. Боевые действия между Конфедерацией и Союзом стали угрожающе близкими, а соседи относились к эмигрантам все более критично. «Как торговцы они не были связаны с управлением плантациями. Большинство из них приехали в Штаты в качестве политических беженцев, которые верили в права человека. Они вызывали подозрение, что являются противниками рабства, то есть находятся на стороне северных штатов», – сообщила Габриэле Мюнтер в интервью в 1960 году[54]. В действительности ее родители идеологически были ближе к юнионистам, хотя и у них в доме работали «рабы-негры», как пишет Мюнтер в воспоминаниях об Америке[55].

Семья Мюнтер (слева направо): Карл, мать Минна, Аугуст, в центре – малышка Габриэле, отец Карл Фридрих и Эмми. Около 1882 г.

В Берлине Карл открыл стоматологическую клинику на первом этаже дома номер 58 по улице Унтер ден Линден. Здесь на свет появились желанные дети: Аугуст – в августе 1865 года, Карл – годом позднее, Эмми – в 1869 году и восемь лет спустя, 19 февраля 1877 года, – Габриэле. Отцу на момент рождения Эллы было уже за пятьдесят, а матери чуть за сорок.

Всего через год после рождения Эллы семья снова собралась в дорогу. Репутация Карла как одного из трёх «американских стоматологов» в городе (клиника имела многочисленных богатых клиентов) пострадала, поскольку власти хотели положить конец предполагаемым шарлатанам и особенно преследовали «получивших дипломы» за рубежом. Положение усугубил начавшийся мировой экономический кризис, спровоцированный лопнувшим в 1873 году спекулятивным пузырем. Политики пытались противодействовать кризису с помощью протекционизма, однако новые тарифы привели к резкому росту стоимости жизни. С учетом сложившихся обстоятельств начать жизнь с чистого листа в провинции казалось хорошим выходом.

В первый момент Минна приняла отъезд с облегчением. Она вырвалась из узких социальных рамок богатых буржуазных кругов Берлина с их условностями, роскошными обедами и высокопарными беседами и переехала в спокойный Херфорд, на родину мужа.

Но и там ей пришлось убедиться, что женщинам отведена другая роль, нежели та, к которой она привыкла в Америке. Здесь женщины были бесправны в одинаковой степени и в большом городе, и в деревне. Никто не жил на равных с мужчиной, как она с Карлом. Здесь, в Херфорде, женщины служили «украшением мужчины» и позволяли ему сиять в своем природном великолепии. Именно такое подчиненное, смиренное и, главное, унизительное поведение она не желала прививать своим дочерям. В результате среди своих вестфальских родственников она встретила такое же неодобрительное покачивание головами, как и в столице. Кроме того, после долгих лет, прожитых в Америке, Минна до сих пор не владела в совершенстве немецким языком, над чем в Берлине за ее спиной посмеивались. Если бы дамы узнали, что жена уважаемого дантиста в молодости убивала змей на крыльце своего дома, от чего с отвращением разбегались даже слуги, она показалась бы им еще более экстравагантной.

В Херфорде, в доме с большим садом на берегу реки Аа, где проходило детство Эллы, «современные американские взгляды» Минны на брак и равенство мужчин и женщин были неприемлемы, но другие ее качества ценились выше, чем в Берлине. Несмотря на скепсис по поводу методов Минны в воспитании детей, родственники считали ее способной, несколько молчаливой и хрупкой женщиной, не умеющей притворяться ради того, чтобы произвести впечатление. Ничего из себя не изображая, она спокойно и без жалоб относилась ко всем новым начинаниям, которые предлагались ее родителями, а впоследствии мужем.

В 1884 году семья переехала в соседний Бад-Энхаузен, который в те времена превращался в оздоровительный курорт, и поэтому привлекал внимание врачей различных специальностей. Надежда расширить круг пациентов здесь, похоже, не оправдалась, поскольку в том же году они отправились в Кобленц в Рейнской области, за сотни километров отсюда.

Переезд в гораздо более крупный город-гарнизон стал для Эллы глубоким поворотным моментом. Жизнь в большом городе была непривычна, ей не хватало природы и сада, купания в реке, но, прежде всего, двоюродной сестры Юлии, которая была на год старше и всегда крепко держала за руку «не от мира сего, глупую» (по ее собственным ощущениям) маленькую девочку[56]. Пейзаж вокруг Херфорда между Тевтобургским лесом и Виенгебирге – символ меланхолии, таинственности и всего истинно немецкого. Позднее Август Маке[57] угадает это в ее картинах[58]. Память о месте, где Габриэле Мюнтер чувствовала себя укоренившейся в наибольшей степени, останется в ней на протяжении всей жизни. Теперь же она была оторвана от всего, смена двух школ за короткий промежуток времени разрывала только что сложившиеся дружеские отношения со сверстниками, а всего через два года умер отец.

Его внезапная смерть стала первой болезненной утратой семьи. Минна осталась одна с двумя дочерьми и вернулась в Кобленц. В то время Аугуст защищал диссертацию по стоматологии в США. В прошлом из-за его слабого здоровья и тяжелой пневмонии Минна на несколько недель уезжала в Штаты, чтобы ухаживать за ним, пока тетя присматривала за домом в Кобленце. Чарли проходил военную службу, а Эмми, которой должно было исполниться 18, справлялась со своим горем иначе, чем ее девятилетняя сестра. Как и в других случаях, Элла в значительной степени была предоставлена самой себе. «Я всегда была одна, и никто меня не воспитывал и не руководил мною», – напишет она позднее[59]. Она жила в семье, росла как единственный ребенок с гораздо более старшими по возрасту братьями и сестрой и не имела длительных дружеских отношений со сверстниками, товарищами по играм. Ей предстояло самостоятельно завоевывать свой маленький кусочек мира.

На самом деле инструменты для этого она получила от своих родителей. Свободолюбивый бунтарь и дочь эмигрантов, неоднократно напоминавшая своим детям: «Испуганный человек потеряется даже на небесах. Это также относится и к женщинам, помните об этом»[60]. Но Элла часто реагировала отстраненно, когда у нее возникало ощущение, что она не добивается прогресса. Нужно было всегда двигаться только вперед, упрямо, вызывающе, часто бескомпромиссно. Мать иногда в шутку называла ее «миротворцем», имея в виду отнюдь не арбитра, тщательно взвешивающего все позиции перед вынесением вердикта, а скорее шестизарядный барабанный револьвер, который они с мужем когда-то продавали в своей аптеке вместе с прочими предметами повседневного обихода. В случае сомнений последнее слово всегда оставалось за кольтом[61].

Элла унаследовала от отца вестфальское упрямство. Вопреки внешней застенчивости, в ее характере присутствовало определенное бесстрашие и любопытство ко всему неизведанному, готовность преодолевать границы – например, как забор соседского сада в Херфорде, где скульптор Розенберг волшебным образом оживлял камни. Она могла часами наблюдать, как он намечает контуры, а затем берет в руки долото и молоток.

Ее брат Чарли заметил, как она с широко раскрытыми глазами наблюдала за работой скульптора, и подарил ей на шестой день рождения большой альбом для рисования, графитовые карандаши и нож для заточки. Три года спустя Элла получила в подарок коробку с тушью. С этого момента она рисовала в любое время и в любом месте, поначалу тайком от семьи, скрывая свои «малозначительные каракули». Другие дети в школе всегда пытались рассказывать истории с помощью карандашей и коробок с красками. «[Я] всегда рисовала только лица. <…> Я не пыталась изображать события и действия. В людях меня пленял только неизменный внешний вид – рельефная форма, в которой выражается сущность человека»[62].

Восприятие внутренней сути требовало, несмотря на кажущуюся резкость в общении с другими Мюнтер, о которой будут говорить позже и которую она сама неоднократно называла недостатком, высокого уровня эмпатии и способности в считаные мгновения заглянуть в душу другого человека.

Она долгое время не осознавала, что обладает не только этой способностью, но и огромным творческим потенциалом. То, что пришло к ней так легко и естественно в ту пору, когда она была ребенком, было определенно не тем, что она могла вообразить. Брат Аугуст первым указал младшей сестре, заполнявшей поля школьных тетрадей рисунками и делавшей зарисовки, как только перед ней оказывался листок бумаги, что у нее есть особые способности. «Когда Аугуст увидел маленький детский рисунок, который я сделала “в шутку”, [он сказал]: я так не умею!»[63] Но даже после того, как она уже сделала первые шаги в академическом мире, Габриэле Мюнтер все еще говорила о портретах своей работы, что она лишь «скромная дилетантка без творческих амбиций».