Аллея всех храбрецов

Глава первая

Странная штука – память. Нередко губкой забвения она стирает целые годы, оставляя неизвестно зачем минуты во всех подробностях, в трещинах мелочей. И каждый раз, если приглядеться внимательно, за эти минуты прячется чувство: любовь или ненависть, боль или радость, неизъяснимая сладость творчества или парализующий сердце страх.

Перед отъездом он попросил Пальцева:

– Лень, тебе всё на свете известно. Выручай.

Пальцев не стал ломаться, принёс какие-то листки пожухлые, точно они в земле лежали, уселся с профессорским видом и понёс белиберду:

– Об этих местах, – говорил он и щурился от удовольствия, – упомянуто в китайских летописях… четыре тысячи лет назад. И Геродот писал об аримаспах…

– Палец, кончай, – предупредил Мокашов, стараясь быть серьёзным.

– Нет, послушай… Аримаспы живут в горах, воруют у гриппов золото, плавят руду в горшочках, поклоняются камням…

– Давай-ка сюда листки.

– Осторожней, – взмолился Пальцев. – Редкость библиографическая. Книга была ветхая: края пожелтевшие, хрупкие, точно обожжённые листы.

– Ничего с твоей рухлядью не сделается. Сбережём её для потомства. Ответить не можешь по-человечески. Ты, говорят, там на практике был?

Обижался Пальцев, как правило, ненадолго. Может, поэтому в институте у него не было врагов.

– Значит так. Значит, эдак, – начал он без особого энтузиазма. – Нарисуем план для наглядности. Номер айн – драмтеатр, цвай – аэродром, речка, рынок, – Пальцев всё больше увлекался, – стадион, кинотеатр, тюрьма. Да, тюрьма. Она в самом центре и притом – ориентир отличный. Удивляешься? Это бывшее место ссылки. Места возможного поселения заштрихуем красным карандашом.

– Сразу места тебе не дадут, – чуть картавил Пальцев, – это я о жилплощади, а в общежитие не советую, принижает дух. Значит, так, первый район тяготеет к речке и рынку. Рынок тут превосходный, – заливался Пальцев. – За рынком тир и речка. Рыба в речке – непуганая. Вода кругами ходит. Утром посмотришь, на реке – сплошные круги.

Представляешь, утро, городок крохотный: в одном конце чихнут, в противоположном – будь здоров. Мостовые булыжные, старинные, от росы мокрые. А мы в лодочке, продрогли в тумане, покуриваем. Лодка наша на якоре и её крутит, крутит, а река паром исходит, так и кипит.

Пальцев говорил и улыбался блаженно:

– А лягушки майские… такой концерт закатят. Послушать надо, ни на что не похоже. В общем, как хочешь, а я к тебе приезжаю. Решено? В отпуск. Представляешь?

И Мокашов действительно представил, как хорошо, и к нему приезжает Пальцев. Они ходят на рыбалку, и волосы Пальцева становятся белыми, хотя они всегда были светлыми и в институте его звали за это Светлой Личностью.

– Считай, повезло тебе. Лет десять назад что здесь было? Какой-то заводишко паршивый, а теперь, сам понимаешь, ого-го-го.

Пальцев хитро смотрел, будто многое знал, но преднамеренно не говорил и листочки свои на колене разглаживал.

– Только так я тебе скажу: все это не для тебя, Боря. Ты – нежен, чувствителен. Ты – музыкант, а там молотобойцы нужны.

А Мокашов слушал и не слушал его, а сам прикидывал, что сделать ещё и когда успеть? Спросил он только из вежливости:

– Сам-то куда?

– Не скажу, Боря. Узнаешь – ахнешь. Не по распределению.

– Куда, темнило?

– Не могу сказать, Боря. Чтобы не сглазить, из суеверия. Тьфу, тьфу.

Все было так, как рассказывал Пальцев… Маленький чистый перрон. Взад и вперёд по перрону и переходам между путей ходили носильщики в коротких белых передниках.

– Какие это носильщики, – подумал Мокашов. – Это катальщики.

Они толкали перед собой маленькие трехколёсные тележки. Автокар тянул клети, полные бежевых бумажных мешков. Высоким голосом кричал паровоз. Зеленоватое здание вокзала светилось на солнце. А солнце уже сверкало на перроне рябинками мелких луж. И горы, освещённые его нежным утренним светом, казались молочно-сиреневыми вдали. И все вокруг было чистым, вымытым и радовало глаз.

Он прошёл подземным переходом прямо к остановке такси. Но такси не было, а была очередь. Впереди стояла женщина с ребёнком, мальчиком лет четырех-пяти. Женщина кого-то напоминала. Родинки рассыпаны по лицу, удивительной красоты волосы, и вся она изящная, чуть печальная, удивительно знакомая.

«Вот привязалось», – с неудовольствием подумал Мокашов, зная, как навязчиво желание вспомнить. И сразу вспомнил: Наргис. Было в ней что-то от этой индийской киноактрисы.

– Что, Наргис? – пробормотал он себе под нос. – Не встречает тебя Радж Капур?

Он прошёл к автобусной остановке, где было шумно, громоздился народ с мешками и корзинами. Автобус был необычный, с большой, освобождённой от кресел задней площадкой: для вещей.

– Платите за вещи, – призывала кондукторша, а вещи шевелились в мешках и издавали неожиданные звуки. Ехали на рынок, переговаривались, толкали ногами шевелящиеся мешки. И Мокашову очень нравились и говор, и обстановка, и отчего-то хотелось повторять забытые солидные слова что-нибудь вроде: «Как вас звать, величать?»

Возле рынка все вышли и до центра, конечной остановки, Мокашов ехал в пустом автобусе. Автобус, натужно гудя, поднялся на горку, мимо здания родильного дома с вазами-урнами на столбах ворот, миновал длинный, как депо, кинотеатр, и, обогнув сквер, с ужасными львами у входа, остановился на площади перед жёлто-белым Дворцом культуры с колоннами и оскаленными и улыбающимися масками на фронтоне.

Мокашов вышел и по ступенькам спустился в сквер. Сквер был похож на тысячу других. Бронзовая женщина на пьедестале, склонившись и поглядывая исподлобья, сосредоточенно касалась шапочки. Отсюда виднелась улица, по которой они проехали, широкое, протянутое поперёк неё полотнище с огромными красными буквами «Гастроли». Вороны коротко и категорично повторяли своё громкое: «Ка».

«Ну, вот, – улыбаясь, подумал Мокашов, – даже не верится. Он в Краснограде, маленьком полулегендарном городке. Один из выпуска. Крохотный городишко. Всего ничего. А ведь когда-нибудь и стен не увидишь из-за обилия мемориальных досок. Почему это нет машин?»

Он достал пальцевский план, вглядывался, разбирал каракули, а потом просто сидел, улыбался, поглядывал по сторонам. Рядом, у скамейки начиналась густая трава, и первое дерево с пирамидками розовых цветов показались ему странным. Он ещё посидел, а потом вышел из сквера и пошёл тихой заросшей улочкой. Была она неширока, и деревья сплетали ветви над ней. Он прошёл мимо аптеки, стадиона, тюрьмы, и охранник на деревянной вышке смотрел в сторону стадиона, где гоняли мяч школьники. Затем пошли невысокие коттеджи, потом взлётное поле и налево, у самого леса корпуса фирмы.

Пальцев как в воду глядел. Поселили его в общежитии, да и то на птичьих правах, хотя в направлении было сказано: «С предоставлением жилой площади». Комната была на двоих, но в неё раньше втиснули третью кровать, владелец которой находился теперь в длительной командировке.

Первый день был для него утомителен и бестолков. Его так и не пустили на фирму. Он фотографировался на пропуск, заполнял какие-то анкеты, и весь день чувствовал себя всё ещё по ту сторону барьера. Отсчёт его трудового стажа начался утром следующего дня.

Глава вторая

В восемь часов распахнутые фотоэлементами ворота КБ пропустили в промежуточный дворик, «мышеловку» стремительный чёрный зим Главного. Он тут же затормозил перед вторыми воротами, внутренними. Из остеклённой будочки появилась девушка в форме. Шофёр и мужчина на переднем сидении показали пропуска. Девушка улыбнулась, вернулась к себе пританцовывающей походкой. Ворота открылись, машина вынеслась на территорию КБ.

«Эх, хороша». В другой бы раз шофёр не удержался, хмыкнул или что-нибудь сказал ей вслед, но рядом с Главным он был нем и собран. Главный сидел набычившись, уверенно. Сдержанной силой веяло от его плотной фигуры и наклонённой головы. Чувствовал он себя неважно. Боль в голове отдавалась толчками на поворотах.

– Сначала в сборочный, Сергей Павлович? – спросил шофёр застоявшимся хриплым голосом.

Главный молча кивнул. Болезненность его состояния сказалась и в скорости переключения внимания. Вот и теперь он думал о девушке, дежурившей у ворот, хотя большие и важные вопросы теснились перед ним в очереди.

«Не место ей здесь, – подумал Главный, – сюда бы парня, её ровесника, ковбойского вида, у которого одни шпионы в голове. А у неё что? Наверное, платья».

Машина плавно скользила асфальтированной аллеей. Сосны клонились словно солома по сторонам.

«Её бы в группу теплозащитных покрытий, этакую костюмерную объектов. Но нет пока такой группы. Нужна, а нет. И те, кому следует позаботиться о ней, шутят, называют кружком кройки и шитья. Но мало ли что не принимали вначале всерьёз. Группа нужна, а, стало быть, будет, и её место в ней».

В раздевалке было белым-бело от халатов. Главный снял свой под табличкой «Главный конструктор», накинул на плечи, расписался при входе и вошёл в цех. Впрочем, цехом назвать его можно было весьма условно. Сборочный напоминал скорее готовящийся к открытию павильон. Чистота, красивые подставки, сборщики в одинаковых костюмах и сами «экспонаты» – создавали выставочный антураж. Словно всё здесь было подкрашено и подготовлено к съёмке. Но в сборочном не снимали, так было здесь всегда.

Верхний свет был уже выключен. Освещение оставалось только на рабочих местах. И поэтому в цехе было мрачновато. По сторонам протянутой через цех дорожки громоздились гигантские шары «Востоков». Они были на разной стадии сборки: голые, в простоте керамической обмазки с темными провалами люков и иллюминаторов и уже оснащённые, блестящие, поражающие сложной красотой.

Появление Главного никого не удивило, его ждали. Когда он, кивнув, пошёл по проходу, рядом с ним, чуть отставая, двинулись заместитель начальника цеха и ведущий по «Востокам».

Ведущий торопливо докладывал: …за прошедшие сутки согласно графику сборки объекты…

«Прижилось у нас слово „объекты“, – отметил Главный, – у других говорят „изделия“, в Академии Наук „космические аппараты“. Интересно, что они взгляду со стороны?»

Они прошли через цех. Сопровождающие начали притормаживать, потому что шеренга «Востоков» заканчивалась. За ней крохотный участок межпланетных станций «гибридов», как их теперь называли. Но Главный дальше прошёл и внимательно посмотрел на станции, и остальные посмотрели вместе с ним.

На обратном пути он отдавал распоряжения. Именно для этого он и приезжал сюда до начала работы КБ. В громадном хозяйстве фирмы было немало иных, не менее важных мест. Но КИС1 и сборочный были особыми, выходными, и ничто не должно было сдерживать выходных работ.

Главный диктовал, ведущий записывал. В одном месте Главный спросил:

– Как на потоке. Не находите?

Зам начальника цеха кивнул, ведущий понимающе посмотрел, хотя слова были странными. Какой поток? В потоке не было необходимости. Шли единичные пилотируемые. Но Главному не привыкли перечить: поток, так поток.

– Добавьте людей, вызовите из других смен.

Главного не переспрашивали. Иногда, погромыхивая, подъезжал мостовой кран. Тогда Главный замолкал, и словно чувствуя на себе его взгляд, ритмично трудились сборщики. Но вот один из них замешкался. Приложил деталь к конусу приборного отсека, отнял, снова приложил. Зам начальника цеха беспокойно взглянул, и, понимая бесполезность рефлекторных движений, принял нарочито небрежный вид. Но было поздно: Главный заметил.

– В чём дело?

Кронштейн подходил по месту в двух положениях.

– Почему отсутствует маркировка? Чей кронштейн?

– Датчика угловых скоростей, – заторопился ведущий.

Главный поморщился.

– Вызовите ориентаторов. Проверьте все сборки и доложите по чьей вине.

Плотный людской поток двигался тесной аллеей к проходной. Мокашов шёл вместе со всеми и поминутно оглядывался. Всё в первый раз казалось ему необычным и волновало. Впереди насколько хватало глаз колыхались спины, и он подумал: «Ужасно так со всеми идти и не видеть лиц». Он вспомнил пальцевские слова: «и в столовую будешь строем ходить» и поёжился. За спиной звонкие женские голоса обсуждали диффузор и конфузор. Наконец, показалась проходная – приземистое здание, обилием рыжих широких дверей напоминавшее пожарное депо. Люди по сторонам шагали солидно. И тут раздался звонок, и все побежали. Мокашов в недоумении посмотрел на часы. «Всего двадцать пять девятого».

От проходной Мокашов шагал с видом первооткрывателя. Первое здание на территории поразило его. Необычное, в земле чуть не по крышу, без окон, в частоколе разновысоких труб. «Что это? Бункер, стенд? Но отчего рядом с проходной?»

Разъяснила стрелка-указатель: «К овощехранилищу». «Осторожней, – скомандовал сам себе Мокашов, – поаккуратнее, так и подзалететь недолго».

Между цехов раскатывали кары: жёлтые, полосатые, оранжевые. На нестандартно высоком грузовике повезли что-то огромное, шарообразное, завёрнутое в полиэтилен. В воздухе чуть дребезжало и сипело, и стоял повсеместный слабый звон. На повороте у высокого мрачного с виду здания вырывался из-под земли пар. Но всё это радовало и удивляло, и звуки по сторонам сливались для него в приветственную симфонию.

Кабинщицу крайней кабины проходной звали Леночкой. Она была безусловно хороша той нестойкой прелестью молодости, что даётся часто на время и канет неизвестно куда. С утра она отдежурила у ворот.

– Закрой кабину и подежурь у ворот, – сказала ей старшая кабинщица.

Она безмолвно встала. «Пожалуйста. Всегда, пожалуйста». Длинноногая, стройная, с подчёркнутым безразличием юного лица. Но внешность, по мнению старшей кабинщицы, не в числе добродетелей девушки. Больше ценилось послушание. «У ворот, так у ворот». Машин с утра было мало, только проехал зим Главного, и он – или это ей только показалось – внимательно взглянул на неё.

«А что? Есть на что посмотреть». Она говорила о себе: «девочка-картинка». Когда с Наташкой, подругой, они идут по территории (в форме – зелёненькие, точно попугаи – неразлучники), многие оглядываются. Наташка – тоже хорошенькая, и ещё в школе их дразнили: принцесса белая и принцесса чёрная.

Когда пошёл основной поток, она вернулась в кабину. К работе кабинщицы она привыкла не сразу. Мелькание в первые дни доводило её до обморока.

– Терпи, невеста, – говорила ей старшая кабинщица, – работа у нас – не пыльная, а погляди – кто мимо идёт? Инженера, кандидаты. Где ещё с ними познакомишься? На вечеринках, на танцах? Только они на танцы не ходят, у них занятые вечера.

Она и сама видела: вечерами окна КБ – сплошная иллюминация, и ей казалось, что там, за окнами – необычная чудесная жизнь. Но ей неплохо и здесь. За широким стеклом кабины она точно в раме портрета. Один ей дядечка так и сказал:

– Здравствуйте. Как дела, мадонночка?

Но что за несносный характер? Освоилась и потянуло куда-то.

– Куда? – говорила ей старшая кабинщица. – Не понимаешь ты, девка, своего счастья. Ну, хорошо, возьмут тебя в КБ, и будешь цельную жизнь одну и ту же гайку чертить, пока не станут руки дрожать и не появится у тебя лысина. Не веришь? Говоришь, не бывает? Хочешь, покажу? Конструкторша старая и с плешью.

Поток проходящих проходную оборвался точно по звонку, и для кабинщиц наступило время бумаг, микроканцелярщины, предшествующей передаче дежурств. Вот-вот она сменится, забежит в столовую и спать, – подумала Леночка. – Ненормальная всё-таки у неё жизнь, как у совы.

В кабине напротив колдовала Наташка. Леночка заперла свою. Зашла к подруге. Поправила волосы. Там в глубине кабины, в уголке – невидимое со стороны зеркальце.

– Сегодня ко мне такой глазастик пришёл, – сказала она, поворачиваясь перед зеркальцем, – не знаю, новенький или из другой кабины перевели? Чудо прелесть какой. Личико нежное, глазища огромные, серые. Совсем, – говорю, – что ли не соображаете? А он губы надул, брови насупил. Так бы и расцеловала при всех. За ним очередь волнуется. Звонок-то был. Записать, чтобы не важничал?

– Ты мне его покажи.

– Ещё чего.

– Ревнуешь, глупенькая, и вправду втрескалась. Знаешь средство от любви с первого взгляда? Взгляни второй раз. Ты ему позвони. Узнай отдел и через справочную.

– Очень надо.

Звонить она, конечно, не стала, а отдел посмотрела: двадцать пятый. Фамилия Мокашов. Борис, Боря, Боренька.

Корпус три Мокашов отыскал довольно-таки просто. Заблудился (вот уже действительно в трёх соснах), выбрался без посторонней помощи и, поднявшись на четвёртый этаж, отыскал кабинет начальника отдела Викторова2.

– Вы по какому вопросу к Борису Викторовичу? – спросила его круглолицая секретарша.

– На работу, – живо ответил Мокашов, – по распределению.

– Подождите, – попросила секретарша, – товарищ с тем же.

И она указала на высокого человека лет тридцати, беседовавшего у окна. В глаза прежде всего бросалась его выразительная жестикуляция, да притаившаяся в уголках губ ирония и к окружающим и к себе. Собеседник его был невысок, высоколоб, на редкость смешлив.

– Захожу я с этим заявлением к Петру Фёдоровичу, – рассказывал высокий. – Документик этот требуется подписать, говорю. А он очки надел, читал, читал. Если вы из-за денег, говорит, то не советую. Точно нужен мне его паршивый совет.

– Вот и выявил ты попутно своё лицо, – рассмеялся высоколобый. – Только это, оказывается, и не лицо, а совсем иная часть тела.

От студенческих лет у Мокашова осталась привычка находить во встречных черты животных. Так, высокий напомнил ему рыбу. «Рот у него такой, – догадался Мокашов, – тонкий, концами вниз». Собеседник его короткой, подрагивающей при смехе губой отчётливо напоминал сайгака.

– Сейчас вы пойдёте, Вадим Палыч, – сказала ему секретарша, и он согласно кивнул.

– Так чего ты уходишь? – спросил он высокого.

– Юмора не хватает, – ответил тот и руками показал. – Смотрю я на ваши кульбиты и не смешно. А не смешно, следовательно, сам понимаешь, тошно. Я уже…

В этот момент дверь в кабинет отворилась, и Вадим Палыч, кивнув, пошёл.

– Оформляетесь на работу? – спросил Мокашов высокого.

– С точностью до знака, – небрежно ответил тот. – Маша, я тоже зайду.

– Входите, входите, – закивала секретарша, и Мокашов вошёл следом.

– Садитесь, пожалуйста.

Они сели, и Мокашов стал рассматривать кабинет. Кабинет, как кабинет – ничего особенного. Над огромной, во всю стену грифельной доской часы в деревянном футляре. Вдоль стены длинный полированный стол. Впритык к нему небольшой письменный, с малиновым сукном и плексигласом сверху.

На столе ничего лишнего. Папка с бумагами на подпись. Под плексигласом список телефонов. Точёные карандаши в деревянном стаканчике. На столе крохотный листочек бумаги, на котором начальник отдела Борис Викторович Викторов размечал ритм своего дня. Перекидной календарь с пометками и бумага, на которой пишет БэВэ. Так его зовут за глаза в отделе, сокращая имя и отчество.

Когда он пишет, то наклоняет голову к плечу. У него большая красивая голова, а глаза – холодные, внимательные.

– В КИСе вам делать нечего, – говорит он стоящему перед ним Вадиму Павловичу, – только мешаться будете.

– Мы же совсем объекта не видим, – возразил тот. – Рассчитываем, управляем в полёте, а как он действительно выглядит, не представляем.

– А зачем видеть? У вас должно быть воображение. Думаете, физики видят электрон? У вас всё?

– С понедельника испытания, Борис Викторович.

– Какие испытания? – Викторов откинулся на спинку стула, посмотрел испытующе. – Испытания чего?

– «Узора». От отдела требуется представитель.

– Разве мы записаны?

– А нас все, кому не лень, записывают. Мы в графике.

– Я его не визировал.

– Стало быть, Пётр Фёдорович подмахнул.

Викторов повернулся к тумбочке в углу, нажал кнопку звонка. Открылась дверь и выглянула секретарша.

– Соедините меня с Иркиным.

– Хорошо, Борис Викторович.

– Это Викторов говорит. Оказывается, мы записаны в испытания «Узора». Помните? От нас выделен кто-нибудь?… Нет. От нас требуется учёный еврей на всякий случай… Теоретики не подойдут. Они же, наверняка, не знают, что железо ржавеет. Оставят, скажем, прибор под дождём. Нужен инженер с организаторским уклоном. Хорошо… Иркин выделит человека. Свяжитесь с ним.

– Хорошо, Борис Викторович.

– Подписали, Борис Викторович, – поднялся высокий, – заявление моё?

– Так куда вы собрались?

– В комитет.

– Наш?

– Да.

– Значит, бумажной крысой станете?

– Это, как говорится, Борис Викторович, кесарю кесарево, а богу божье.

– Ну, что же, – встал из-за стола Викторов, отошёл к окну и продолжал, глядя на просвечивающее сквозь сосны шоссе.

– Удержать вас нечем. Из комсомола вы выбыли, в партию не вступили. Жилплощади не получали. Скучать не будете?

– Работа везде работа.

– Ну, хорошо, передавайте дела. Заявление ваше, считайте, я подписал.

Зазвонил телефон, заполняя неловкую паузу. Затем серые холодные глаза Викторова остановились на Мокашове. Он встал и молча положил переводку на стол. И снова дверь отворилась, и явился Вадим Палыч. «Попроще нужно, – решил для себя Мокашов, – какой он Палыч? Просто Вадим». Вместе с Вадимом вошёл мужчина постарше. Он появился, небрежно рассматривая бумаги на ходу. Видимо, вход в кабинет для него в отличие от остальных был свободным. Увидев Мокашова, он остановился и вопросительно посмотрел на него.

– Иркина, вот, привёл, – пояснил Вадим, – воздействуйте.

– В сборочном цирк, – начал Иркин безо всякого предисловия. – Кронштейны ДУСов не маркированы. Вопрос не наш, к конструкторам. Мы не причём. Не дошло ещё до вас, Борис Викторович? Это я, так сказать, – голос снизу, сейчас и сверху дойдёт.

– Отпустите меня, – взмолился Вадим. Но они не обратили на него внимания.

– Вопрос конструкторский, но поднимется крик: отчего не интересуетесь?

Иркин разгуливал по кабинету, косолапил, сутулился. Выглядел он настоящим медведем, но улыбался по – лисьи, с хитрецой.

– «Узор», – говорил он уверенно, – выдуман целиком и полностью. Он для теоретиков. Я за стирание граней между умственным и физическим трудом. А у прибористов катастрофически не хватает людей.

– Вам нужны молодые специалисты? – перебил его Викторов.

– Вы же знаете, Борис Викторович, – ответил Иркин мягко и тихо.

– А вам, Вадим Палыч?

– Молодые, – откликнулся Вадим, – ещё не значит, что специалисты.

Все посмотрели на Мокашова.

– Первый вопрос анкеты, – сказал Вадим, – в шахматы играете?

– Играю, – осторожно ответил Мокашов.

– Тогда, простите, – развёл руками Вадим, – это по определению наш человек.

– Откуда вы к нам? – поинтересовался Викторов.

Мокашов объяснил, пожалуй, чуточку подробней, чем следовало. Тогда Викторов взялся за голову, покрутил ею, не отнимая рук, сказал в неповторимой викторовской манере:

– И кого только у нас нет.

Знакомство Мокашова с отделом завершилось в несколько минут.

– Теоретики, – толкал Вадим очередную дверь, – считают себя чрезвычайно умными людьми, хотя и совершенно напрасно… А здесь прибористы, иначе практики. У них в мозгу поменьше извилин, зато в руках постоянный рабочий зуд. Им просто не терпится воплотить то, что рождается в светлых теоретических головах.

Вдоль стен комнаты тянулись грубые лабораторные столы. На них громоздились осциллографы, криостаты, тестеры; распластывались коричневые панели в разноцветных сопротивлениях с серебряными паутинками схем.

– Воплотить не то слово, – отозвался один из прибористов, паявший в углу. Остальные работали, не поднимая голов.

Приборист был весь перебинтован: руки и голова. Края бинтов были прилеплены пластырем.

– Не воплотить, только убедиться, что всё, предложенное теоретиками – чушь и бред и предложить то, что и имеет место быть.

– С соображаловкой у них не очень, – вздохнул Вадим, – именно, имеет место быть. Однако начальство их любит. Этому даже ошибочно орден выдали.

– Вижу, не даёт тебе покоя мой орден, – сказал приборист, – могу походатайствовать, чтоб и тебе разрешили его носить. По праздникам.