- -
- 100%
- +
Они попали в бильярдную, смотрели, как стукаются друг о друга костяные шары. Здесь было пусто: играли только за одним столом, и он предложил ей сыграть. Она засмеялась. Бильярд она считала сугубо мужским занятием. Таким, как охота и рыбная ловля. Но почему не сыграть, и она со смехом согласилась. За соседним столом погасили свет, и они остались одни, если не считать старичка, впавшего в летаргию в служебном кресле у входа. С потолка прямо к столу спускался на цепях большой висячий светильник. Он бросал на зелёное сукно конус яркого света. На стены и пол по углам прямой свет не попадал, и по ним, кривляясь, прыгали причудливые тени. Они оба не умели играть, смеялись и били, и, наверное, вызвали бы презрительное неудовольствие у ценителей старой игры. Но зрителей не было, и они резвилась, как дети. Инга выиграла, и он закричал, что это надо отметить.
В павильон рыбоводства они попали случайно перед закрытием. Смотрели муляжи омаров и модели кораблей. Затем был коротенький фильм, как кета идёт против течения перед метанием икры. И это стремление вверх по мелководью, во что бы то ни стало, настойчивость и массовая гибель ошеломили даже видавших виды рыбаков, ходивших по залам в неудобных новых костюмах, и на рассказы экскурсовода говоривших неизменно: «Это что? Вот у нас на Каспии».
Затем они слушали в магнитофонной записи «разговоры» рыб.
– Морской кот хрустит и бубнит, – пояснял диктор, и они слышали: Хрю-хрю-хрю.
– Барабуля цокает.
А микрофоны усиливали глухой монотонный стук молотком.
Это развеселило вceх, особенно барабуля, и, выходя из павильона, все имели вид, точно после комнаты смеха.
– Товарищ, где тут горло промочить? – спрашивали рыбаки экскурсовода, и он объяснил им подробно, как во время экскурсии.
Они побродили возле пруда с лодками и черными лебедями, посмотрели на уродливый «Золотой колос», и он предложил зайти перекусить. Но свободных столиков не было, и пока он ходил, уговаривая поставить служебный, Инга уже заняла освободившийся в углу. Они сидели и ждали, а оркестр играл, и солист, молодой, худощавый пел по-итальянски. И это запомнилось. Он не помнил, что они ели и пили. Помнил, как танцевали в проходе между столиками, и был счастлив, глядя на её довольное лицо.
Говорить было нечего. Он вспомнил присказку про мужа, но она сказала: не надо.
А когда он не остановился, она сказала отчуждённо:
– Самое ужасное, когда не верят. И эти шутки о любви и о любовниках.
– Тогда вам нужно спешить.
Она удивлённо подняла брови.
– С любовником. Чтобы не было лишних разговоров.
Она принуждённо рассмеялась, а он оборвал разговор, и она благодарно улыбнулась.
Они расстались в десятом часу, договорившись встретиться завтра.
Глава вторая
Работы в СКБ «Геофизика» было немного. Написали протокол. Уговорили его поприсутствовать на текущих испытаниях, но забарахлила барокамера. Что же, он подождёт. Ему самому были нужны совсем иные датчики, что из подольского КБ «Физприбор». Они нужны для подтверждения икс-источника, всем управляющего. На все объекты, которых коснётся его рука, он поставит детекторы и добьётся своего. Он поставит их любым путём, во что бы то ни стало.
Да, ему подфартило в том, что исчезла конкуренция. Повезло. Физики успокоились, ставят свои детекторы на «Космосы». С «Космосами» для них поспокойней. На них они сами себе хозяева, а на межпланетных станциях теперь хозяином он.
В редакции он получил удостоверение с шапкой еженедельника, в котором говорилось, что Мокашову Б. Н. поручается подготовить материал с конгресса по автоматике. В бюро пропусков ему выписали пропуск, и oн толкался в вестибюле, знакомясь с расписанием конгресса.
У участников конгресса оно было в книжках с изящными пластмассовыми переплётами. А у общих щитов толпились командированные на конгресс, пронырливые аспиранты и вездесущие студенты.
Тут же продавали чешское и польское пиво, бутерброды, сигареты и конфеты. В изящных костюмах с белыми полосками на лацканах пиджаков, на которых были написаны фамилии и страна, ходили участники. Они говорили, знакомились, улыбались и читали плакаты на стенах: о банкете, о вечере молодых учёных, о возможности взять на прокат на дни конгресса «Москвич» или «Волгу», десятки подобных объявлений. При открытии конгресса фотографы по квадратам снимали зал, и каждый участник мог выбрать ту фотографию, на которой был он сам. Фотографии висели на стенде под двузначными номерами, и при покупке нужно было назвать номер.
Мокашов походил, потолкался, ошеломлённый пестротой толпы, ослеплённый ярким светом люминесцентных ламп, подумал, на что ему сходить? Доклады шли одновременно во многих аудиториях. Он опоздал на один, не нашёл аудитории, где начинался другой, плюнул и решил сначала выполнить просьбу Пальцева.
Он разыскал пресс-центр, располагавшийся в двух маленьких комнатках, почитал материалы, выпущенные к открытию конгресса. В это время все зашевелились и начали занимать места. Начиналась ежедневная пресс-конференция. Приглашённые сели за стол, а журналисты в кресла вдоль стен, появились микрофоны и магнитофоны.
Молодой улыбающийся симпатичный человек за столом оказался американским профессором, доложившим на конгрессе интересные результаты, а хорошенькие девочки рядом с ним – переводчицами – студентками МГИМО.
Всё, что излагалось на пресс-конференции, говорилось в такой дурацко – популярной манере, что Мокашов непрерывно морщился. А остальным, видимо, и это казалось сложным, и они задавали совсем идиотские вопросы. А когда, желая разобраться, стал спрашивать Мокашов, разговор затянулся и стал неинтересен для всех. На него зашикали, и руководитель пресс-центра вынужден был прервать разговор.
– Тут толку не будет, – решил Мокашов и, не дожидаясь конца пресс-конференции, выскользнул из комнаты. Спускаясь по лестнице, он вдруг увидел Викторова, разговаривающего у книжного лотка, и повернул обратно: «Недоставало, чтобы его здесь увидели».
Он ещё повертелся на конгрессе, непрерывно оглядываясь и опасаясь нежелательных встреч. Затем решил: «Хватит. Проще отыскать что-нибудь в библиотеке».
Почему ему не нравится конгресс? Может, он не создан для вторых ролей? И отчего он должен опрашивать американского профессора, а не наоборот? Так ведь в библиотеке тоже советуешься, но с ушедшими, а это совсем иное дело.
В научный зал Ленинской библиотеки ему удалось пробиться с трудом. Он показывал и командировку и удостоверение газеты. Затем выстоял очередь к гардеробу, пока не освободится место.
– А папочку не сюда, – протянул номерок ему гардеробщик, фамильярно улыбаясь. Никому он так не улыбался, ни одному из стоявших перед ним. «Это потому, что вида у меня нет, – подумал Мокашов, – и важен вид». Он выстоял очередь поменьше, сдавая папку. Затем с временным пропуском подошёл к столику дежурной и получил контрольный листок – временный документ этого книжного государства.
И уже на лестнице, опускающейся беломраморным водопадом, стеснённым серым мрамором сверкающих стен, он поразился обилию сосредоточенных, углублённых в себя людей: лысых и длинноволосых, простецких и замысловатых с виду, шествующих с кипами исписанных бумаг или с крохотными листочками заказов.
«Кто они? Учёные или чиновники? Мелкие соискатели высоких степеней? Или безымянные двигатели науки?» Они быстро перемещались по переходам, избегая столкновений, были в свитерах, жилетах, чопорных костюмах. И вся эта масса людей действовала на него подобно плакату, указывающему на тебя пальцам, с какой стороны ты бы ни шёл.
«Все – таки – здорово, что у меня есть цель и такая важная работа, – подумал Мокашов. – Есть ли у кого из них подобная идея? И зачем он связался с этой дурацкой статьёй?»
В конце каталога периодики он разглядел указатель авторских статей и из любопытства посмотрел на себя. Его единственной собственной статьи в перечне не было. Тогда он посмотрел на соавтора, потому что подмахнувший её перед публикацией доцент внёс в неё лишь одно изменение – поменял места авторов, поставив первым себя.
И его фамилия в сноске статьи, отпечатанная на стандартной карточке, влила в него дополнительные силы. Роясь в каталоге, наткнулся он и на статью Левковича «Уравнения типа Вольтерра», решив посмотреть при случае. Но сначала отправился в подсобный фонд читального зала номер два. Уравнений в частных производных занимали две длинные полки стеллажа. Он полистал монографии, справочники, ища законное место уравнений, но ничего похожего сходу не нашёл. Статью Левковича могли принять заказом только на завтра, и он махнул рукой, попробовал отыскать что-нибудь для Пальцева.
Он представит не куцее сообщение с конгресса? Он напишет собственную статью. И есть о чём. О том, что волнует пока лишь только его. О таинственном источнике, что скоро взволнует всех. Кто узнает об этом раньше, становится повелителем мира. Нет, рано ещё писать об этом. Он напишет иную статью. О пневмоавтоматике. С интригующим названием «Пневматический мозг».
Он не мог, впрочем, удержаться. Заказанные книги стояли стопкой на его читательском столе, и он с удовольствием стал их листать. Безбрежная масса фактов. Периоды в 11 лет и 22 года… чередование суровых зим и оттепелей… Авторы связывали с числами Вольфа даже мирные договоры и смягчение нравов общества. Он рылся в источниках, смотрел замеры параметров солнечного ветра, а в голове всплывая кружились вчерашние фразы Инги и её смеющееся лицо.
Какой он всё-таки неопределившийся. Ему временами вспоминалась Леночка, потешная, чуточку косолапящая и Инга, необыкновенная, с её таинственностью и сложной красотой, и даже хрупкая голубая женщина. Все они одновременно в нём присутствовали, как бы составляя его сообщество.
Как разом всё в нём совмещается? Суперпузыри диаметром в сотни световых лет, ветры от сверхновых, солнечные пятна-магниты – несоизмеримые с земными масштабами. Взрывы звёзд, дыхание Галактики, то выталкивающей клубы горячей плазмы, то, подобно курильщику, их втягивающей. И нынешнее житейское, что окружало и не меньше волновало. Может, в этом его ахиллесова пята? Разбросанность, неспособность сосредоточиться.
Отдыхая, он расхаживал по коридорам, приглядывался. Так мужчина, ожидавший книгу, скрестив по-наполеоновски руки, напомнил ему подслеповатого моржа, а девушка, выдававшая книги – осла. Такого ослика – симпомпончика. Крупные ноздри, жёсткие волосы, бархатистые тёмные губы.
Вдоль коридора между научными залами вытягивалась ковровая дорожка. Сбоку от неё размещались круглые «утешительные» столы для тех, кому не досталось места в зале. По дорожке взад и вперёд прохаживались люди, и походка и весь их отсутствующий вид и чрезвычайная вежливость при случайных помехах – говорили только об одном, они мыслили.
– А что – думал Мокашов, шагая в навязанном ритме, – интересно не им, а миллионоголовому читателю? Ему, небось, не теории нужны, а такое что при случае можно руками потрогать?
Он мучился и совсем уже собрался звонить Пальцеву, чтобы отказаться. Но не нашёл монетки для автомата и решил: не судьба. И теперь между столов и стеллажей с книгами думал только об одном, что скажет Инге, и как у них сегодня получится?
Чем ближе к назначенному часу, тем медленнее тянулось время. И чтобы заполнить его тягучие паузы, он стал выдумывать сторонние занятия. Выйдя из библиотеки, он побродил по близлежащим улочкам, выпил соку в маленьком магазинчике, отыскал парикмахерскую и спустился в полуподвал – зал ожидания.
В парикмахерской всё было, как и в тысячах ей подобных. Салатовые стены и зелёные скатерти: в тон им зелёные гардины и зелёные фикусы на разновысоких подставках, обвисающие бананами мясистых полированных листьев. На стене, на самом почётном месте рядом с прейскурантом цен в тяжёлой багетовой рамке висело выцветшее обязательство с трафаретным набором знамён, звёзд и переплетающихся растений.
Затем, уже сидя в кресле, он испытал обычное ожидание первого прикосновения, ожидание затылком, сохранившееся у него ещё с времён войны. Тогда он приходил с мороза в душистый тёплый зал парикмахерской и, зажимая деньги в кулаке, терпеливо ожидал очереди. А потом, подвязанный простыней, ожидал, пошмыгивая носом, первого укуса вечно неисправной машинки. А пока она стригла, заедая и дёргая волосы, он думал только о том, что ответить парикмахеру, когда тот спросит, как обычно, небрежно:
– Освежить?
Если ответить: «нет», он будет стряхивать прямо на него остатки его укороченных волос, демонстрируя полное презрение к «маленькому сквалыге». Но зато, если всё это выдержать, то останется три рубля на морс. На целую банку фиолетового морса, сладкого от сахарина. И его можно пить, растягивая глотки до тех пор, пока не позовут: «Мальчик, верни посуду».
– Освежаться будете? – проворковал парикмахер, окончив колдовать над его головой.
– Нет, – холодно ответил Мокашов, и увидав на лице парикмахера неприкрытое разочарование, добавил:
– Только на лицо.
С момента выхода из парикмахерской ход времени для него неожиданно изменился. Казалось, что ленивая прежде стрелка часов спешила наверстать упущенное. И каждый раз, взглядывая на часы, Мокашову приходилось убеждаться, что действительное время больше ожидаемого и что он опаздывает.
В вестибюле гостиницы, где они уговорились встретиться, было полутемно. Конуса света настольных ламп освещали только конторку администратора. Неясные фигуры утопали в глубоких креслах, а те, кому не хватило кресел, ходили равнодушно из угла в угол, как медведи в клетке. Устав в дороге, они казались равнодушными и безразличными друг другу. И только голос администратора пробуждал их заторможённые эмоции. И этот голос не оставлял надежд:
– Нет, нет. Не ожидается.
– Мне обещали забронировать.
– Нет на вас заявки.
– Но, простите, что мне на улице ночевать? – напирал командировочный, с виду непохожий на простачка. – Я уже пять гостиниц обошёл.
– Я жe вам русским языком говорю: «мест нет».
Инга стояла спиной к залу, у окна, возле бездействующего лотка «Союзпечать». И силуэт её на фоне светящегося окна и поза волновали и не были тривиальны. В этом сумрачном свете, в зале, полном дыханием уставших в дороге людей, она казалась диковинной птицей, случайно попавшей в стеклянную клетку зала.
«Ай, какое неудачное место, – подумал Мокашов. – Небось, заговаривали с ней эти пройдохи – командированные. Прикидываются теперь оттаявшими мухами, чтобы разжалобить администратора». И ему стала смешна его собственная самоуверенность, видна вся зыбкость их теперешних отношений и прерывающаяся цепь событий, не оборвавшаяся, а приведшая её сюда.
Он подошёл к ней достаточно близко, но она не оборачивалась. А он ощущал уже спиной весь зал, следящий за ним из темноты.
– Здравствуйте, прекрасная Инга, – медленно произнёс Мокашов, и ещё не закончив эти слова, понял, что говорит не так и не то.
Теперь она обернулась. В неверном свете у неё было загадочное лицо. Припухлость губ делала его чуть усталым.
– Что же вы? – спросила она. – Идёмте отсюда.
Они вышли на улицу, оставив залу, полную внимательных глаз.
Фонари ещё не зажигались, и за домами догорал кирпичный закат. Силуэты домов отсекали от него светящуюся переходную полосу. Свечение постепенно угасало, переходя от сиреневого в фиолетовый цвет.
В воздухе было разлито ожидание. И вот фосфоресцирующими спичками вспыхнуло мёртвое сияние люминесцентных ламп. Искрами короткого замыкания загорелись зелёные капли дуговых фонарей. И тотчас, подсвеченные прожектором, засверкали прозрачные столбы фонтана, мешая струи зелёной и розовой воды.
Скамейка их стояла на повороте аллеи. Отсюда был виден фонтан и гуляющие пары: женщины в светлых платьях, мужчины в ослепительно белых рубашках. Он начал было рассказывать перипетии минувшего дня, пёстрого и бестолкового. Но, странное дело, рассказ о нём выходил логичным, интересным и даже смешным. И они часто и подолгу смеялись.
В тот вечер всё выходило удачно и невзначай. В буфете, когда они проголодались, оказались только сардельки, шампанское и виноград.
– Берите салат, – предлагала буфетчица. – Ну и что, что кальмары? Кальмары – это по-ихнему крабы.
Виноград принесли им на блюде, запотевший, с капельками росы. Глухо ухнуло шампанское, и его искрящейся энергии хватило только на то, чтобы лизнуть массивный бутылочный край.
– Это что за стрельба? – обернулись за соседним столиком. – По какому поводу?
– Это салют, – наливая шампанское, сказал Мокашов. – Обыкновенный праздничный салют.
Он поставил бутылку на стол и добавил, поднимая бокал:
– В честь нашего прибытия.
Мимо них ходили от буфета к столикам, звенели стаканами, требовали горчицу и соль.
– Голова кружится, – тихо сказала Инга. – У меня так всегда от шампанского.
Они взяли виноград и поднялись в номер.
В номере было пусто. Соседа не было: то ли он ещё не пришёл, то ли успел уйти. Сквозь открытую дверь балкона доносился разноголосый шум, словно этажом ниже справляли новоселье. Внизу, под балконом была автобусная остановка. Автобус, видимо, задерживался. Остановка, словно запруда на пути городского потока, вызывала скопление людей.
Свет из комнаты, проходя сквозь окна, состоял на балконе из полос света и тени. И от этого всё на балконе казалось полосатым: полосатая кофточка Инги, полосатое её лицо.
Он подошёл неумело и боком. Сказал ей что-то, и она ответила. Поцеловал он её неловко, в уголок рта. Увидел лицо с широко открытыми глазами и губы в морщинках, близкие-близкие губы. «Отчего же морщинки? Разве они бывают на губах?»
Тогда наклонившись, он начал целовать её в эти морщинки, и она, отстраняясь, повторяла:
– Не надо. Люди. Не надо.
Они зашли в комнату, залитую светом молочно-белых плафонов. Но нить, протянувшаяся было между ними, почему-то оборвалась.
Он продолжал обнимать её, говорил зачем-то:
– Тебе жарко. Сними кофточку.
А она мотала головой, и в глаза им бил ослепительный белый свет. Затем, понимая неуместность затянувшейся игры, он притянул её за плечи, но она отстранилась и сказала, мотнув головою в сторону двери:
– Пойдём.
– Хорошо, – сказал он твёрдо. И она, как тогда ему показалось, благодарно улыбнулась в ответ.
Они долго ходили боковыми улицами среди коттеджей, выглядывающих из плотной листвы. Их светлые стены подслеповато поблёскивали в свете луны лиловыми отливами. А металлическая ограда выставки тянулась бесконечно великой китайской стеной.
На территорию выставки они попали через боковой вход и бродили безлюдными мрачными аллеями этой далёкой от центрального входа, глуховатой части. Присаживались на редких скамейках или останавливались в тени деревьев, и он обнимал её послушное тело, целовал и, обнявшись, они шествовали дальше в сгущающуюся темноту аллей.
То проходили они мимо безлюдных, пугающих аттракционов, то долго стояли над чёрной журчащей водой, потом сидели в металлической качалке, а вдали восточным мавзолеем светился купол какого-то павильона.
– Отчего ты не женишься? – спрашивала она. – У тебя есть жена?
– У меня – семь жен, как у Синей Бороды. И как он, я душу их по очереди. Оттого, что они нелюбимые. И теперь осталась всего одна. У неё кружится голова от шампанского…
– И…
– И её не удаётся задушить, потому что она красивая и хитрая.
Возвращаясь, они попали в полосу аромата. За колючим кустарником была плантация роз. Через кустарник он скакал, как заяц или козёл, смеша её и пугая, а затем рвал нежные осыпающиеся розы, обламывал колючие шипы.
Они долго блуждали, разыскивая выход, пока дежурный наряд милиции не подсказал им дорогу, умышленно не заметив компрометирующих роз.
Глава третья
Всю ночь Мокашова мучили кошмары. Просыпаясь, он видал эллипс света, брошенный на стену ночником. По голове его барабанили камни слов, бросаемых соседом по номеру в телефонную трубку.
– Теперь с тарою… не в вашу, а в нашу…
Сосед улыбался извиняющейся улыбкой, прятался с трубкой под одеяло, накрывался подушкой. Но даже уснув, Мокашов слышал как бы удары молотком: «Барабуля цокает…»
Когда он проснулся, соседа не было. Он брился и умывался, а у него слипались глаза. Завтракал Мокашов в буфете.
Буфет был полон командированными с папками и портфелями, с помятыми после вчерашней выпивки лицами. Запас ещё не израсходованной энергии выплёскивался в разговорах, шутках с буфетчицей и даже в том, как они макали сардельки в горчицу.
На заводе всё выходило удачно. Последние испытания в барокамере провели в его присутствии. Он расписался в документации. И с чувствительностью датчика нашлись кое-какие возможности: её обещали поднять. Не так, как хотелось бы, но всё-таки.
Типовые испытания второго комплекта, идущего на макет, могли проводиться и без него. Но его упросили остаться, опасаясь непредвиденных осложнений, при которых понадобится мнение заказчика. Даже с «Физприбором» вышло удачно. У заводов были тесные связи и обещали замолвить словечко: присылайте задание.
Перекусив в заводской столовой, он поехал а центр.
– Что вы? – оказали ему в ГУМе. – Вы думаете в Москве всё есть?
– Мне сказали, что покупали у вас.
– Что вам, гражданин? – подошла вторая продавщица.
– Я хотел бы финскую рубашку.
О рубашке просил его Вадим.
– Бывают очень редко. Розочка, объясни покупателю.
– Я уже объяснила.
– Объясни ещё.
– Это что? Начальство? – спросил Мокашов, когда вторая отошла.
– Зав секцией.
– Розочка, а где ещё эти самые рубашки?
– Наверное, в Финляндии.
– А ближайшая театральная касса?
– Прямо в здании. Пойдите налево…
В комнатке театральной кассы были развешены афиши и списки, написанные от руки, но выбора не было. Концерт в захудалом клубе, да органный концерт. Однажды студентом он попал на органный концерт, и звуки органа вживую, не по радио ошеломили его.
Тягучие звуки чередовались с выразительной пустотой. Они чуть дребезжали, стряхивая что-то с себя, освобождаясь от веса и обыденности, и вот, переливчато нарастая, взлетали ввысь, минуя крыши и небо. И постепенно, из ничего складывалась певучая ступенчатая мелодия, вызывая картину волнующегося моря.
Но на такие концерты вряд ли уместно идти вдвоём, не зная привязанностей партнёра.
Он чем-то понравился жеманной старушке, торговавшей билетами, и она тотчас предложила:
– Хотите в Малый, на «Ревизора», с Ильинским? Чудесная постановка.
Однако спектакль через неделю был для него так же недосягаем, как и обратная сторона Луны.
Они немного поговорили, причём старушка явно кокетничала и, проникаясь симпатией, разрешила ему воспользоваться телефоном.
– Послушай, Лёня, – сказал Мокашов в трубку. – Хочу тебе написать о пневмоавтоматике, с названием «Пневматический мозг».
– Только не увлекайся, старик. Это должна быть не статья, а научное эссе, заметки с конгресса. И обязательно побеседуй с каким-нибудь участником. Помаститей. Не церемонься, старик.
Из ГУМа он отправился на конгресс. Узловой ежедневный доклад начинался в двенадцать часов. А задолго до его начала в фойе актового зала степенно прохаживались участники. Они мягко ступали по полированным плиткам пола и отличались чрезвычайной уступчивостью.
– Нет, нет, только после вас, – говорили взаимные улыбки.
Время от времени какой-нибудь из участников этой не объявленной церемонии открывал портфель или папку и вытаскивал разноцветные оттиски статьи.
– У вас нет моей последней статьи? – спрашивал он, улыбаясь, и одаривал окружавших новенькими оттисками. Потом следовали церемонное рукопожатие, улыбки и дружественные слова.
В самой центре фойе, под сверкающими лампионами стоял невысокий седой человек в светлом костюме – председатель теперешнего конгресса. Ему издали улыбалась, и он кивал в ответ. И хотя он был не высок, смотрел он как-то поверх толпы. Доходя до него, поток раздваивался, огибая его и смыкаясь за ним. А он стоял и смотрел, ожидая, видимо, китов науки. Нo киты запропастилась куда-то, и он стоял в одиночестве, хотя лицо его и фигура не выражали недоступного.
Мокашов в душе посочувствовал, но позже увидел рядом с председателем конгресса Леночку. Нет, ему, конечно, показалось. Откуда ей здесь взяться? Однако, похожа. Она стояла с председателем не как сотрудница секретариата или переводчица, а как полноправная участница конгресса, и на лацкане её короткой модной курточки блестела яркая карточка участницы.
Шум в фойе, мешающиеся разговоры, шарканье ног, покашливание нарастали. Но вот массивные двери зала отворились, обнажив золотой четырёхугольник широкой двери. Толпа ожидающих дрогнула и поплыла в одном направлении, к дверям и через них, по рядам, в бархатные ячейки кресел.
Справа от Мокашова уселся, задрав на колено ботинок с толстой рифлёной подошвой, иностранец. Ну, кто ещё наденет яркую рыжую бабочку и болотный костюм. У иностранца была маленькая птичья головка, которой он бойко вертел по сторонам, и цепкий взгляд сквозь тонкие очки. Слева сидел лысоватый мужчина с брезгливым спокойным лицом. «Такому всё наперёд известно», – было написано на его лице, и он присутствует из вежливости.