Сердце знает свой путь

ГЛАВА 1. АННА ГРАДСКАЯ.

Воспоминания о галантности джентльменов XIX столетия прочно укоренились в общественном сознании. При упоминании этой эпохи воображение невольно рисует картины отважных поступков, благородных намерений и упорной борьбы за расположение дамы сердца. Однако времена имеют обыкновение меняться, и с течением лет мужчины всё реже готовы жертвовать собой ради чувств. И всё же там, где привязанность искренна, человек способен на многое, лишь бы видеть улыбку на лице любимой женщины. Рано или поздно каждому суждено постичь истинное значение любви – чувства глубокого и требовательного. Так случилось и с теми, чьи судьбы были связаны волею обстоятельств, став для них одновременно испытанием и даром.

Россия, 1858 год. Заснеженный Петербург – величественная столица империи, город поэтов, надежд и тихого ожидания белых ночей. Он пленял своей строгой красотой, и лишь человек равнодушный мог не заметить его очарования. Жизнь здесь текла стремительно: пока молодые люди искали своё место в мире, учились и отправлялись в дальние поездки, юные барышни чаще всего задумывались о будущем браке. Таковы были устои времени. Большинство женщин принимали их без возражений, а тех, кто осмеливался идти наперекор общепринятым правилам, общество встречало с холодным неодобрением.

К числу подобных особ относилась и Анна Николаевна Градская – молодая дворянка, о которой в свете нередко отзывались как о девушке «с ветром в голове». В её облике сочетались утончённость и сдержанная грация, словно природа сама придала ей хрупкость фарфоровой статуэтки. Бледность кожи подчёркивала яркость губ и выразительность тёмных бровей, а густые волосы, мягко ниспадавшие по спине, придавали её облику немного растрепанный , но тем не менее привлекательный вид. Однако истинное очарование Анны заключалось в её взгляде. В нём отражалась душа – открытая и вместе с тем скрытная. Она могла скрывать мысли словами, но глаза неизменно выдавали истину. За внешней мягкостью скрывался твёрдый характер и редкая внутренняя сила.

Анна отличалась живым умом и склонностью к искусству, в то время как точные науки давались ей с меньшей лёгкостью. Она обладала даром ясно и выразительно излагать свои мысли, умела поддержать разговор и не боялась вступать в спор – качество, редкое и не всегда одобряемое в женщине её круга. Своё мнение она отстаивала спокойно и уверенно, не прибегая к резкости. Добросердечие её нрава нередко смягчало даже самые ожесточённые души, и каждый, кому доводилось узнать Анну Николаевну ближе, невольно проникался к ней искренним расположением.

В небольшой комнате, насквозь пропитанной густым, терпким запахом сушёных лечебных трав, едва заметно дрожал неустойчивый свет восковых свечей, теплящихся в тяжелых серебряных подсвечниках. Анна неподвижно сидела перед большим, потемневшим от времени зеркалом, в чьей мутной глубине отражалась её собственная бледность. За окнами в этот час стояла глубокая, почти осязаемая ночная тишина, какую можно встретить лишь в старых петербургских домах.

Внезапно из этого вязкого безмолвия донёсся приглушённый, надтреснутый шёпот старухи, от которого по спине пробежал холодок: – Посмотри в зеркало… гляди внимательнее… там он.

«Кто он?» – тревожной искрой мелькнуло в сознании Анны. В то же мгновение на гладкой зеркальной поверхности, словно из тумана, начал проступать неясный, зыбкий образ. Перед нею медленно возник силуэт юноши – высокого, статного, с копной темных волос. Лицо его было скрыто под маской, лишавшей его черт узнаваемости, но взгляд, устремлённый прямо на Анну, был наполнен странной, почти тягостной сосредоточенностью. Казалось, он хотел что-то произнести, но не мог преодолеть преграду стекла. В следующую секунду по зеркальной поверхности медленно, с пугающим хрустом, пробежала тонкая трещина, и в тишине комнаты раздался резкий, жалобный звон.

Анна вздрогнула и в мгновение ока вскочила с постели. Лоб её мгновенно покрылся крупными каплями холодного пота, сердце билось часто и неровно, а всё тело словно охватила внезапная, лихорадочная жара.

Она огляделась: комната была пуста, свечи давно погасли. Это был лишь сон. Однако смутное, гнетущее беспокойство, рожденное этим видением, ещё долго не отпускало её, не позволяя вновь погрузиться в спасительный покой. Анна подошла к окну, вглядываясь в ночную мглу.

Каждое воскресенье Анна неизменно посещала церковную службу, и это морозное утро, вопреки ночным тревогам, не стало исключением. Петербургские зимы, хотя и уступали порой в суровости метелям глубинки, отличались той особой приморской сыростью, из-за которой ледяной воздух проникал, казалось, под самую кожу, делая холод особенно пронизывающим. Именно поэтому в гардеробе каждой уважающей себя светской дамы непременно находилась добротная мантилья – меховая или тяжелая бархатная, – а также изящная тёплая муфта, служившая единственной надежной защитой от капризов северной непогоды.

Накинув зимнюю одежду и поправив выбившийся локон, Анна поспешила выйти из дома. Колючий морозный воздух тотчас коснулся её щек, окрасив бледное лицо лёгким, живым румянцем. Сделав глубокий вдох, от которого в груди приятно закололо, она села в ожидающую её карету. Крупные белые хлопья свежего снега мгновенно осели на темной меховой накидке, напоминая крошечные алмазы, и в прозрачной тишине зимнего утра раздалось её негромкое, почти робкое: – Кучер, поезжай.

Вид из окна кареты был особенно красив. Снег лежал на ветвях парковых деревьев так густо и плотно, что привычная глазу зелень или серость ветвей полностью скрывались под ослепительным сплошным покровом. Солнце лишь начинало свой неспешный подъем над горизонтом, медленно озаряя бескрайнюю снежную равнину мягким, розовеющим светом. Внутри кареты, среди бархатных подушек, было тепло и удивительно спокойно; мерное покачивание экипажа убаюкивало, и Анна невольно поймала себя на мимолетном сожалении о том, что этот путь уже подходит к концу. Вскоре лошади замедлили ход, фыркая на морозе, дверца распахнулась, и, приняв уверенную руку лакея, она сошла на заснеженную землю, вновь ощутив на лице резкий порыв холодного ветра.

Здание Казанского собора, представшее перед ней, поражало своим неоспоримым величием. Массивные, уходящие в небо колонны и высокий купол, сиявший в косых лучах утреннего солнца, придавали храму облик торжественный и строгий. Анна Николаевна бывала здесь не раз, но всякий раз взирала на собор с тем же тихим восхищением, какое испытывала в детские годы. Войдя под своды собора, где пахло ладаном и старым деревом, она неспешно направилась к иконам. Теплящийся свет лампад отражался в её глазах, пока она зажигала свечи и предавалась искренней молитве. Каждая из этих свечей, каждый огонек несли в себе её сокровенную, глубоко запрятанную просьбу. В Боге Анна видела не грозного судью, но единственную незыблемую опору и мудрого наставника, способного указать верный путь в сумерках жизни. Трижды перекрестившись, она покинула храм, оставив в его безмолвных стенах свои самые сокровенные мысли и робкие надежды.

Когда карета вновь подъехала к крыльцу родного дома, всё семейство уже давно было на ногах, нарушая утренний покой привычной суетой. Едва Анна успела переступить порог и коснуться пальцами замерзших петель мантильи, как в прихожей раздался манерный, сдержанно-властный и до боли знакомый голос:

– Где ты была до сих пор, молодая леди?

Голос принадлежал хозяйке дома – Александре Иоанновне Градской, в девичестве Крузенштерн. Её род, происходивший из старой Германии, подарил ей не только звучную фамилию, но и несгибаемую волю. Помимо обязательных в свете русского и французского, она в совершенстве владела немецким, на котором любила отдавать самые важные распоряжения. Статная, облаченная в строгое утреннее платье с высоким воротом, Александра Иоанновна была воплощением достоинства; она искренне гордилась своим острым умом и безупречными манерами, которые считала единственно верным компасом в жизни. Своих дочерей – мечтательную Анну и рассудительную старшую Софью – она с самых ранних лет приучала к железной дисциплине и неукоснительному соблюдению светского этикета. В её характере жила суровость, порой граничащая с жесткостью, но в семье её считали справедливой – закон в этом доме был един для всех.

– Доброе утро, матушка, – почтительно произнесла Анна, совершив легкий полупоклон, как того требовало воспитание. – С первым восходом солнца я решила отправиться в собор, дабы в тишине помолиться за здравие всей нашей семьи.

– Могла бы и подождать, – сухо заметила Александра Иоанновна, поправляя кружевную манжету. – Позже мы, согласно обычаю, отправились бы туда все вместе. Впрочем, раз уж ты проявила такое рвение – что ж, это похвально и благочестиво. Ступай немедленно наверх, вели горничной помочь тебе переодеться и приведи себя в должный порядок: скоро подадут завтрак.

– Как скажете, матушка, – тихо ответила Анна, стараясь не выдать облегчения от того, что разговор закончился так быстро.

Девушка поспешно поднялась по широкой лестнице в свою комнату. Анна едва успела переступить порог своей комнаты, как дверь снова отворилась. Вошла Софья. Старшая сестра, как всегда, была безупречно одета и держалась с тем достоинством, которое так ценила их мать. Для Софьи мир делился на «приличное» и «непозволительное», а главной целью жизни виделось удачное замужество и прочное положение в свете. В этом они с Анной были совершенно разными.

– Маменька сказала, ты опять была в церкви?

– Софья остановилась посреди комнаты, критически осматривая наряд сестры. – Да. Знаешь, Софья, на улице сегодня удивительно хорошо. Воздух такой свежий, всё в снегу…

– А я терпеть не могу зиму, – сухо перебила её сестра.

– Не понимаю, что тут может нравиться. Холод, сырость, из дома лишний раз не выйдешь.

– Ты просто не хочешь замечать красоту, – мягко ответила Анна. – Нужно просто уметь смотреть.

Софья лишь пожала плечами. В этот момент вошла камеристка с теплой водой.

– Доброе утро, Анна Николаевна, – тихо произнесла она, не поднимая глаз. – Доброе утро, Катя. Помоги мне, пожалуйста, привести волосы в порядок.

Катерина подошла к зеркалу. Она всегда была кроткой и исполнительной, почти незаметной в этом доме. Но сейчас, когда она взяла в руки гребень, Анна заметила, что пальцы девушки дрожат. Внезапно служанка не выдержала и закрыла лицо руками. Послышались приглушенные всхлипы.

– Катя, что с тобой? Что случилось? – Анна обернулась, искренне встревоженная.

– Простите меня, сударыня… – Катерина пыталась вытереть слезы краем фартука.

– Сын у меня совсем плох. Лихорадка второй день, мечется весь. Лекарства стоят дорого, а денег нет… Совсем нет. Душа болит, а помочь ничем не могу.

Анна молча встала, подошла к шкатулке на комоде и, немного помедлив, достала оттуда кольцо.

– Почему ты молчала? Возьми. Этого должно хватить и на доктора, и на все снадобья.

– Анна Николаевна, что вы… – Катерина испуганно отшатнулась.

– Я не могу принять такую дорогую вещь. Я ведь простая служанка… – Какое это имеет значение? – перебила её Анна.

– Ты мне помогаешь каждый день. А это просто украшение, оно не стоит жизни ребенка. Бери и не спорь.

Катерина, задыхаясь от благодарности, схватила кольцо и почти выбежала из комнаты. Софья, всё это время наблюдавшая за сценой, недовольно покачала головой.

– Анна, ты слишком добра. Твою щедрость никто не оценит, её просто растопчут.

– Я делаю это не ради оценки, – отрезала Анна.

– Просто не могу иначе. Если мы не будем помогать друг другу, этот мир станет совсем беспросветным. Доброта – это не слабость, Софья, хотя её часто так называют.

– Боюсь, ты слишком наивна для жизни, – вздохнула сестра.

– Может быть, – Анна через силу улыбнулась. – А теперь пойдем вниз. Кажется, завтрак уже скоро.

Из кухни тянулись густые ароматы: запах только что испеченного хлеба смешивался со сладким духом сдобной выпечки, создавая ощущение тепла и домашнего покоя. За высокими окнами всё так же неустанно падал снег, окончательно скрывая под собой дорогу. В столовой, залитой мягким утренним светом, на длинном столе поблескивали начищенные серебряные канделябры и тяжелые хрустальные бокалы. Стол был накрыт обильно, с тем небрежным изяществом, которое подчеркивало прочный достаток семьи Градских.

За завтраком царила почти торжественная тишина. Александра Иоанновна считала праздные разговоры во время еды признаком дурного тона и дурного воспитания. Слышалось лишь размеренное тиканье напольных часов в углу да осторожный звон столового серебра о фарфор. Тишину нарушил лакей, который бесшумно вошел и подал на подносе утреннюю почту.

– Сударь, вам письмо, – негромко доложил он.

Николай Градский принял плотный конверт, запечатанный тяжелым сургучом с гербом знатного дома. Вскрыв его ножом для бумаги, он быстро пробежал глазами строки:

«Дорогой Николай Александрович! В честь приезда сына моего близкого друга устраивается бал. Имею честь пригласить всё ваше семейство на сие торжество. Будем искренне рады видеть вас в нашем доме. С глубоким уважением, Александр Иванович Боярский».

– Полагаю, нашим дочерям стоит заблаговременно подумать о нарядах, – произнес Николай Александрович, складывая письмо и глядя на супругу. – Что скажешь, дорогая? Боярские не часто устраивают приемы такого размаха.

– Вы правы, – сдержанно кивнула Александра Иоанновна. – Сразу после трапезы велите закладывать карету, мы отправимся в город. Девушки должны быть одеты по последней французской моде. Кто знает, быть может, именно на этом балу вам посчастливится встретить достойную партию.

– Да, маменька, вы совершенно правы! – с живым блеском в глазах воскликнула Софья. – Если удача улыбнется, можно познакомиться с богатым дворянином, а если судьба будет особенно щедра – даже с графом. Представляете, какой это будет успех?

Анна, до этого момента безучастно смотревшая в свою тарелку, подняла глаза на сестру. – А как же любовь, Софья? – тихо, но отчетливо спросила она. – Разве можно обрести счастье с человеком, к которому сердце остается холодным?

Софья лишь снисходительно усмехнулась, даже не прервав своей трапезы. – И что тебе даст твоя любовь? Одни лишь вздохи да пустые мечты. Удачное замужество – это прежде всего имя, положение в свете и обеспеченное будущее. Это реальная жизнь, Анна, а не те французские романы, которыми ты зачитываешься по ночам.

– Софья, довольно, – строго перебил её отец, заметив, как побледнела младшая дочь. – Не время и не место для подобных дискуссий. Прошу вас, продолжайте завтрак.

– Простите, папенька, – покорно отозвалась Софья, хотя в её взгляде всё еще читалось торжество.

– После еды я распоряжусь насчет экипажа, – добавил Николай Александрович, возвращаясь к своей газете. – А пока – приятного аппетита всем.

Свет свечей, боровшийся с серым зимним утром, мерцал ровно и спокойно. Завтрак продолжился в прежнем молчании. Спустя несколько часов дамы семейства Градских были готовы к выезду. Петербург в это время жил лихорадочным предвкушением: в модных пассажах яблоку негде было упасть. В ту пору крой и отделка бального платья значили куда больше, чем просто вкус – по ним, как по открытой книге, читали положение семьи. Пышные кринолины, каскады рюшей, тяжелые банты и, что важнее всего, качество лионского шелка или брабантских кружев – всё это было не прихотью, а суровой необходимостью благородного сословия.

Все лучшие заведения города были переполнены. Экипажи теснились у входов, лакеи переругивались, а высокопоставленные особы торопили модисток. Событие в честь приезда знатного гостя обещало стать настолько громким, что ни одна семья, дорожащая своим именем, не могла позволить себе появиться в старом наряде.

Карета Градских остановилась у недавно открытого Пассажа на Невском проспекте. Это здание с его стеклянными сводами и блеском витрин было средоточием роскоши. Здесь повсюду слышалась французская речь – большинство владельцев лавок были выходцами из Парижа, что давало молодым леди отличный повод попрактиковаться в языке. Однако среди этого блеска и суеты Анна чувствовала себя чужой. Шум толпы и бесконечные обсуждения фасонов утомляли её.

– Матушка, позвольте мне ненадолго отлучиться, – обратилась она к Александре Иоанновне с робкой надеждой. – Я видела в лавке неподалеку чудесные ленты. Хотела бы купить их для волос.

Анна любила эту мелочь: лентами она перехватывала свои густые косы во время чтения, чтобы те не падали на страницы и не мешали погружаться в мир книг.

– Ступайте вместе с Софьей, – разрешила мать. – Только прошу вас, не задерживайтесь. Я пришлю слуг сопровождать вас. – Не стоит, матушка, – мягко возразила Анна. – Это ведь совсем рядом, буквально пара шагов.

Александра Иоанновна, занятая мыслями о цвете своего бархата, лишь кивнула.

ГЛАВА 2 . ВСТРЕЧА НА НЕВСКОМ.

Невский проспект гудел. Под копытами лошадей хрустел подтаявший снег, раздавался манерный говор гусаров, доносился звонкий смех дам и мерная поступь чиновников. Сёстры подошли к небольшому нарядному ларьку.

Хозяйка, мадам Мариз, была воплощением старой моды: аккуратный пучок, любезная улыбка и кокетливая мушка над верхней губой. Хотя мода на мушки давно миновала, Мариз верила, что этот штрих придает ей истинно парижский шик.

– Bonjour! – оживленно воскликнула она, завидев знатных покупательниц. – Какая честь видеть таких belles dames в моем скромном уголке!

– Bonjour, madame, – ответила Анна, отвечая на улыбку. – Мы ищем атласные ленты.

– Oui, bien sûr! Сейчас я покажу вам сокровища, – Мариз с готовностью извлекла из-под прилавка коробку, обтянутую шелком.

В свете хрустальной люстры ленты замерцали, как драгоценные камни. – Какое превосходное качество, – заметила Софья, пропуская полоску ткани сквозь пальцы. – Настоящий французский текстиль?

– Oui, mademoiselle, – с гордостью подтвердила хозяйка. – Только лучшее из самого Парижа!

Возможно, в её словах и была доля лукавства – опытный глаз заметил бы, что атлас не столь плотен, как лионский. Но цвета были пленительны. Софья без колебаний выбрала ярко-алый. Этот цвет, дерзкий и властный, идеально подходил к её холодной красоте и голубым глазам, подчеркивая её уверенность и скрытую гордость.

Анна же долго перебирала свертки, пока её взгляд не остановился на нежно-голубом. Это был цвет весеннего неба, обещающий свободу и покой. Выбор был сделан. Попрощавшись с мадам Мариз коротким «Au revoir», сёстры вновь погрузились в гомон оживлённой улицы. Но не успели они отойти от лавки и на десяток шагов, как до них долетел резкий, надрывный крик, перекрывший шум экипажей.

– Там что-то случилось, – Анна замерла, её лицо вмиг сделалось серьёзным. – Нужно помочь!

– Анна, ты в своём ума? Какое тебе дело до уличных скандалов? – Софья вспыхнула, боязливо озираясь по сторонам. – Нас ждёт матушка, а ты собираешься лезть в толпу. Там и без нас разберутся городовые!

– Я не могу просто пройти мимо. – Твердо бросила Анна.

Не дожидаясь ответа, она поспешила в сторону собравшихся зевак. Софья, понимая, что оставить сестру одну среди простонародья – ещё больший скандал, последовала за ней, на ходу бросая проклятия: – Мама будет в ярости, глупая девчонка! Ты погубишь нашу репутацию в этой грязи!

В центре круга стоял мальчишка лет двенадцати. Худой, перепачканный сажей, в лохмотьях, которые едва спасали от мороза. Он был так напуган, что не мог вымолвить ни слова. Его руки мелко дрожали, по щекам, оставляя грязные борозды, текли слёзы, а в пальцах он судорожно сжимал самодельную деревянную шкатулку.

– Ты, уличное отребье! – раздался надменный голос. – Разве тебе не объясняли, что в этих местах торговля запрещена?

Последовал резкий удар. Мальчик отлетел в грязную лужу, вскрикнув от боли. Шкатулка выпала из его рук, и весь товар рассыпался по мокрому снегу.

– Остановитесь! – Голос Анны разрезал морозный воздух, словно лезвие.

Толпа невольно расступилась. В луже, сжавшись в комок, лежал ребёнок, а над ним возвышался господин с лицом, перекошенным от брезгливости. Филипп Андреевич Ковальский – человек с сомнительной репутацией и ещё более сомнительным происхождением – медленно обернулся. Его взгляд, холодный и высокомерный, скользнул по фигуре Анны.

– Как вы смеете поднимать руку на беззащитное дитя? – произнесла Анна, делая шаг вперёд. Она не слышала испуганного шипения сестры. – Вы облачены в платье джентльмена, но поступки ваши выдают в вас человека совершенно иного толка.

Ковальский криво усмехнулся, поправляя безупречно накрахмаленный воротничок. – Позвольте, сударыня. Не вам поучать меня обращению с этим сбродом. Если вы столь чувствительны к участи уличных воришек, вам место в приютах, а не в Пассаже. Женщине не подобает вмешиваться в мужские дела.

– Истинную ценность имеет не ваше положение, а справедливость, – ответила Анна, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев. – Если в этом городе перевелись джентльмены, я напомню вам о чести. Вы – позор своего сословия.

Толпа ахнула. Подобные слова, брошенные публично, были равносильны пощёчине. Ковальский побледнел. Его статус внебрачного сына и без того делал его болезненно самолюбивым. – Следите за языком, взбалмошная девица! – рявкнул он, шагнув к Анне. – Где ваши родители? Очевидно, маменька была слишком занята французскими романами, раз не научила вас вовремя замолкать.

Анна замерла от оскорбления. Но прежде чем она нашла слова, из тени колонн выступил молодой человек. На лице его была маска, а манера держаться заставляла вспомнить героев романтических поэм. Его шаги были спокойны, но в каждом движении чувствовалась пружинистая, опасная сила.

– Разве настоящий джентльмен позволяет себе подобный тон в разговоре с дамой? – произнёс он негромко.

Филипп Андреевич обернулся, готовый обрушить яд на нового противника, но внезапно осёкся. Перед ним стоял человек в простом, почти поношенном пальто, с небрежно уложенными волосами. Однако в его чёрных глазах горел такой огонь, перед которым меркла любая позолота.

– Ещё один защитник в лохмотьях? – попытался храбриться Ковальский. – Ваше платье не стоит и копейки. Ступайте прочь, пока я не кликну городового!

– Одежда может быть скромной, – незнакомец подошёл вплотную, – но совесть должна быть чистой. Вы оскорбили леди. Потрудитесь извиниться, иначе мне придётся преподать вам урок манер прямо здесь – в той самой грязи, которой вы так гнушаетесь.

– Извиняться перед ней?! Да она не стоит и… – Будучи человеком столь… сомнительного происхождения, я бы на вашем месте помалкивал, – перебил незнакомец.

В глазах Ковальского промелькнул животный страх. – Что… что вам может быть известно о моём происхождении?

– Ну, к примеру, то, что ваша матушка была весьма низкого звания.

– Это ложь! Чушь! Мне незачем тратить на вас время, – выпалил Ковальский, пятясь назад. Его надменность испарилась, уступив место панике. Он быстро скрылся в толпе, стараясь не оглядываться.

– Добрые люди, расходимся, представление окончено, – бросил незнакомец зевакам.

Он наклонился к мальчику и поднял его за плечо. – Ты в порядке? – Тот лишь испуганно кивнул. – Слушай, не позволяй больше так с собой обращаться. Понял? Беги.

Мальчишка сорвался с места, прижимая шкатулку к груди.

– Спасибо вам за помощь, – Анна сделала шаг навстречу таинственному защитнику. – Любой на моём месте поступил бы так же. Но вы… признаюсь, вы смелы для светской дамы. – Не стоит судить о людях по их сословию.

– Возможно, вы правы, – юноша коротко поклонился. – Прошу простить, мне нужно идти.

Проходя мимо, он едва задел край её накидки. Анна почувствовала сложный аромат: тонкие ноты дорогого одеколона, смешанные с терпким запахом ликера. Этот шлейф мгновенно врезался в её память. Она никогда не видела джентльмена, который мог бы вести себя столь дерзко и при этом внушать такое уважение. Он вел себя так, словно мнение всего Петербурга не значило для него ничего – именно к такой внутренней свободе Анна Градская стремилась в своих самых тайных мечтах.Едва юноша скрылся в тени массивных колонн Пассажа, его напускное спокойствие сменилось дерзкой, почти мальчишеской ухмылкой. Из-за угла ему навстречу выступил мужчина чуть старше, одетый строго и неброско, чье лицо выражало крайнюю степень досады.

– Эрик, ты в своем уме?! – прошипел он, хватая приятеля за локоть. – Ввязываться в уличную свалку из-за мальчишки? Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны?

– Прошу тебя, Уилл, не читай мне нотаций, – Эрик беспечно отмахнулся, поправляя воротник поношенного пальто. – День и без того выдался слишком длинным.

– Твой отец отправил тебя в Петербург с одной целью: чтобы ты наконец взялся за голову и стал ответственнее, – Уильям перешел на гневный шепот. – А ты что делаешь? Снова спиваешься в сомнительных барах и ищешь приключений на свою голову! Если новости о твоих «подвигах» дойдут до него…