С любовью. Ди Каприо

Глава первая

Никто не хотел лететь в Таиланд. Ни я, потому что – внеплановый «долбанный аудит» и «северный пушной зверёк», как говорят мои сотрудники. Ни Арита, но там всё ещё хуже – ей накануне подарили какой-то невероятно дорогой и навороченный крем для тела, «придающий коже необычайную гладкость и бархатистость», но у моей жены возникла аллергия на что-то в составе этого уникального крема – на какие-то энзимы или коэнзимы, и она вся, от макушки до пяток, покрылась пятнами. Аллерголог сказал, что это нарушение пигментации, и оно полностью пройдёт только месяца через три, не раньше. Представляете, какая трагедия? На пляж не выйдешь, новый купальник не наденешь…

И даже маленький Коля, он же Николай Нильсович Хаген, лететь в Таиланд не рвался – у него резались очередные, положенные в его два почти полных года зубы, и по этой причине он был мрачен, плаксив и вообще vemodig[1].

И хотя хмурый московский февраль, как ни один другой месяц года, располагал к поездке на берега тёплых морей, и все у нас в семье – и я, и моя прекрасная жена, и уж, конечно, маленький Николай Нильсович – обожали тропики, все эти пальмы, бунгало, навесы, коктейли, солнце и прочие прелести курортного туризма, но вот именно сейчас долгожданный отдых оказался совершенно не ко времени.

Однако билеты были давно куплены, пятизвёздочный отель на Пхукете оплачен, туда же должны были подтянуться наши друзья – большая компания с детьми, словом, ничего не оставалось делать, как отложить решение проблем на потом, закусить удила, затянуть ремни, собраться с силами и отправиться в аэропорт.

Всем нам – каждому по-своему, но тем не менее – требовалось так называемое «примирение с действительностью», но никто не знал, каким образом это самое примирение организовать. По крайней мере, до прибытия на Пхукет.

Вечно строящийся и перестраивающийся аэропорт Домодедово такому примирению тоже не способствовал. Здесь творилось нечто ужасное. Предыдущие пару дней погода не радовала, шли частые снегопады с сильным ветром, и, видимо, из-за отмены части рейсов в Домодедове случился, если выражаться журналистским языком, «локальный транспортный коллапс». Меня передёрнуло от недоброго предчувствия, и я посмотрел на Ариту. Лучше бы я этого не делал. Она сощурила глаза, как перед атакой, и стиснула мне руку.

– Милый, а почему мы летим не из Шереметьева? – с ледяным бешенством поинтересовалась Арита, недовольно осматривая разношёрстную толпу хаотично перемещающихся в пространстве пассажиров.

– Дорогая, – я постарался быть максимально любезным, – выбор аэропорта вылета не зависит от наших желаний. Так решил наш туроператор. Это как дождь или град. Просто прими это – и смирись.

Туроператора, к слову, выбирала сама Арита, но об этом я благоразумно умолчал.

– Не хочу смиряться, – капризно продолжала Арита. – Хочу Пина Коладу и на ручки…

– На учки! – с мамиными интонациями проныл из коляски Николай Нильсович. – На учки!

Я вздохнул. Сжал зубы. Взял сына на руки, жену под руку, поместил сложенную коляску поверх багажной тележки и, почувствовав себя одновременно многоруким богом далайна из романа российского фантаста Логинова и индуистским богом Шивой, отправился искать стойку регистрации.

Отпуск начался…

Толпа озверевших от ожидания пассажиров приняла нас в свои объятья и потащила через людские водовороты и омуты к информационному табло. Мне наступили на ногу, толкнули в бок, я оглох от разноязычного гомона и только покрепче прижимал к себе жену и сына, чтобы не потерять их в этом преддверии дантова ада.

– Может, вернёмся? – тихо и безнадёжно спросила Арита.

Я посмотрел сверху вниз в её полные вселенской тоски глаза, вспомнил кота из «Шрека» и уже собрался произнести необходимые в таком случае утешительные слова, как вдруг по всему Домодедову пронёсся отчаянный вопль какого-то малыша с верхней части эскалатора:

– Мама! Я покакал!

Арита шмыгнула носом. Николай Нильсович перестал хныкать и подхватил:

– Я покакай! Я покакай!

– Давай громко разговаривать по-английски, – тихо, но твёрдо сказала Арита, и я понял, что это не предложение и не просьба.

– Зачем? – спросил я, переходя на язык Шекспира.

– Чтобы нас принимали за иностранцев и уступали дорогу, – ответила она по-английски с неистребимым и таким трогательным в её случае русским акцентом.

– Но мы и так иностранцы. У нас датское гражданство.

Арита грустно усмехнулась:

– Здесь, – она обвела свободной рукой толпу, – главное казаться, а не быть. Так что говори громче, как будто ты датский болельщик на чемпионате мира!

Мы начали говорить громче. И это подействовало!

Одна из вечных загадок России для меня – непонятное преклонение перед всем иностранным, особенно западным. К китайцам, корейцам и японцам русские относятся немного снисходительно, смотрят на них словно свысока. А вот французы, англичане или голландцы в любом русском коллективе сразу становятся статусными людьми – к ним прислушиваются, с ними говорят уважительно, им уступают место. Как нам сейчас.

Конечно, не все пассажиры, застрявшие в Домодедове, были русскими, но их оказалось большинство, и мы практически без потерь добрались до очереди к стойкам регистрации. А дальше пришлось застрять надолго – большой самолёт предполагает большое количество пассажиров, а в Таиланд из Москвы летают только большие самолёты, такие как наш Аэробус 330–300 – настоящий воздушный дом, способный переместить четыреста с лишним человек на одиннадцать тысяч километров.

Впрочем, если бы все стоящие перед нами в очереди были дисциплинированными и вежливыми, регистрацию мы бы прошли гораздо быстрее. Но, в полном соответствии с русской поговоркой «в семье не без урода», нашлись таковые и в нашей очереди. Нашими «уродами» оказалась шайка белобрысых толстяков с одинаковыми фиолетовыми чемоданами, набитыми до отказа. Эти толстяки возникли откуда-то сбоку, бесцеремонно поднырнули под натянутые ремни ограждения и оказались впереди нас, вклинившись в очередь с таким видом, словно всегда тут стояли.

Всего их было пятеро: мощная дама лет шестидесяти, напоминающая снежную бабу, в платье и плетёной шляпке на абсолютно круглой голове; её дочь, похожая на мать как клон; муж дочери, почему-то тоже выглядящий как мужская версия тёщи и супруги, и двое сыновей – близнецы лет десяти-одиннадцати. Думаю, нет смысла пояснять, что и они в точности походили на всю родню – такие же толстые, розовые, с белёсыми ресничками вокруг маленьких круглых глазок того невыносимо противного, пошлого цвета, который художники именуют «прованский синий».

Корпулентная дама в шляпке, явный вожак этой банды, утвердив свой пузатый чемодан едва ли не на ноги Арите, шумно выдохнула и с удовлетворением сказала:

– Ось туточки мы и будем стоять!

Я нахмурился и хотел было сделать замечание, тем более что стоявшие за нами люди уже начали возмущаться, но, посмотрев на Ариту, понял, что это не моя война. Видимо, все её волнения и переживания последних дней настойчиво требовали какого-то выплеска, и сейчас этот самый выплеск, как я понял, и должен был произойти.

Сузив глаза, Арита тихо, но очень внятно сказала даме в шляпке:

– Вы неправильно встали.

К этому моменту вокруг поросячьего вождя собрались все члены шайки. Они громко переговаривались, и мою жену никто не услышал. Но Арита была не из тех, кто отступает из-за таких пустяков.

Она протянула руку и подёргала даму в шляпке за рукав.

– Женщина! Я вам говорю! Вы неправильно встали!

Надо отдать должное Аритиной оппонентке – она была опытной склочницей и сразу же поняла, что это не просто разговор, а «битва железных канцлеров». Я прочитал всё по её лицу, на котором ещё до того, как она повернулась к Арите, возникла мерзкая улыбочка а-ля «сама любезность».

– Шо вы говорите? – спросила дама.

– Я говорю – это не ваше место, – глядя ей в глаза, сказала Арита, повысив голос.

Пассажиры вокруг с интересом прислушивались. Даже Николай Нильсович перестал кукситься и отламывать руку у трансформера. Сунув злосчастную руку в рот, он недобро уставился на мамину противницу.

– Интересные дела! – обернувшись к дочери и зятю, голосом профессиональной истерички завопила дама. – А иде моё место?!

– Вон там! – Арита монументальным жестом указала на конец очереди, к этому моменту уже загнувшийся к информационному табло. – Идите туда!

Из очереди раздались одобрительные выкрики, кто-то даже зааплодировал.

Дама засмеялась, фальшиво и натужно. Дочь, зять и внуки подхватили этот смех, и я невольно скривился – настолько это было омерзительно.

– Она ещё будет меня учить, где мне стоять! – обращаясь к семье, завопила дама.

– Идите туда!! – в голосе Ариты отчётливо зазвенела сталь. Признаться честно, когда она начинает разговаривать вот так, даже я её побаиваюсь.

Но дама, видимо, была плохим психологом. Или просто дурой. Она сложила из толстых, похожих на сардельки пальцев кукиш и повертела им в воздухе перед Аритиным носом.

– А дулю с маком не хочешь?!

Шайка свиноподобных поддержала выходку вождя обидным смехом.

– Охрану надо звать! – сказал кто-то у меня за спиной.

– Ты сама напросилась, – угрожающе понизив голос, процедила Арита. – Не хочешь по-хорошему – будет по-плохому. Но ты встанешь на своё место!

И тут она совершила поступок, которого не ожидал даже я. Моя хрупкая Арита, мой нежный цветок и изящная лань, мои пятьдесят килограммов фитнеса и грации, вдруг схватила огромный фиолетовый чемодан дамы и одним движением – легко, словно пушинку, – зашвырнула его к информационному табло. Чемодан шлёпнулся на бок и с пушечным звуком лопнул, выметнув на пол пёструю кучу вещей.

Воцарилась гробовая тишина. У меня возникло ощущение, что замолчал вообще весь аэропорт. И в этой звенящей тишине неожиданно рассмеялся Николай Нильсович. А потом засмеялась вся очередь.

Задрав все свои пять подбородков к потолку, дама завопила так, словно её резали:

– Люди добры! Шо ж это делается!

Зять, отдав яблоко жене, направился в сторону Ариты, бормоча ругательства. Тут уже на передний план пришлось выдвинуться мне и с высоты моих двух метров вежливо спросить:

– Какие-то проблемы?

Совершенно не изменив выражения лица, зять вернулся к своей жене, забрал яблоко и принялся поедать его дальше, мрачно зыркая поросячьими глазками по сторонам. Дама в шляпке продолжала свою песню «Люди добрые…»

– Здесь добрых людей нет, – сказали ей из очереди.

Дама в шляпке перестала вопить, громко выматерилась и, ни на кого не глядя, двинулась к лопнувшему чемодану. Следом за ней, шумно сопя, потянулась вся шайка. На этом битва завершилась. Противник покинул поле боя. Арита могла праздновать победу, а я – выдохнуть: хоть кто-то из нас примирился с действительностью. Правда, примирение состоялось через преодоление, но это было лучше, чем ничего.

Завершив первую часть нашего приключения «Привет, Таиланд» и сдав багаж, мы отправились искать местечко, чтобы скоротать время до вылета. Все кафе, ресторанчики, все кресла и любые горизонтальные поверхности, включая неработающие информационные стойки и подоконники, оказались плотно усижены несчастными пассажирами. Те, кому не хватило места, расположились прямо на полу, и Арите было дико видеть, как люди брали в баре кофе, пиво, сэндвичи, садились у стены, вытягивали ноги и ели, словно дело происходило где-то в Гарлеме. Я попытался объяснить ей, что в Европе сидеть на полу в аэропортах – нормально, но она решительно воспротивилась этому.

– Они что – бомжи? Люди бешеные деньги заплатили за перелёт, а теперь сидят на холодном камне!

Я не стал спорить. Из разговоров вокруг мы поняли, что многие торчат в Домодедове уже третьи сутки, ожидая хорошей погоды и возобновления полётов.

– Бардак! – голосом капитана пиратского корабля резюмировала Арита.

– Айдак, – грустно согласился с мамой Николай Нильсович.

Он сейчас пребывал, как это называла Арита, в возрастной нише «попугайчик» и повторял всё, что слышал.

– Что предлагаешь? – спросил я.

– Почему я должна что-то предлагать? – удивилась Арита.

– Ваш главный космический конструктор Королёв часто повторял: «Критикуешь – предлагай. Предлагаешь – делай. Не сделал – увольняйся».

– Последнюю фразу ты сам придумал, – Арита обозначила улыбку.

– Может быть… Но всё же – у нас до посадки почти два часа, что будем делать? Кстати, здесь есть ВИП-зоны. Я предлагаю заплатить и переждать там.

Арита посмотрела на меня как на чудовище из сказки. В последнее время, после новогодних трат и поездки к моим родственникам в Данию, у нас было не очень хорошо с деньгами, и поэтому мы летели не бизнес-классом, да и вообще, что называется, сокращали траты. Вне зоны экономии у нас был только отдых в Таиланде. Естественно, моё предложение потратиться на ВИП-зону было встречено в штыки. Мы немного, как это водится у любящих супругов, поспорили, и всё закончилось гордой фразой Ариты:

– Если хочешь, можешь идти в свою ВИП-зону. Нам с Колей и тут нормально. Дай мне ребёнка!

Выбора у меня не осталось, и мы принялись фланировать по терминалам, наблюдая коловращение жизни. Жизнь, надо сказать, коловращалась весьма старательно – примерно за час променада мы стали свидетелями одной мелкой драки, нескольких семейных скандалов и оказали помощь пожилой женщине, которой стало плохо.

После этого, по закону кармы, нам улыбнулась удача, и мы наконец-то заняли столик в Foster’s Bar.

Следующий час мы провели с относительным комфортом – я пил пиво, Арита – чай без лимона, мы уплетали сосиски, не давали Николаю Нильсовичу чипсы и искали в ручной клади жёлтую машинку. Когда Арита вспомнила, что оставила её дома, в прихожей на зеркале, случился локальный апокалипсис с рёвом и дрыганьем руками и ногами. Неизвестно, чем бы это всё закончилось, но тут, слава всем богам, объявили посадку на наш рейс.

Расположившись в креслах нашего комфортабельного аэробуса, мы должны были выдохнуть, вытянуть ноги, расслабиться и получать удовольствие от полёта, но это – в теории. На практике комфортабельный аэробус изнутри напоминал что-то среднее между Ноевым ковчегом и пабом в центре Дублина в пятницу вечером. У меня вообще сложилось ощущение, что всех, кто громче других гомонил, хохотал, ругался, плакал и орал в аэропорту, запихнули в наш самолёт.

– Глебыч! Ты куда засунул… ЭТО?! – могучим басом заорал у меня над ухом крепкий лобастый парень в белой футболке.

– В синей сумке посмотри! – ответили ему откуда-то из конца салона.

– Смотрел! – опять заорал лобастый. – Нету!

– Значит, у Серёги!

Серёга обнаружился через проход от нас. Он был длинноволос, худ и рыж, как Тиль Уленшпигель.

– Я Ксюхе отдал! – провозгласил он фальцетом на весь самолёт. – У неё в рюкзаке! Все три бутылки!

– Тихо ты! Не пались! – сделав зверское лицо, проорал лобастый.

– Я их сейчас всех загрызу, – громко сказала Арита, глядя прямо перед собой.

Из подмышки лобастого вынырнула стюардесса с замученным лицом и голосом учительницы начальных классов провозгласила:

– За распитие спиртных напитков будем высаживать!

– На лету! – радостно крикнул волосатый Серёга.

Никто не засмеялся.

– Девушка, когда мы уже полетим? – со стоном спросил кто-то с соседнего ряда, адресуя свой вопрос стюардессе.

– Когда положено, тогда и… – огрызнулась та, протискиваясь через пассажиров. – Мужчина, уберите сумку! Девушка, сядьте на своё место! Женщина, почему у вас чемодан в салоне?

– Так это ж ручная кладь! – ответил знакомый голос, и где-то впереди заколыхалась плетёная шляпа.

– Всё, мы никуда не летим, – сказала Арита и попыталась встать.

Пришлось включить режим «добрый датский психолог дядюшка Нильс» и минут двадцать уговаривать бедную Ариту, живописуя ей прелести грядущего отдыха, как там будем хорошо Николаю Нильсовичу, ей самой, а ради белого песочка и ласкового моря можно и потерпеть.

Пока шёл сеанс психотерапии, все наконец-то расселись, распихали багаж, закончили ругаться и бороться за места у окон, и наступила относительная тишина. Самолёт запустил двигатели, в салоне помигал свет, в проходах появились стюардессы со спасательными жилетами и масками, готовые демонстрировать нам, как себя вести в непредвиденных случаях. Из динамиков донёсся бубнёж командира экипажа.

– Скоро взлетим, потом еду принесут, – сказал я Арите. – Видишь, жизнь налаживается, всё закончилось.

– Ксюха, передай рюкзак! – перебил меня рык лобастого – он сидел через проход от меня, на два места ближе к носу самолёта.

– Всё только начинается, – печально вздохнула Арита.

…Она, конечно же, была права. Перелёт через полмира – это отдельное испытание для всех систем человеческого организма. Пассажиры преодолевали его каждый по-своему – кто-то пытался смотреть кино, кто-то читал, но основная масса бродила по салону, разминая ноги, и тихонько выпивала, стараясь не попадаться на глаза бдительным членам экипажа. Так или иначе, в итоге все успокоились. Я усадил Николая Нильсовича смотреть мультики, надул и вручил Арите «подушечку путешественника», наконец-то вытянул ноги в проход и, сделав вид, что копаюсь в телефоне, принялся наблюдать за пассажирами.

В русском языке есть такое замечательное слово – «прибухивать». Это значит «выпивать потихонечку», по глоточку, но постоянно. Постояли, поговорили о чём-то, достали бутылочку виски или коньяка, заблаговременно приобретённую в дьюти-фри, быстренько выпили, шумно выдохнули – и продолжили разговор.

– Интересно, – сказала Арита, которая, как выяснилось, тоже наблюдала за ближайшей к нам компанией «прибухистов», возглавляемой лобастым и волосатым Серёгой, – поезда в Таиланд ходят? Такие… Безалкогольные? И чтобы купе с дверью?

– Конечно, – с улыбкой кивнул я. – Из Лаоса. «Вьентьян – Бангкок», скоростной экспресс с вагонами повышенной комфортности.

– Шутит он, – без улыбки кивнула Арита. – Весело ему, слышишь, Коленька? А мы тут с тобой в этом…

– Вам курицу или рыбу? – спасла меня вовремя подоспевшая стюардесса.

– Fish, please. And red wine. Two red wines![2]– не глядя на неё, сказала Арита.

– Ты же против пьянства, дорогая, – не удержался я.

– Не можешь предотвратить – возглавь! – всё так же без улыбки ответила она и добавила, кивнув на сына: – А вы, господин Хаген, следите за ребёнком. Он у вас вместо мультиков уже полчаса смотрит «Войну миров Z».

Глава вторая

– Памля! – маленький Николай Нильсович с гордостью первооткрывателя тыкал пальцем в стекло машины, за которым проплывал мирный тайский пейзаж.

– Пальма, – терпеливо поправляла Арита.

– Памля! – радостно тыкал в очередное дерево сын.

– Пальма, – соглашалась жена.

Детские словечки звучат удивительно трогательно и вызывают умиление, когда ты слышишь их впервые, но умиляться словотворчеству, когда оно повторено сто раз, выходит примерно так же, как смеяться над сто раз подряд рассказанным анекдотом.

От аэропорта до отеля мы ехали уже полчаса, и всё это время мои домашние ни на минуту не прерывали высокоинтеллектуального диалога. Первое арековое дерево, иначе называемое бетелевой пальмой, ребёнок увидел на стоянке возле аэропорта. Он не нашёл слов и только молча указал на чудо-растение.

– Пальма, – улыбнулась ему тогда Арита.

И понеслось…

– Памля! – наверное, в сто пятидесятый раз ткнул пальцем в окно автомобиля маленький Хаген.

Не могу сказать, на сколько ещё «памль» хватило бы моего терпения, по счастью, выяснять это на практике не пришлось: автомобиль свернул на узкий, в две полосы, «стрит» и подкатил к отелю.

– Отель, – с невероятным облегчением указал я сыну на белоснежное здание.

– Памля! – бодро ответил сын, указывая на приотельную флору.

Так называемые «английские учёные» из новостных лент разных социальных сетей утверждают, что привычка возникает у человека на двадцать первый день. То есть если приучать себя к чему-то многократным повторением, через три недели это «что-то» становится неотъемлемой частью бытия. Такая перспектива, возможно, и была научно обоснована, но меня точно не устраивала. Я готов был поверить, что через три недели привыкну к «памлям» и перестану обращать на них внимание, вот только уверенности в том, что моя нервная система не загнётся за это время, не было.

Расплатившись с водителем, я уже привычно подхватил сына на руки, жену под руку и направился к гостиничным дверям, за которыми должны были закончиться все наши проблемы. Вход в отель со скучающим рядом портье грезился мне сейчас охраняемыми святым Петром вратами, за которыми нас ожидали райские кущи, море беззаботного безделья и милая дружеская компания.

Как я уже говорил, на Пхукет мы договорились ехать большой весёлой толпой. Затеял всю эту круговерть Руслан – огромный, шумный и невероятно добрый, он с первого знакомства ассоциировался у меня с настоящим русским мужиком из глубинки, хотя и был москвичом в третьем поколении. Сдружились мы с ним тысячу лет назад, и это практически без преувеличений: он был одним из первых моих русских знакомых. В какой-то момент пути наши почти разбежались, но в последнее время снова сошлись. Причём способствовали этому сближению наши жёны: моя Арита и его Людмила – милая и удивительно тихая, в противоположность мужу, женщина.

Помню, когда я впервые рассказал о своей знакомой паре на работе, возникла странная реакция. Мой коллега Дмитрий, которого я на тот момент считал близким другом, весело расхохотался и спросил: «Твой Руслан себе жену специально по имени выбирал?» – чем крепко меня озадачил. Это уже потом, когда Арита занялась моим образованием, я прочитал Пушкина и понял, что так развеселило коллегу.

У Руслана и Людмилы было двое детей – погодки пяти и шести лет отроду, названные без затей Мишей и Машей. Всё это весёлое белобрысое семейство собралось в Таиланд как раз в тот день, когда Руслан и Людмила сидели у нас на кухне за бутылочкой «Bordeaux», а в комнате за стеной Миша мешал Маше нянчиться с Николаем Нильсовичем. Предложение казалось привлекательным, было сделано от души, так что мы с Аритой легко согласились.

Другой парой, откликнувшейся на «привлекательное предложение», оказались Денис и Марина. Вот Денис как раз коренным москвичом не был, он приехал в столицу из какой-то российской глубинки, но при этом почему-то походил не то на грека, не то на итальянца – темноволосый, не лишённый изящества, с утончённой растительностью на лице и чёрными как маслины глазами. Занимался он всяческим рекламным креативом, собственно, благодаря его профессии мы и познакомились. Свёл нас Руслан, когда я заикнулся, что моему офису нужны услуги рекламщика. В работе Денис оказался шустрым, активным и пронырливым. Он знал массу хитростей, всегда везде успевал, при этом делал всё с такой невообразимой лёгкостью и как бы между делом, что временами казался бездельником.

Его жена Марина являлась ярким представителем московского гламура. Она вела ничего не значащий блог, поддерживала нужный имидж, оставляя львиную долю гонораров мужа в модных бутиках, и даже завела себе злобную собачку карманной породы. Денис, казавшийся совершенным пацифистом-пофигистом, живший с откопанным в пыли прошлого века девизом: «Make love, not war!», с пониманием относился и к блогу, и к бесконечным магазинам, но собачку, кажется, люто возненавидел.

Сыну Марины и Дениса, носящему нетипичное для России имя – Стефано, вот-вот должно было исполниться четырнадцать лет. Он вступал в тот опасный возраст, когда всё, что говорят старшие, априори вызывает агрессивное несогласие, но ещё не вышел из того возраста, в котором нет никакой возможности отмахнуться от едущих на море родителей и остаться одному дома.

И вся эта разнокалиберная компания должна была встретить нас уже в отеле. Она и встретила.

Портье распахнул перед нами «двери рая», и…

– Атя-тятя-тятя-дра! – ударило по ушам дружным хором, совсем не похожим на пение райских птиц.

Маша и Миша сидели на диванчике посреди огромного отельного холла, беззаботно махали ногами и дружно «атя-тятя-дракали». На другом краю дивана сидел хмурым сычом Стефано с заткнутыми в уши каплями наушников и слушал какое-то рэповое подобие музыки. Звук его плейера, судя по всему, был вывернут на максимум, но перекрыть слаженные вопли погодок не смог бы ни один рэпер.