- -
- 100%
- +
Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.
Осколок первый
Скорее всего, это не размышления о том, что когда-то было, а желание осмыслить будущее. Будущее, которое в отличие от прошлого и настоящего никогда не заканчивается.
– Это ты меня уничтожила.
Женщина явственно услышала так хорошо знакомый ей, довольно высокий мужской голос. Этот голос она называла бабьим. В свое время (как казалось тогда) и голос и самого мужчину еле терпела рядом с собой. Но когда мужчины не стало, когда он уже исчез из ее жизни – неожиданно для самой себя поняла, что именно его больше всего и не хватает. Дала себе слово, что больше ни с кем свою судьбу связывать не будет. До него были у нее и другие мужчины, был такой, которого Женщина любила в самой ранней юности. Но потом она думала, что любовь ей была дана только единожды, потому что эта, единственная, приводила ее в изнеможение, заставляла забывать о времени и пространстве.
Женщина находилась в предвкушении секунды, погружающей ее в бесконечную радость. Но миг пролетал, и она постоянно жила в ожидании чего-то непредвиденного, непредсказуемого. Все в ней замирало, казалось еще немного, и пружина затаенности лопнет и раскрутится в обратную сторону. Но однажды почувствовала: ее необузданная любовь безответна. Словно раненая птица, распласталась в безутешных мучениях, желая только одного – выжечь эту любовь из сердца. Тяжело оправлялась Женщина от любви. И может быть, вряд ли вообще оправилась, если бы не тот, которого не стало и чей голос не дает ей покоя. По-своему неповторимый, вроде бы ею презираемый и даже порой ненавидимый, мужчина оказался тогда рядом с ней. Сама никак не могла понять – кем он был для нее. Любовником, мужем, братом, отцом? Возможно, такое смятение чувств возникало у нее от того, что до него не было ни своего любовника, ни своего мужа, ни отца, ни брата. Не привелось Женщине почувствовать братское плечо и отцовскую ласку. Ведь была единственным ребенком у матери, к тому же еще внебрачным. Может от недостатка родственных связей она их искала во встречавшихся на ее пути мужчинах. Но мужчины на Женщине не женились, а любовниками становились либо чужие мужья, либо чужие любовники. Вероятно, потому и представлялось Женщине очень часто, что в этом человеке смешались все те, кого ей так недоставало. И может быть оттого и испытывала она так остро неустроенность обновленной без него жизни.
Прошло несколько десятилетий после смерти мужчины, в памяти начали расплываться его черты. Только время от времени вдруг перед глазами возникали то его испытующий взгляд, то – ухмылочка, особо ей ненавистная. Изредка она ощущала прикосновение его руки и тогда вздрагивала, будто пронзенная зарядом электрического тока, и… внезапная нежность охватывала ее: щемило сердце, останавливалось дыхание. Такое состояние длилось мгновения, а затем подступали пустота, усталость и отрешенность. Когда же пыталась воссоединить все черты и рассмотреть его лицо целиком – никак не могла это сделать.
Виделось ей, что – глаза и нос уже вроде бы на своем месте, но куда-то исчезали губы. Начинали поддергиваться щеки, придавая глазам насмешливо-издевательское выражение. Она тут же мысленно перечеркивала видение. Оно неосязаемой дымкой таяло и уходило от нее. Только голос нет-нет, да и настигал ее – то во сне, то подлавливал за каким-нибудь занятием. Женщина сидела перед зеркалом и, видя в нем свое отражение, не могла поверить, что превратилась в существо, так мало похожее на нее. Лицо изборождено морщинами. В потухших выцветших глазах не было ни искры эмоций и желаний. Редкие седые волосы, как сосульки, спадали челкой на лоб и косичками заплетались на шее, обвязанной легким газовым шарфиком.
Она не понимала – это продолжение сна или явь. Еще мгновение назад не удавалось открыть слипшиеся ресницы, чудилось ей, что она парит над своим телом. Рука онемела, и она вроде хотела проснуться, и не хватало сил этого сделать. Не могла повернуться на другой бок, было ощущение, что куда-то уходит, вернее, просто вылетает из собственной оболочки. И делать ей это невмоготу, она не хочет с ней расставаться, потому что еще не совершила, главного. Но что было этим главным – не осознавала. Тогда она начинала сама себя тормошить. Пыталась раздвинуть отяжелевшие веки, просто приподнять их, но они опять закрывались, впадала в сонливость, из которой казалось, нет выхода. Порой ей даже мерещилось, что вовсе не дышит, но неожиданно какой-то толчок выводил из этого состояния и, ощущая тяжесть во всем теле, она вставала с постели.
Когда же просыпалась – не осознавала – кто она? Вроде все было знакомым, но в тоже время на нее веяло чем-то чужим, свалившимся неизвестно откуда, непонятно почему. Вот и сейчас сидя перед зеркалом, Женщина не могла осмыслить, где она находится – в своем будущем, там за зеркалом, или прошлом – настолько все перепуталось в сознании. Будущее представилось ей зеленым пастбищем, отворившим свои просторы. Она никогда не видела такой бесконечности и была она девочкой – подростком, которая вместе с другими из ее племени, под водительством Патриарха, двигалась к земле Кнаан. В пути Патриарху и вышедшим с ним людям скучать не приходилось. Они часто видели караваны, возвращавшиеся из Египта.
Бородатые торговцы рассказывали о Кнаане и великом царстве фараонов. После долгих недель странствий путники увидели перед собой древний город, о котором много слышали. Переход оказался трудным. Изможденным усталым людям и животным необходим был отдых. Чтобы люди и животные после тяжелого перехода могли отдохнуть, набраться сил, Патриарх приказал разбить шатры у городских ворот, а сам поспешил с дарами к местному правителю – просить о гостеприимстве. Пока сородичи Патриарха знакомились с городом и людьми, проживавшими там, он проводил все время в приобретении вещей необходимых для дальнейшего похода, ни на минуту не забывая о цели своего пути – Земля Кнаан.
Но внезапно представление Женщины о будущем, сменилось картинами далекого прошлого. Сейчас она ясно видела выгоревшее за лето голубое небо в белых разводах облаков. Вдруг оно заволоклось черным покрывалом туч, ослепленных красным заревом разорвавшихся бомб. Но совсем недавно уже была участником таких событий – разорвавшихся бомб, ракет, стонов и криков людей. Почему-то те – прошлые взрывы – и современные превращались в прямую линию, словно все происходило одновременно. Но она-то знала, что между этими взрывами стояли десятилетия. Во время тех первых взрывов она была ребенком, увозимым взрослыми от тяжести развернувшейся войны и для сохранения жизни в далекий тыл, изрытый арыками и напоенный долгими солнечными лучами. Бабушка, не стала надеяться на гумманость немцев, схватив ребенка, ринулась вместе с ней в неизвестные ранее земли, с пустынными ветрами и палящим солнцем. Там, извиваясь, бежали арыки с журчащей водой, неся прохладу и отдохновение. Будто чувствовала – к похожим пейзажам, так напоминавшим юность ее предков, судьба приведет любимую внучку.
И снова Женщина захотела увидеть будущее и не желала отвлекаться на воспоминания столь далекого времени. Хотелось покоя, умиротворенности, может, от этого она видела опять себя девочкой, но только не у арыков, а в гуще соплеменников, которых с огромным удивлением и любопытством разглядывали жители открывшегося им древнего города. Видно зрелище и в самом деле было занятным. У черных шатров из козьей шерсти хлопотали мужчины и женщины, бегали дети. Их одежда совершенно не походила на белые бурнусы бедуинов – жителей близлежащей пустыни. Мужчины носили на бедрах сине-красные полосатые юбки. В холодные дни они надевали на голое тело рубашки с короткими рукавами и набрасывали на плечи пестрые плащи, которые ночью заменяли им одеяла.
Излюбленным цветом женщин был зеленый – именно он преобладал в их одежде. Под длинными плащами тела облегали яркие туники. Голову женщины закутывали наподобие чалмы. Были они кокетливы и не пренебрегали украшениями. От прохладных ночей, от пастухов в козьих одеждах, греющихся возле костров, от темного балдахина южного неба, сплошь усеянного яркими светильниками звезд, как дно морское песчинками, создавалось у девочки ощущение вольности просторов, дыхания свободы, ее сердце замирало, и ликующая душа поднималась в поднебесье. Все в такие ночи будоражило ее: и загадочные очертания шатров и звуки трогательных песен, исполняемых под аккомпанемент маленьких лир, неземная красота женских и закаленность мужских лиц. Девочка старалась все виденное впитать в свою хрупкую душу, оставить ее в звенящем радостью состоянии навечно. Она ощущала себя единым целым с этой массой людей, уже которую неделю устремленной в неизвестную землю, поверив своему Патриарху и Всевышнему, обещавшему ему благоденствие в этой земле.
– Вот так бы остаться навсегда вместе, – размышляла девочка, вглядываясь в ночную беременную луну, ярко светившую в отверстие шатра. Потянулась, почувствовав, что сон коснулся глаз, сомкнула их. – Когда стану взрослой, – подумала она, но что сделает, додумать не успела, так как услышала, что откуда-то из далекого – далека, до нее доносились непонятные звуки, словно крались враги. Звуки, усиливаясь, ломались на ходу, будто преодолевали огромные препятствия и неожиданно вылились в слова.
– Нас выселяют, выселяют, – раздирающим тишину, плачущим собачьим воем, стонала соседка по коридору незамысловатого съемного коммунального жилья, в котором Женщина пребывала не одно десятилетие своей жизни на земле предков. Ведь не впервой она слышала это словосочетание, которое по ее представлению, влекло насилие, лишение чего-то дорого, безвозвратно утерянного. И каждый раз, при произнесении этого слова, ее сковывал страх. И сейчас это леденящее чувство охватило ее душу. Через мгновение почувствовала – внутри все обмякло, усталость разлилась по телу. Оторвав взгляд от зеркала, Женщина равнодушно оглянулась на дверь, не зная встать или нет из кресла, выйти ли в коридор на вопль соседки. Покидать видения будущего не хотелось, она осталась в кресле, но соседка неугомонно продолжала взывать о помощи. Своими завываниями, крушила еще недавно плотно стоявшую тишину общежития, выводя все и вся из равновесия. Она твердила одну и ту же фразу, сквозь которую тяжелым градом бились слова об пол: «Нас хотят уничтожить». Будущее, незаметно для Женщины начало исчезать, испаряясь и плывя в прозрачной пелене облаков, унося с собой безграничность красот зеленных пастбищ и балдахин ночного неба. Печаль, повиснув на душе, затуманила ее взгляд. Слово «выселяют» невольно отпечаталось в памяти, правда, совсем другими интонациями, совсем другим его посылом.
Тогда она жила вместе с бабушкой, матерью и дядей в маленькой комнате. Ее туда привезли ребенком из тех солнечных мест и арыков, где вместе с бабушкой и мамой отсиживались, скрываясь от пушечных раскатов войны, от взрывов поездов и разорванных тел, которые не успевали хоронить. Именно тогда, по прошествии нескольких лет после окончания войны, в десятилетнем возрасте, узнала впервые, что есть Бог, в которого верят и то, что она еврейка. В ту пору была бабушка – жилистая властная старуха, руки которой в любое время года становились красными от холодной воды. Маленькие, близко посаженные карие глазки, разделялись переносицей широкого короткого носа. Курносость придавала лицу простое незатейливое выражение, какую-то даже безликость. В общем, внешность ее типичными национальными чертами в толпе не выделялась. А глазки, именно глазки, создавали впечатление, что просверливали тебя насквозь.
Мама, грузная сорокалетняя женщина, отличалась, некой породистостью. Огромные светлые глаза оттенялись темными волосами. Раздувавшиеся крылья греческого носа, придавали скуластому ее лицу энергию и даже некую взволнованность. Из-за перенесенных мамой болезней, бабушка тянула весь дом на себе. После окончания фармацевтического техникума мама работала в отделе ручной продажи центральной аптеки Москвы. В свободное от работы время лежала на диване, а если были силы – ходила с подругами в театр.
Вместе с ними жил сын бабушки, брат мамы. Дядя работал в органах безопасности. Оттуда он ушел на фронт и туда же вернулся после тяжелого ранения под Сталинградом. Через много лет она узнала, что дядя занимался подготовкой разведчиков для фашистского тыла. Он также как и сестра был высок ростом и грузноват, но в отличие от нее, носившей на голове огромную шапку темных волос, череп его был гол и блестел на солнце. Дома девочка его почти не замечала и очень мало с ним разговаривала. Приходил он с работы поздно ночью, перед рассветом, когда она еще спала. Потом, видели дядю около шести вечера следующего дня, когда появлялся с работы. Он обедал, затем спал часа два и вновь уходил до рассвета. И так ежедневно. Жила семья на первом этаже старого московского дома в центре города в одиннадцатиметровой комнате с отдельной трехметровой кухней и отдельным тамбуром входом. Эту комнату за хорошую учебу в институте получил дядя на двоих со своим сокурсником. Еще до войны сокурсника отселили, потом, как «врага народа», посадили и во время войны отправили в штрафной батальон, где он и погиб. Об этом также девочка узнала много лет спустя, когда стало возможным говорить о таком явлении, как «враг народа». В этой комнате-квартире никаких удобств не было кроме водопровода и электричества. Но для семьи и соседей, такие «хоромы» считались неестественной роскошью, манной небесной упавшей с неба.
Как и дети той поры, девочка чуть ли не круглосуточно, не считая занятий в школе, с нерастраченной энергией прыгала на асфальте в «классики», «лягушки», через веревочку, носилась в «салочки» и «прятки». Да мало ли было игр, которые занимали досуг детворы. Она любила своих близких родственников и свою героическую родину, даже с полной уверенностью не могла утверждать – кого больше. Ее страна самая замечательная, самая радостная, самая справедливая из всех стран, когда-либо существовавших на свете – это прививалось ей, как и всем остальным. В школе, кино, в песнях, звучавших ежедневно по радио не только в домах, но и на улицах, из установленных на крышах домов громкоговорителей.
Никого не удивляло, что, выходя во двор, девчонка, просто «горланила» свою любимую песню: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля, просыпается с рассветом вся советская земля». Ее легкие до отказа наполнялись воздухом, и почти на одном дыхании выкрикивала весь куплет. Не раз в припев песни вступал голос самой лучшей ее дворовой подружки (двумя годами старше) Зойки Тюриной. «Могучая, кипучая, никем непобедимая страна моя, Москва моя – ты самая любимая» с удвоенной силой неслось в воздухе. Война ко времени этих песнопений закончилась около трех лет назад, поэтому девчонки уже точно знали, что их страна самая непобедимая, а Москва – самая любимая. Потому из-за всех сил старались петь еще громче и еще лучше, чтобы все жители дома знали, как они гордятся своей страной и своей Москвой.
И вот к десяти годам девочка узнала, что есть он, Бог, то есть кто-то недоступный человеческому разуму, в которого верят и, что она еврейка. Именно к этому моменту она усвоила, что идет борьба за лучшую жизнь, а лучшей жизни многое мешало. Детское ощущение складывалось из того, что вокруг Страны – капиталисты, ненавидящие прекрасную ее Страну, желающие только ей «погибели». Капиталисты хотели, чтобы и война была Страной проиграна. «Ну, уж дудки!» Ничего у них не вышло. Так теперь они хотят подорвать Страну изнутри. Засылают разных шпионов, негодяев, подонков, которые подстрекают ненавидеть нашу Родину.
– Обо всем этом девочка услышала сначала от Зойки, потом в школе. Как-то греясь на весеннем солнце, сидела с Зойкой на бревнышке около подвальной крыши, рассказывая друг другу последние сплетни, услышанные ими. Они поджидали Фатиму – девочку татарку, хромоногий отец которой работал истопником в котельной дома. Ни раз, забираясь к нему в котельную, девчонки смотрели на широкий взмах его руки, закидывающей лопату с углем в топку. Из подвала они выходили покрытые угольной пылью. Фатима была немного старше Зойки, но это не мешало им дружить и на равных обсуждать новости двора: у кого отец пришел пьяный, у кого мать таскали за волосы, когда надо идти записываться на муку, у кого можно выпросить веревку, чтобы попрыгать, в общем, тем для обсуждения хватало. Но Фатима все не шла, а они вроде бы все уже переговорили, и тут Зойка произнесла.
– Знаешь у нас теперь полно шпионов. И все это евреи. Они все с капиталистами заодно. Они ненавидят нас. – Зойка, будто собираясь произнести что-то запретное, заговорщицки приблизилась к девочке. Неожиданно рот подруги наполнился воздухом, губы сжались, щеки, покраснев, надулись. Лицо Зойки напоминало воздушный шар. Вдруг раздался щелчок, воздух с невыносимым усилием устремился наружу из шара, и до девочки долетела рубленая фраза.
– Они все подонки! – Слово девочку ошеломило своей неизвестностью, некой, что ли первозданностью, и она с ужасом в голосе спросила подругу – И откуда они берутся? Их что, забрасывают?
– Не знаю, – ответила Зойка, – папа сказал с ними надо бороться. Надо бороться за лучшую жизнь. Когда мы будем взрослые, у нас будет коммунизм. Всего досыта. Хлеба не только черного, но и белого, даже пирожных и мороженного. Всего-всего вдоволь. Только надо немного потерпеть. Будет лучшая жизнь, если мы их всех выведем. Чтоб ни одного не осталось.
– Да – протянула девочка, не зная, что ей еще сказать. Единственное, что она поняла – надо бороться, чтобы ни одного еврея, мешающего жить, делать сытую жизнь с белым хлебом и пирожными не было. Девчонки тут же забыли обо всем, потому что выбежала Фатима, а они собирались прыгать. И тут Зойка, словно ее что-то осенило, произнесла:
– А где же веревка?
Девочка стремглав бросилась в открытую дверь квартиры, чтобы вытащить из бельевого бака предмет мечты и зависти всех девчонок округи – бельевую веревку. В квартиру она влетела столь неожиданно, что бабушка, сидящая за обеденным столом с раскрытой толстой книгой, не подготовленная к внезапному появлению внучки, по инерции продолжала читать вслух на незнакомом языке. Девочка ошарашено смотрела на бабушку, для нее было откровением, что старая женщина сидит с открытой книгой и читает ее. Ведь точно знала, что бабушка безграмотная старуха. Еще недавно учила бабушку по букварю слогам. Первая фраза, прочитанная старой женщиной, стала «рабы – не мы. Мы – не рабы». А сейчас она не только водила пальцем по тексту, явно читая его, так еще произносила слова совсем не на русском языке. В какое – то мгновение девчонку сковал страх. Ей почудилось, что бабушка занимается чем-то недозволенным, чуть ли не колдовством. Но ребенок очень хорошо усвоил, что колдовство это сказки и выдумки старого времени. – Что ты делаешь?! – воскликнула девочка. Видно ее лицо выражало такое недоумение, что бабушка сама пришла в замешательство и, не успев ничего придумать, откровенно призналась.
– Молюсь. Молюсь нашему еврейскому Богу.
– Когда бабушка произнесла «молюсь», да еще “еврейскому Богу» девочка застыла. Ей показалось, что бабушка нарушает закон. Ведь в школе учили, что Бога нет. Всякое прославление его – это выдумки капиталистов, буржуев и царей, чтобы «крепче держать народ в своих лапах». Но самым главным для девочки было слово дяди. В свое время он подтвердил, что Бога нет. Его слово никакого сомнения у нее не вызывало. Во-первых, все материальное благополучие ее семьи держалось на его зарплате, мама в аптеке получала триста рублей, у бабушки денег просто не было. Во-вторых, даже скорее, во-первых, он служил в таком месте, куда не каждого человека пошлют работать. Девочка не раз слышала одну и ту же фразу, с гордостью произносимую бабушкой и мамой. Мол, дядя «такая умница, такая умница, поэтому-то его и взяли туда». При слове «туда» они многозначительно переглядывались. Казалось, что в этот момент воздух в «оцепенении» зависал над ними. Женщины настолько проникались важностью деятельности сына и брата, что возникало ощущение, будто они сами под утро возвращались домой.
Но было еще одно обстоятельство, почему любое слово дяди становилось для девчонки самым значительным и самым верным. Однажды дяде выпала честь пойти на парад, на главную площадь страны. Взял он и племянницу. Там она окунулась в море ликующих и славящих людей, стала участником того, о чем многие могли только мечтать. Своими глазами видела живого вождя «солнце эпохи». Купалась в лучах, исходящих от этого «солнца». Самого любимого, самого родного, самого, самого…. И отсвет живого божества, словно упал теперь и на девочку, делал ее что ли «выше и избраннее» всех детей того двора. А что же сейчас видит ребенок – бабушку, которая молится, Богу, да еще еврейскому. Все это молнией пронеслось в голове подростка. Она еле расслышала конец фразы:
– Хочу, чтобы вы были здоровы, чтобы ты могла смеяться. Чтобы я дожила, когда моя внученька поступит в институт. Вот я и прошу Бога, чтобы был добрым к вам. Бог, Он мудрый, нас всех около себя держит, стараясь помочь и сберечь.
Бабушка еще что-то попыталась сказать, но девчонка ее оборвала.
– Не смей больше молиться. Бога нет. Поняла? Его придумали до революции. После революции все знают, что Бога нет. Сейчас же повтори, что Бога нет. – Бабушка категорически отказалась, и ребенок стал приставать к старой женщине со своим требованием.
– Если не повторишь – я…, – но закончить свою угрозу не успела. Внезапно ее просветительская деятельность была прервана. В окно барабанила Зойка, напоминая о веревке, которую девочка обещала вынести во двор. Ее внимание переключилось: она забыла о Боге, о евреях и бросилась к бельевому баку, где лежала вожделенная веревка.
– Куда, – бабушка уже держала ее за подол платья. – Никакой веревки. Я белье буду вешать. Нелька больше не выйдет, – будет делать уроки, – крикнула она Зойке.
– Но ты, же обещала дать веревку. Я похвалилась, что дашь. Дай хоть на полчасика. Приду и сделаю уроки, – канючила девчонка, хватая бабушку то за одну руку, то за другую, потому что та одной держала веревку высоко над головой, а другой отталкивала внучку. Бабушка неумолимо стояла на своем. Тогда ребенок разозлился выпалив:
– Вот придет дядя на обед, скажу, что молишься Богу, да еще Богу еврейскому. Евреи все шпионы, их к нам засылают. Тут старая женщина так «огрела» внучку, что она разревелась на всю квартиру.
– А ты кто? Еврейка. Такая же, как мама и я. Дядя тоже еврей.
От бабушкиных откровений с девчонкой случилась истерика. Значит, она принадлежит к ним, к тем самым, к кому после Зойкиных слов ее охватило омерзение. Неужели это правда? Она не поверила бабушке, решила дождаться с работы дядю и спросить у него. Не успел он войти в квартиру, снять сапоги, как она уже подскочила к нему:
– Это правда, что мы евреи? Ведь они шпионы, подонки – Нелька вспомнила Зойкино слово, произведшее не нее такое неизгладимое впечатление – Они хотят уничтожить нас. Они все плохие люди!
– Не все, – ответил дядя. – Есть и хорошие, их больше. В его голосе звучало как бы извинение за плохих евреев. – Разве мама плохой человек, а я? Подумай, мог ли поступить на работу туда, где работаю. А разве бабушка похожа на шпионку? Какие сведения она может передавать?!
– А зачем она молится Богу, да еще еврейскому. Его же нет.
Эти воспоминания совсем не грели сердце Женщины, еще мгновение назад ей было так легко, душа устремлялась звенящим колокольчиком ввысь. И опять будущее возникло перед ней. Она увидела изнуренных путем людей, расположившихся в пустыне, напротив горы Синай. Скалистый массив своими загадочными очертаниями навевал непонятную тревогу и беспокойство. Посмотрев по сторонам, соплеменники увидели близлежащую местность – она подходила для освоения и заселения. Перед их взорами предстали наполненные водой водоемы, растущие финиковые пальмы и деревья. Они годились не только на топливо, но и как строительный материал. Было решено – надо в этой местности остановиться. Благодаря уму и таланту Пророка в стане был обеспечен порядок управления, раздираемыми внутренними склоками, людьми, которые зажили шумной жизнью. Мужчины занялись ремеслами, женщины стряпали, пряли, ткали, дети весело играли между шатрами.
Девушка-пастушка, еще недавно находившаяся около стада овец, влетела в шатер – она узнала, что Вождь собирает людей для важного сообщения. Налив воду в огромную глиняную вазу, заглядывая в которую она видела свое отражение, девушка начала чернить волосы антимонием, затем подкрасила веки малахитом и растертой в порошок бирюзой, а губы и щеки помазала красной охрой. Затем повесила на шею несколько ожерелий из разноцветного бисера. Когда закончила прихорашиваться, еще раз придирчиво посмотрела на свое отражение и, видно, очень себе понравилась. Ее рот освежила белозубая радостная улыбка.