Мозги и змеи. Статьи и эссе

Дед ибн Мороз

10 января 2013 г.

Неполиткорректно говорить «Дед Мороз».

Надо говорить «низкотемпературный пенсионер»

Поначалу я вообще не хотел писать на эту тему. Счел это глупостью, не заслуживающей внимания. Но потом все же не утерпел, отреагировал.

На этот Новый год, если вы заметили, на улицах Баку, а также на его бульварах и в парках было крайне мало Дедов Морозов и Снегурочек. По словам главы пресс-службы Департамента торговли и услуг исполнительной власти города, в этом году поступило всего тридцать обращений для Дедов Морозов и Снегурочек, да и из тех удовлетворены были всего двадцать два… А жаль. Лично у меня всегда поднималось настроение, когда я видел на улицах веселых парней, у которых из-под белых ватных бород и из-под красной шапки нахально выпирали черные волосы и столь же черная щетина, и очаровательных молодых брюнеток, одетых в костюм Ледяной Внучки… Думаю, что настроение поднималось и у многих детишек, особенно если их фотографировали рядом с Дедом Морозом и Снегурочкой, у наряженной елки! Однако же, как видим, в этом году белобородому старику в дубленке и колпаке в нашем южном городе не подфартило. Надеюсь, что это не связано с участившимися гонениями на Деда Мороза со стороны части несознательных мусульман. А таковые гонения, увы, имеют место.

В последнее время дебаты вокруг того, следует ли мусульманам отмечать Новый год, поздравлять друзей и знакомых с новогодним праздником, пускать своих детей на «елки», считать ли Деда Мороза «кяфиром» («неверным») и так далее, многократно усилились на постсоветском пространстве. Иной раз споры вокруг «низкотемпературного пенсионера» достигают такого накала, что я поневоле начинаю сравнивать Деда Мороза с другим дедушкой – Лениным. В самом деле, усилиями «правых» создается впечатление, что корень всех российских бед заключен в мумифицированном вожде мирового пролетариата, и стоит лишь вынести его вон из Мавзолея, как тут же настанет тишь да гладь да божья благодать. Усилиями «правоверных» создается впечатление, что средоточием всех мировых зол является Дед Мороз, и стоит лишь запретить добродушного старика с посохом, мешком и в бороде, как по всей земле настанет не жизнь, а малина! Будто других проблем нет, честное слово… Я всякий раз вспоминаю один из анекдотов о Молле Насреддине, популярном в Азербайджане персонаже. Среди ночи рядом с домом Моллы поднялся шум и началась драка. Она длилась довольно долго. Насреддин не выдержал, закутался в одеяло и вышел на улицу узнать, в чем дело. Один из дерущихся сорвал с него одеяло, и вся компания дала деру. «Из-за чего драка была?» – спросила жена у вернувшегося Моллы.

«Из-за моего одеяла, – ответил Насреддин. – Как только его отняли – все сразу успокоились». И Владимир Ильич Ульянов-Ленин, и Дед Мороз, Красный нос, кажутся мне порой такими вот одеялами…

Впрочем, справедливости ради надо отметить, что на Деда Мороза «наезжают» не только некоторые мусульмане, но и некоторые христиане. Я читал, что где-то в России, не помню, где именно, местный православный батюшка выступил с предложением покрестить Деда Мороза, который, как ни крути, является языческим персонажем, пережитком эпохи Берендеева царства (как, собственно, и Снегурочка, которую записали Деду Морозу во внучки). Ничего, да? А в 1916 году, когда шла Первая мировая война, Священный синод Русской православной церкви запретил новогоднюю елку! Обычай-то пришел в Россию из Германии, а Германия в то время была главным врагом России…

Досталось Деду Морозу и от атеистов. После Октябрьской революции 1917-го до самого конца 20-х годов и против Деда Мороза, и против рождественской елки велась идеологическая борьба как против символов религиозного веселья… Дед Мороз был признан вредным персонажем, о нем даже была сочинена издевательская песенка: «Ах, попался, старый дед / К пионерам в сети! / Приносил ты детям вред / Целый ряд столетий!» Правда, позднее коммунисты-атеисты спохватились и вернули старика на место.

Как я сам отношусь к Деду Морозу? Да, в общем-то, положительно. У каждого праздника свои, ему лишь только присущие персонажи. У Нового года вот Дед Мороз, или его западная ипостась – Санта-Клаус. В детстве меня, как и всех ребятишек нашего города и нашей страны, водили на «елки». Собственно, я уже тогда знал, что Дед Мороз – это, чаще всего, актер одного из наших театров, подхалтуривающий в новогоднюю пору. Но все равно атмосфера на этих елках была праздничной, детишки веселились от души, и особенную прелесть мероприятию придавали вручаемые Дедом Морозом подарки – шоколадные конфеты, орехи, мандарины, пачка печенья или вафель в хрустящих целлофановых пакетах. Впрочем, такие подарки можно было приобрести и без Деда Мороза, например, в фойе театров и кинотеатров или в специальных киосках, декорированных под заснеженные сказочные теремки (помнится, на территории нынешней площади Фонтанов лет сорок назад к новогодним каникулам возводили целый городок из таких киосков).

В последний раз Дед Мороз поздравлял меня в самый канун 1979 года, когда я служил в армии. Тогда меня, «молодого» солдата, посадили в новогоднюю ночь дежурить на станции радиорелейной связи. Она располагалась в кузове типа «кунг». Внутреннее пространство кузова было загромождено аппаратурой связи. В оставшемся закутке я и нес дежурство оторванный от всего воинского коллектива. Снаружи было холодно, двадцать пять градусов мороза (дело было в запорожской степи); внутри станции примерно на уровне груди был прикреплен к стене мощный обогреватель. И голова моя пылала от жары, зато ноги немилосердно мерзли. Встречать Новый год на боевом дежурстве было почетно, да больно уж тоскливо, и даже радиоприемничек, транслирующий праздничный концерт, не прибавлял бодрости. Но без пятнадцати двенадцать ко мне в кабину заявился самолично командир дивизиона, чтобы поздравить с наступающим Новым годом. Я, понятное дело, поблагодарил отца-командира, стоя по стойке «смирно» и щелкая каблуками, насколько позволяло пространство. Отец-командир удалился, а буквально за пять минут до Нового года пришел самый настоящий Дед Мороз – все честь по чести, с ватной бородой, в тулупе, в валенках… Я с трудом узнал в нем нашего сержанта, «замка́», заместителя командира взвода. Сержант – Дед Мороз сердечно поздравил меня с наступающим и даже откупорил бутылку шампанского, которую мы и распили на пару под бой кремлевских курантов. Вел он себя душевно и разговаривал ласково, чем поначалу ввел меня в ступор: этот сержант известен был своей лютостью, и до данного эпизода я от него ничего, кроме матюков, не слышал…

Призна́юсь, я и сам как-то раз побывал Дедом Морозом, облачившись в соответствующий наряд, и сделал это для одной маленькой девочки…

Совсем недавно в Дании, в провинциальном городке Коккедале, произошло следующее. За последние несколько десятилетий один из кварталов Коккедаля, Эгедальсвенге, стал практически мусульманским – сюда съезжались иммигранты из разных исламских стран. Датчане, заложники демократии, толерантности, мультикультурализма и прочих страшных вещей, решили устроить жителям Коккедаля праздник и выделить 5 тысяч датских крон (около 850 долларов США) на покупку рождественской елки, елочных игрушек и электрических гирлянд. Но пять членов правления, представляющих мусульманское большинство Эгедальсвенге, проголосовали против рождественской елки! Что интересно, за три дня до голосования в Эгедальсвенге отмечали Ураза-байрам (праздник разговения после мусульманского поста), и на организацию праздника совет жильцов выделил 60 тысяч крон, и гуляли на нем как мусульмане, так и их датские соседи, христиане. Отказ принять в дар бесплатную елку один из пяти членов жилищного правления Эгедальсвенге, Исмаил Месгази, мотивировал так: «Мне кажется смешным, что, будучи мусульманином, я должен организовывать проведение христианского праздника. Я никогда не праздновал Рождество и не хочу отмечать его сейчас». Реакция датчан была предсказуемо резкой, насколько это возможно в демократической стране. Представитель датских консерваторов Том Бенке высказался так: «Люди должны иметь право отмечать свои праздники, но и вы также должны уважать торжества страны, в которую приехали. Не стоит пытаться превратить Данию в мусульманскую страну просто из-за того, что вы исповедуете эту религию. Этого никогда не произойдет». От себя добавлю, что мусульмане Эгедальсвенге проявили неуважение не только к датским традициям. Они проявили неуважение заодно и к исламу. Вам что, западло отмечать рождение Иисуса? Того самого, которого упоминают в Коране как одного из величайших пророков Аллаха, а мать Иисуса, Марию, почитают до такой степени, что одна из сур Корана, а именно – 19-я, даже названа в ее честь «Марйам»?

И я уверен, что многие из моих соотечественников сочтут доводы Исмаила Месгази правильными. Да, Рождество – не наш праздник, скажут они! Да, это язычество, скажут они! Долой, скажут они! Тихо-тихо, земляки, отвечу я на это. А как же в таком случае быть с любимым и широко отмечаемым в Азербайджане Новруз-байрамом, праздником Весны? Это сугубо языческий праздник, доставшийся нам в наследство от огнепоклонников-зороастрийцев, и, стало быть, истинные мусульмане не должны его отмечать! Не ради красного словца сказано: знаете ли вы, что афганские талибы, например, или сирийские арабы не празднуют Новруз? Так что же теперь – долой любимых народом Плешивого Кечяля и Безбородого Кесу, азербайджанских фольклорных персонажей весеннего праздника, так, что ли?

Но тут возникает такой нюанс. Я, например, сам мусульманин (прогрессивный, но мусульманин). Так чью же сторону я должен принять – сторону непримиримых противников Деда Мороза или же сторону тех, кто толерантен, то есть терпи́м к старику с мешком и посохом?

Я отвечу. В позапрошлом году мне уже задавала этот вопрос молодая азербайджанская журналистка, бравшая у меня блиц-интервью для одной из газет. Она пожаловалась на то, что уже несколько человек, известных в нашей республике и считающих себя верующими, мусульманами, отказались дать ей новогоднее интервью, аргументировав тем, что вера, дескать, не позволяет им даже обсуждать этот нечестивый вопрос. И тогда журналистка позвонила мне. Держалась она скованно – знала, что и я верующий, и ожидала, что я также откажусь с ней разговаривать. Но я ответил на все вопросы, к ее радости. Под конец журналистка не удержалась и спросила: «А вы точно верующий?» «Точно, – заверил я. – Не сомневайтесь. – И добавил: – Но мне вера жить не мешает».

И в самом деле – если я твердо верю в Аллаха, загробную жизнь и Страшный суд, если я читаю Коран, по зову сердца даю милостыню и неукоснительно соблюдаю пост в месяц Рамазан, то кто или что сможет отвратить меня от ислама или пошатнуть мою веру? Буду ли я прыгать через костер в ночь на Ивана Купала или водить хоровод вокруг рождественской елки, буду ли участвовать в бразильском карнавале среди практически нагих дев в уборе из перьев или в каком-нибудь буддийском празднестве, где поют мантры и бьют в барабан, буду ли я задорно плясать с евреями «Семь сорок», буду ли я наблюдать ритуальные обряды на празднике патагонцев, папуасов или эскимосов, буду ли отмечать день рождения делением у каких-нибудь гигантских амеб с планеты в системе Тау Кита за компанию с этими самыми амебами – от всего этого я не стану меньшим мусульманином, уверяю вас. Ибо незыблемая вера моя хранится у меня внутри, и пошатнуть ее трудно. Практически невозможно.[1]

И потом… О, приверженцы ислама! Вы думаете, у мусульман не было своего Деда Мороза? Ошибаетесь! Я, например, узнал о «весеннем празднике дедушки Турахона» из повести Леонида Соловьева «Очарованный принц», изданной в 1954 году. Лично я склонен ему верить. Пусть вас не смущают имя-фамилия писателя; Леонид Васильевич долгое время прожил в мусульманских странах, в частности в Узбекистане, великолепно знал культуру Востока и прекрасно был осведомлен о местных обычаях. Я бы даже сказал – он буквально пропитался Востоком, что и смог блестяще выразить в своих знаменитых повестях «Возмутитель спокойствия» и «Очарованный принц». Их действие происходит в Бухаре и Коканде, в эпоху раннего средневековья. Я процитирую здесь довольно большой отрывок, чтобы вы смогли уяснить для себя тему и заодно по достоинству оценить мастерство писателя:

«По старинному преданию, Турахон, родом кокандец, остался уже в пятилетнем возрасте круглым сиротой и пошел скитаться по базару, выпрашивая милостыню. До самого дна испил он горькую чашу безысходного сиротства; такое испытание может либо ожесточить человека, превратив его сердце в камень, либо направить к возвышенной человеческой мудрости, если обиду и горечь за себя он – силой своего духа – сможет переплавить в обиду и горечь за всех».

Далее говорится, что в двадцать пять лет Турахон ушел из Коканда с караваном, а обратно вернулся уже сорокалетним. Все это время он провел в Индии и Тибете, в совершенстве изучив секреты тибетской медицины. Турахон научился исцелять людей прикосновением. С богатых пациентов он обязательно брал плату, но заработанные деньги тут же тратил на детей бедняков. Он часто ходил в окружении таких вот бедных ребятишек и покупал для них игрушки и сладости. Если на глаза Турахону попадался какой-нибудь босой и полуголый малыш, а денег у целителя в данный момент не было, он брал ребенка за руку и шел вместе с ним от лавки к лавке, покупая сначала халатик, потом сапожки, потом пояс, тюбетейку и так далее, и всюду произносил всего лишь два слова: «Будь милосерден!» И продавцы послушно одевали и обували малыша, даже не заикаясь о деньгах. Говорят, сурового взгляда Турахона не выносил ни один взрослый. Ко взрослым целитель был весьма строг.

Далее вот что. «Когда Турахон умер, тысячи детей, заливаясь слезами, провожали старца на кладбище. Ученые мударрисы и муллы не согласились причислить Турахона к сонму праведников: он-де не соблюдал постов, нарушал-де правила и установления ислама и за всю жизнь не пожертвовал ни гроша на украшение гробниц, говоря, что живым беднякам деньги нужнее, чем мертвым шейхам. Но простой народ сам, своей властью, признал Турахона праведником; слава его распространилась далеко за пределами Коканда, по всему Востоку. А майский праздник его имени принадлежал детям.

Поверье говорило, что в канун своего праздника дедушка Турахон ходит по дворам и разносит ребятишкам, достойным его внимания, подарки, оставляя их в подвешенных для того тюбетейках. Дети начинали готовиться к торжественному дню задолго до весны. Еще дули пронизывающие ледяные ветры, еще летел с мглистого неба сухой колкий снег, еще стояли черными, безжизненными сады и звенела под арбными колесами земля, превращенная морозом в камень, – а ребятишки стайками уже собирались по утрам за стенами, заборами и в других местах, укрытых от ветра, и с посиневшими, хлюпающими носами, ежась в своих халатиках и зажимая ладонями уши, вели степенные длительные разговоры о Турахоне. Ребятишки знали с достоверностью, что он весьма разборчив: получить от него подарок было делом очень хитрым и удавалось не всякому. Для этого за пятьдесят дней, предшествующих празднику, требовалось: во-первых, ни разу не огорчить родителей; во-вторых, ежедневно совершать какое-нибудь одно доброе дело, например – помочь слепому перейти мостик или донести какому-нибудь старику его поклажу; в-третьих, за эти пятьдесят дней нужно было отказаться от сладостей, что так соблазнительно красовались на лотках разносчиков, и накопить денег для покупки новой красивой тюбетейки (известно было, что дедушка Турахон не любит старых, засаленных тюбетеек и обычно оставляет их без внимания, делая исключение лишь для самых бедных детей). В течение пятидесяти дней во всех семьях царили тишина и благонравие. Дети беспрекословно слушались, ходили на цыпочках и разговаривали полушепотом, боясь прогневить дедушку Турахона. Даже самые отчаянные шалуны превращались на это время в кротких овечек… А в канун праздника повсюду начиналась великая суета и беготня – таинственные встречи, пугливый шепот, учащенное биение маленьких сердец. Дело в том, что муллы весьма неодобрительно относились к этому празднику, а в иных местах – запрещали его совсем, что придавало ему в глазах юных почитателей Турахона еще большую заманчивость. Нужно было пришить к тюбетейке три ниточки: белую – знак добра, зеленую – знак весны и синюю – знак неба; затем, с наступлением ночи, тайно выйти из дому куда-нибудь в сад или виноградник и там повесить тюбетейку, стоя лицом к усыпальнице Турахона и не отрывая взгляда от созвездия Семи Алмазов. Затем следовало трижды прочесть тайные слова, обращенные к Турахону и трижды поклониться земно, – и только совершивши все это, можно было возвращаться домой и ложиться спать. Строжайше запрещалось вскакивать ночью и бегать к тюбетейкам, – вот почему эта ночь для многих маленьких нетерпеливцев была мучительна. Зато праздничное утро искупало все! Радостный визг стоял в каждом доме. Одним дедушка Турахон оставлял в подарок шелковые халатики, другим – сапожки с красными или зелеными кисточками, третьим – игрушки и сласти; девочкам – туфли, перстеньки, платья… Вот каким он был добрым и заботливым, дедушка Турахон! И целый день в садах, в легком зеленом дыму весенней листвы, кружились пестрые детские хороводы и слышалась песенка…»

Вам это ничего не напоминает? Подвешенная в саду тюбетейка мусульманского ребенка не родная ли сестра носка, повешенного на рождественскую елку ребенком христианским? Безусловно, всем нужен Дед Мороз. Даже если это Дед ибн Мороз. Ведь язычество это или не язычество, но речь идет о символе доброты, чистой радости и справедливого воздаяния за хорошие дела. А против таких вещей не стали бы возражать ни Иисус, ни Мухаммед, ни Будда.

P. S. Все новогодние праздники на Приморском бульваре простояла высоченная сборная елка с восьмиконечной звездой на макушке. Вот так в нашем городе примирили рождественское дерево со вполне исламским символом. И правильно сделали.

«Дивлюсь я на небо…»

26 мая 2022 г.

Аэрокосмический и технологический фестиваль TEKNOFEST Azerbaijan начался сегодня. В честь открытия устроено было авиашоу над Баку и Бакинской бухтой.

Подобно многим и многим, я наблюдал за тем, что выделывают в небе азербайджанские и турецкие пилоты на своих машинах, и одолевали меня смешанные чувства.

С одной стороны я, человек сугубо гуманитарный и естественник, все же люблю всякую технику, это проявление машинной цивилизации. Более того, человек сугубо миролюбивый, я восхищаюсь военной техникой, ибо именно в ней мысль конструкторов принимает максимально отточенную, рациональную форму. Война это война, тем более современная, и все эти железные звери, птицы, левиафаны, нашпигованные электроникой, построены так и для того, чтобы в адской дуэли наземного, воздушного или морского боя успеть плюнуть огнем на доли секунды раньше противника. И для этого всей этой феррофауне требуются в том числе изворотливость, высокая проходимость и дикая скорость. И еще – люди, должным образом обученные.

Однако, восхищаясь обводами кораблей и субмарин, очертаниями танков или вот как сейчас силуэтами и пируэтами истребителей и геликоптеров, я всегда помню, что вся эта красота создана для убийства, и ничего тут не попишешь.

Потому-то и «дивлюсь я на небо та й думку гадаю»… правда, не как в той песне – почему, мол, Господь не дал мне крыльев, чтобы я мог сняться отсюда и улететь в поисках лучшей доли, – но думки мои тем не менее столь же невеселы…

Сколько мне было полвека назад – двенадцать? Юнец, я, подобно многим тысячам таких же юнцов, верил, что в начале двадцать первого века человечество навсегда покончит с войнами, сдаст все танки и бомбардировщики в переплавку, понастроит вместо них космических кораблей и высадится на Марсе, Венере, спутниках Юпитера, Сатурна, Урана…

Одного я тогда не принял в расчет, что человек, сволочь такая, не желает жить в мире, как его к этому ни тяни, а все норовит повоевать. И по сей день мы все хвастаем и хвастаем Супермашинами для Супербойни, способными разнести в пыль уже не квартал или весь город, а целый континент. Являющимися, по сути, до предела усовершенствованными костяными дубинками питекантропа, которыми тот проламывал череп своему собрату из чужого племени.

Но, провожая взглядом боевые вертолеты и истребители, проносящиеся над Баку в майском небе, я помимо воли говорю себе: «До чего же красивы, черти!» «И до чего же ловко управляются с ними пилоты!» – это восклицает сидящий во мне малыш-милитарист, обожавший в детстве оловянных солдатиков и заводные танки. А юный пацифист и романтик, сидящий во мне же, тянет и тянет печальную песню…

Зрелый рационалист, сидящий все во мне же, трезво рассуждает: «Ну раз уж человек, мать его ети, не желает жить в мире и в ладу с другими себе подобными, то придется, трам-тарарам, выдумывать и строить всё новые и новые такие вот машины, чтобы ухайдокать врага и уцелеть самим, а Марсы-Сатурны подождут до лучших времен…»

(…«до морковкина заговенья»[2], как говаривала моя русская бабушка…)

Но есть еще один Я, который помнит, что люди где-то строят не только боевую технику.

28 мая 2022 г.

Второй день аэрокосмического и технологического фестиваля TEKNOFEST Azerbaijan.

Baku Crystal Hall.

В глазах рябит от множества посетителей всех возрастов и от разнообразной техники. В силу личных предпочтений некоторые из экспонатов привлекают мое внимание больше других.

Например, робот-сапер Defender: манипулятор на шестиколесной тележке; способен находить и обезвреживать различные взрывные устройства, а также перенести подозрительный предмет на любое расстояние без участия человека; может сунуть этот предмет в специальный бункер и самостоятельно обезвредить его, окажись предмет действительно бомбой… А вот дрон. И ему найдется применение как в мирных, так и в военных целях. Военных. Война…

Я гляжу на робота-сапера, на дрон, и перед моим мысленным взором возникает совсем другая техника, похожая, но другая.

Два с небольшим года назад марсоход NASA Perseverance («Настойчивость») успешно сел в северном полушарии Марса, в кратере Джезеро. Тоже шестиколесный ровер, и тоже с механической рукой-манипулятором, но предназначенный для совсем иных целей, нежели робот-сапер, и потому богаче оснащенный аппаратурой и приборами. С тех пор Perseverance наездил по Марсу несколько километров, проводя разнообразные исследования и посылая данные на Землю…

Но это еще не все.

Под своим днищем марсоход принес на другую планету складной вертолетик-беспилотник Ingenuity («Изобретательность»). По виду это небольшой кубик весом в два килограмма с собственным двигателем, с парой винтов. Специалисты NASA положили под солнечную панель вертолетика маленький кусочек материи, которой было обшито крыло легендарного самолета братьев Райт, подчеркивая тем самым преемственность. Ingenuity совершил за все это время двадцать восемь полетов на разной высоте и на разное расстояние, пусть даже и небольшое, фотографируя Марс сверху. Он стал первым в истории летательным аппаратом тяжелее воздуха, совершающим управляемые полеты в атмосфере другой планеты!