Звездная ящерка. Истории, рассказанные недобитым оптимистом

Медаль с козлом (рассказ)

Когда мне было тринадцать лет, больше всего на свете я любил две вещи: в летний день лежать пузом на широком подоконнике и читать какую-нибудь фантастическую книжку.

Окно моей комнаты выходило на уютный бакинский двор. Прямо под окном рос могучий тутовник с густой кроной, солнечный свет проникал сквозь нее неяркими пятнами, и, когда листву пошевеливал ветерок, они елозили по подоконнику. Ветви дерева располагались так близко к окну, что можно было просто протянуть руку, сорвать несколько ягод хартута — черной шелковицы – и отправить их в рот, на секундочку оторвавшись от чтения. Рай, да и только! И хотя было это почти сорок лет назад, в прошлом уже веке, я помню все до самых мельчайших подробностей…

Разумеется, для тринадцатилетнего мальчишки летом всегда найдется масса более увлекательных занятий, нежели чтение книг – это и футбол, и пляж, и катание на самодельных подшипниковых «санках», и прогулки по паркам, и игра в войнушку… Но к пятому классу я всерьез заболел фантастикой и часто отказывался от игр и прогулок в пользу чтения, чем сильно огорчал своих дворовых друзей. Они недоумевали, как это можно уткнуться носом в книжку летом, на каникулах, когда никто не заставляет тебя читать, и не пойти попинать мяч? А я не понимал, как можно оторваться от книжки, в которой описаны приключения человека-невидимки? Или от книжки про экспедицию в «затерянный мир», где сохранились динозавры и первобытные дикари-каннибалы? Или от путешествия двоих землян на Марс – красная пустыня, кактусы, гигантские пауки, угасающая марсианская цивилизация, красавица Аэлита? Или от погружения подлодки «Наутилус» в океанскую бездну, населенную кошмарными спрутами?.. В конце концов друзья, безрезультатно поорав под окном, уходили пинать мяч или играть в «ловитки» без меня, а я жадно листал потрепанные страницы, упиваясь невероятными историями…

Иногда, когда глаза уставали, я отрывался от книжки и рассеянно смотрел во двор с высоты третьего этажа. Залитый смягченным солнечным светом прямоугольник двора буквально кипел жизнью. Резвились дети – девочки прыгали через веревочку или играли в классики, расчертив мелом асфальт на квадратики; мальчишки носились как угорелые. Бабушки – одни сидели на лавочке, обсуждая все и всех вокруг, другие были заняты делом, например, развешивали белье, или сушили подушки, или чесали шерсть… Дедушки степенно пили чай за самодельными столиками, или играли в нарды, или мастерили что-то по мелочи… Молодежь катила коляски, возилась с велосипедами, а кое-кто и с мотоциклом… Из раскрытых окон доносились чьи – то голоса, звучало радио, треньбренькало пианино – некий несчастный ребенок уныло разучивал гаммы… Чирикали воробьи… Налетающий ветерок шелестел листвой… Я слушал этот многосложный шум летнего бакинского двора, и это было как массаж для нервов.

А по выходным дням в одном из углов двора собирались игроки в лото. На длинных скамьях у длинного стола.

О вы, побывавшие в казино Монте-Карло и Лас-Вегаса! Вам никогда не подняться до вершины страстей бакинских дворовых игроков в лото! Что там карты и рулетка против оцифрованных деревянных бочонков! Что там проигранные или выигранные тысячи и миллионы долларов по сравнению с двадцатикопеечными монетами, закрывающими «очки» на разлинованных карточках! Настоящий мужской спорт (а в дворовое лото играли исключительно мужчины самого разного возраста, самых разных профессий, самых разных национальностей, самого разного социального положения – их всех братски объединяла одна, но пламенная страсть)! И этот незабываемый специфический звук – постукивание игральных бочонков, вслепую перемешиваемых в мешочке! И голос человека, который наугад вытаскивал бочонки и оглашал их номинал (это называлось кричать)! И эти специфические возгласы – игровые термины, со стороны напоминающие бред сумасшедшего (барабанные палочки, Семен Семеныч, бабушка, лебеди, кочерга, дедушка), а на самом деле обозначающие ту или иную цифру или число на бочонке… В субботние и воскресные дни заядлые игроки прямо с раннего утра садились за большой стол в углу двора и резались в режиме «нон-стоп» дотемна, при хилом свете лампочки, позабыв про еду, про отдых, про семьи, про все на свете. Иногда засидевшихся далеко за полночь лотоманов утаскивали домой преисполненные гнева жены… Бывало, что их разгоняли жильцы, которым игра мешала спать…

Игроки отмечали имеющиеся очки на карточках монетками по десять и двадцать копеек (их называли «гривенники» и «двугривенные», а еще десятикопеечная монета носила странное название «дикон», а двадцатикопеечная – «лабазник»); этими же монетами расплачивались по завершении партии. Одни проигравшие занимали денежку у тех, кому в игре подфартило. Другие проигравшие вскакивали и убегали домой – клянчить у домашних мелочь для продолжения игры или вытряхивать оную из копилок. Все это сопровождалось скандалами, но игрок, заполучив деньги тем или иным путем, возвращался к игровому столу, ибо, повторяю, в груди лотоманов бушевал азарт, ни в коей мере несравнимый с азартом посетителей самых крутых казино мира.

Частенько на эти «турниры» заглядывал участковый милиционер. Игроки теснились, уважительно освобождая ему место на скамье. Участковый присаживался, снимал фуражку, неспешно утирал лысую макушку платком. По долгу службы ему полагалось пресекать азартные игры, тем более на деньги, тем более публичные… Но участковый был старым бакинцем и мудрым человеком. Убедившись, что игра идет по мелочи и что нет ни шума ни драки, он немного сидел для внушительности, а потом удалялся, непременно сказав на прощанье: «Смотрите, чтобы все в порядке было!» Игроки шумно заверяли представителя власти, что все будет в полнейшем порядке, без шуму, так сказать, и без пыли, но – что греха таить – с облегчением вздыхали, когда участковый уходил. И игра продолжалась дальше. И звуки, сопровождающие игру в лото, были неотъемлемой частью шумового фона большинства бакинских дворов…

Отдельно от лотошников располагался «козлодром» – длинный дощатый стол для сражающихся в домино, или, говоря на сленге, «забивающих козла». В нынешнее время, густо и прочно пропитанное «блатной феней», любому малышу известно, что означает слово «козел» и что бывает за несанкционированное его применение (неосторожно сказавши, за «козла» можно и ответить – базар надобно фильтровать, чуваки!). Во времена моего детства блатарей в бакинских дворах тоже хватало, но «козлом» чаще всего называли проигравшего партию в домино… Игра сопровождалась своим, не менее специфическим звуковым сопровождением, – шуршанием перемешиваемых костяшек домино (их называли «камнями»), мощными ударами вышеупомянутых камней по столу, азартными возгласами, своей особой терминологией (так, например, камень «дубль-шесть» именовался, простите, «ишаком», а «шесть-пять» – «заместителем», ну и так далее). Время от времени от «козлодрома» доносились дикие вопли «на базар!», «дуплюсь!», «рыба!» и прочие в таком же духе.

Мой отец был заядлым лотоманом, однако – невероятно, но факт! – под нажимом мамы оставил «Большое Лото», да и «Малое», если можно так выразиться, тоже. Уж очень допоздна засиживался он за столом, не высыпался и в таком состоянии шел на работу, чаще проигрывал, чем выигрывал (по мелочи-то оно по мелочи, но иногда набегала приличная сумма), одалживал деньги у друзей, а то и потрошил с помощью кухонного ножа домашнюю копилку… (Красивая у нас была копилка, пластмассовая, в виде домика с окошками и трубой!) В конце концов, после нескольких крупных разговоров, отец переключился на «козла». Совсем уж не играть он никак не мог: все ж-таки он был бакинцем, а практически у каждого бакинца страсть к играм – в крови. Кроме того, он был человеком общительным и очень нуждался в дружеской мужской компании. Помню его как сейчас – вот он сидит за столом, зажавши в углу рта сигарету и щурясь от дыма, переводя взгляд с вытянувшейся по столу доминошной «змейки» на зажатые в пальцах камни и обратно, потом, выбрав нужный камень, с размаху обрушивает его на стол, отчего «змейка» нервно подпрыгивает, а удар этот, несомненно, фиксируется всеми сейсмостанциями Северного Кавказа и Закавказья… И щурится на остальных игроков – как сыграют они? В такие минуты отец выглядел не сорокалетним мужчиной, прошедшим огонь и воду, и Крым, как говорится, и Надым, а совсем юным озорным пареньком…

Как-то вечером, когда я читал книгу «Трудно быть Богом», отец подозвал меня к себе. Мне страшно не хотелось отрываться от Стругацких, но Кавказ есть Кавказ – слово отца тут закон. Я с сожалением отложил книжку и босиком пошлепал к родителю.

Отец протянул мне какой-то предмет.

– Глянь, – мрачно сказал он.

Я глянул.

Это была самодельная медаль из бронзы, величиной чуть меньше чайного блюдца. На ней красовался выпуклый профиль козлиной головы – карикатурное такое изображение. В обрамлении лавровых веточек полукругом шла надпись: «ЗНАТНОМУ КОЗЛУ». Я взял медаль, взвесил ее на ладони. Ого, тяжеленькая! И вон даже ушко есть для продевания сквозь него ленточки или веревочки…

– Переверни, – мрачно сказал отец.

На обратной стороне вытиснено было четверостишие:

Я хихикнул и спросил:

– Это кто же такое сделал?

– Это? Это… – и отец назвал имя одного из наших дальних соседей, веселого мужика, мастера на все руки.

– А почему медаль у тебя? – неосторожно спросил я.

– Потому что сегодня «козлом» остался я! – гаркнул отец, испепелил меня взглядом и удалился, хлопнув дверью.

Отыгрываться пошел, что ли? Впрочем, медаль он оставил дома.

Я уже и не помню, как так получилось, что эта замечательная медаль насовсем осталась в нашем доме. Я хранил ее в коробке со всякими диковинками – тропическими морскими раковинами, сувенирами, курительными трубками, всякими фигурками… Став взрослым, часто показывал знакомым и гостям. Каждая такая демонстрация сопровождалась взрывом веселья и бурей восторга. Со временем я привык к этой забавной медали и думал, что она будет лежать у меня в коробке вечно… Вот только не учел я тогда, что ничего вечного в этой жизни не бывает.

Прошло два десятка лет, открылся ящик Пандоры, и несчастья и испытания посыпались на головы людей. Наша семья не стала исключением.

Развалилась огромная страна, в которой мы все родились и выросли. Но появилась наша, независимая страна. У нее не все заладилось с самого начала: политическая неразбериха, война, рухнувшая экономика. Хаос.

Тяжело, неизлечимо заболела мама. Сильно сдал отец. Я крепился как мог, хотя на работе не платили жалованье по многу месяцев. Банк, в который мы вложили наши небольшие средства, оказался жульнической «пирамидой». Позарез нужны были деньги. Не шиковать – элементарно выжить. И мы с отцом принялись распродавать вещи из дому, чтобы хоть как-то прокормиться. Надо было кормить маму. О лечении речи и не шло – просто кормить…

Тогда-то я и понял весь ужас людей, в революцию или в блокаду продававших свои вещи ради куска хлеба.

Я распродал свою библиотеку фантастики, которую терпеливо собирал более пятнадцати лет, – странно, но в эту дикую годину еще покупали книги, и слава Богу… Я продал свою небольшую коллекцию марок. Продал японский двухкассетный магнитофон – подарок мамы к окончанию мною университета. Из моей коробки-кунсткамеры ушли в чужие руки и шариковая ручка в виде кинжала (тюремная работа), и большая курительная трубка с чашечкой в виде головы негра (тюремная работа), и зажигалка-пистолет (тоже тюремная работа; вообще у меня было немало вещиц, созданных зэками, надарили в свое время)…

Пришла очередь медали. К этому времени и мама, и отец ушли в мир иной и я остался один.

В тот день – а было это поздней осенью – моросил нескончаемый дождь. Было зябко, я дрожал мелкой дрожью и никак не мог согреться. Договорившись по-хорошему с местным полицейским, я устроился на автобусной остановке под дырявым навесом и разложил на скамеечке свой жалкий товар – двухтомник Стругацких, сборник Лема (от сердца отрывал, с кровянкой, клянусь вам!) и самодельную бронзовую медаль с профилем козла…

Тут из ближайшего кабака вывалилась группа молодых мужиков весьма специфической наружности. В спортивных костюмах, кожаных куртках, накачанные, коротко стриженные и очень в себе уверенные. Это были натуральные братки, причем не наши, азербайджанские, а приехавшие из России по каким-то своим лихим делам. Проходя мимо остановки, они случайно глянули на мои «товары».

На книги, естественно, они не обратили никакого внимания, а вот медаль сразу их заинтересовала. Они взяли ее со скамейки и принялись разглядывать, возбужденно переговариваясь и не обращая на меня ровно никакого внимания. Словно меня и не было тут вовсе.

Я поджался. Но братки явно не замышляли зла – они по-детски смеялись, разглядывая медаль и повторяя «козел, не, ну слышь, козел!» и тому подобное. Потом один из них, со шрамом в углу рта, спросил:

– За сколько отдаешь, брателло?

Я сказал, за сколько. Сумма была вполне приемлемой. Впрочем, браток со шрамом торговаться не стал. Он извлек из бумажника мятую купюру и небрежно сунул мне в нагрудный карман. Я видел, что это за купюра. На нее можно было купить хлеб, пачку чая, пакет макарон, немного картошки и прожить несколько дней – при условии максимальной экономии. Слава Богу!

Братки удалялись, вырывая друг у друга медаль и гогоча. Потом они погрузились в «Мерс» и укатили. Я молча смотрел им вслед. На секунду мне показалось, будто я только что предал свое детство, предал своего отца. Но потом это чувство прошло.

С тех пор минуло еще два десятка лет. Мне удалось выжить.

Понемногу я возвращаю себе библиотеку – хожу по книжным развалам и покупаю те же самые книги, которые когда-то продавал. У меня появилась коробка с новыми сувенирами – авторучки с самыми разными логотипами, монеты несуществующих уже стран, всякие игрушки-безделушки из-за рубежа, брелоки, необычные зажигалки, курительная трубка с чашечкой в виде головы лукавого Мефистофеля… Думаю, со временем я смогу восстановить практически все, что потерял.

Кроме одной вещи. Самодельной бронзовой медали с профилем козла и незатейливым стишком. Это была штучная работа. И где она сейчас, у кого – ведомо одному лишь Богу…

Баку. Март, 2010

Как это делалось раньше (рассказ)

Известный российский бард Юрий Визбор в одной из своих песен признался, что играть на гитаре его научили «местные злодеи» из тополевых московских двориков. Ну а меня игре на гитаре научил мой сосед по парте Аслан. Возможно, он и был в какой-то степени злодеем, но для меня он был в первую очередь другом.

Учились мы тогда в седьмом классе одной из не очень известных в истории бакинских школ. Аслан был радиотехник божьей милостью. С малых лет он научился орудовать паяльником и разбирался во всех этих транзисторах-резисторах и прочих кенотронах, которые для меня были тогда и остаются до сих пор китайской грамотой. Ну не дано мне, что тут поделаешь! А вот Аслану было дано. Из купленных, найденных и выпрошенных деталей он мастрячил всякие занятные штучки, которые работали исправно; также он брался за починку приемников, магнитофонов и телевизоров, и в комнате у него всегда вкусно пахло нагретой канифолью и расплавленным оловом.

И еще у Аслана была шестиструнная гитара.

Сейчас-то я понимаю: гитара была не бог весть что, дешевое изделие какой-то там фабрики, которое умело звучать громко, но не качественно, ибо корпус у него был фанерный. Такие гитары стоили 17 рублей, были доступны многим и на сленге назывались «русише фанере» (известно, что именно так, в издевку, германские воздушные асы времен Второй мировой войны называли первые советские истребители, чьи фюзеляжи действительно изготовлялись из особого сорта фанеры).

Я, четырнадцатилетний, смотрел на эту гитару, как загипнотизированная птичка на змею. В конце концов Аслан смилостивился и показал мне широко известные и воспетые три аккорда.

А когда мне стукнуло пятнадцать, я уговорил отца подарить мне на день рождения гитару – ну хотя бы пресловутую «русише фанере». Отец нехотя, но все же уступил. Он опасался (не без оснований), что из-за гитары я окончательно заброшу уроки. Инструмент был подарен мне в обмен на страшную клятву, что я исправлю все свои тройки на пятерки. Разумеется, я поклялся; разумеется, клятвы своей так и не сдержал.

Я довольно быстро овладел гитарой, причем без нот, причем все остальные аккорды, кроме легендарных первых трех, нашел самостоятельно (шипя от боли в изрезанных стальными струнами пальцах). Видимо, тот самый медведь, который многим оттаптывает уши, обошел меня стороной и я оказался обладателем абсолютного слуха. Как же я воспользовался этим божественным даром?

…Летними и осенними вечерами в компании друзей-одноклассников (или соседей) я сидел на лавочке в каком-нибудь уютном, зеленом бакинском дворике; мы бренчали на гитарах и горланили «Проскакали ковбои…», «Дым сигарет с ментолом», «Шут и королева», «Вот шел я вечером один…», «Кирка-лопата – вот мои товарищи…» и, безусловно, «Долю воровскую», которая насчитывала куплетов чуть ли не сотню. Сейчас «Долю…» совершенно разучились исполнять, гнусавят по кругу первые три-четыре куплета, и всё… Окружающие относились к нам по-разному: кому-то наше пение нравилось, напоминая о блатной или приблатненной молодости; кому-то нет, для них это был шум, да и только; нас часто обзывали «шпаной» и прочили разные срокá в колониях как общего, так и усиленного режима; но мы продолжали петь. Время от времени появлялся участковый (мы называли его на американский манер «шерифом»). А вот ему, кстати, наша самодеятельность была по душе! Однако по долгу службы он вынужден был нас приструнивать – правда, делал это нестрого…

А как к нам липли девчонки!

В моей жизни это был «розовый» период кавказского шансона. Но душе хотелось чего-то несоизмеримо большего. И тут как по волшебству появился Эльхан.

Он был старше нас с Асланом и учился в десятом – последнем – классе. Эльхан был спокойным черноглазым и длинноволосым юношей, великолепно играющим на гитаре. Кроме того, он коллекционировал рок-музыку, начиная от самых ее патриархов.

Это сейчас можно войти в любой магазин и свободно купить лазерный диск по вкусу. Во времена моей юности виниловые пластинки с записями рок-музыки можно было приобрести лишь у моряков, ходивших в загранку, да у дипломатов, вернувшихся из-за рубежа. Но обычно пластинки покупали у «фарцы» – была тогда такая профессия, ныне практически вымершая. Фарцовщики торговали на «черном рынке» чем угодно – от заграничных сигарет и жевательной резинки до фирменных шмоток и дисков. Профессия была опасной, за «фарцой» охотились и милиция, и народные дружинники; попавшемуся могли крепко впаять. Фирменная пластинка (ее называли «диск» или «пласт») стоила зверских денег – чуть ли не месячного жалованья среднего советского человека, особенно пластинка новенькая, неигранная, «незапиленная», как говорили… Но она того стоила! Я не говорю уже о качестве звучания – от одного вида ярких, глянцевых конвертов захватывало дух!

Мы с Асланом повадились к Эльхану в гости. Там, у него дома, я и Аслан услышали лучшие образцы рока. Эльхан не был жадиной. Пластинок своих он никому не давал, но охотно переписывал их для нас на магнитофонную ленту (и делал это бескорыстно). Я слушал рок на раздолбанном еще ламповом магнитофоне «Днiпро», что переводилось «Днепр». На этой чудовищной машине мой отец крутил полулегальные записи Галича, Высоцкого, Кима и прочих бардов (в связи с чем мама постоянно восклицала: «Ох, посадят тебя один раз!», на что он непременно отвечал: «Нет, меня посадят два раза…»). И к стоявшим на полке магнитофонным катушкам моего отца присоседились мои – это были записи групп «Битлз», «Пинк Флойд», «Лед Зеппелин», «Дип Пёрпл», «Энималз»… и рок-оперы Ллойда и Уэббера «Иисус Христос – суперзвезда»… Примерно в то же время я прикнопил к стене над своей койкой мутную, переснятую из какого-то британского журнала фотографию: «битлы» держат в руках высшие награды, врученные им королевой английской, и при этом вся четверка вовсю скалится…

А потом случилось то, что и должно было случиться, – мы начали играть сами.

Сначала мы организовали трио. Ну, техническое оснащение нашего славного коллектива заслуживает отдельного описания. Аслан поставил на свою «русише фанере» самодельный темброблок и сварганил приставку для извлечения специальных звуковых эффектов, так называемых «фуззы» и «квакушки», знай только нажимай на педаль. Порождаемые Асланом звуки вызывали у нас бурный восторг. Подключался Аслан к радиоле. Так у нас появился соло-гитарист.