Её единственная и настоящая любовь. Предтеча

Её единственная и настоящая любовь.

Сказать, что дорога резко оборвалась, было нельзя. Она скорее растворилась в поросшем травой пригорке и своим неопределимым остатком, упёрлась в заросли мелколистного колючего кустарника. Дальше ничего не было. Он оглянулся назад и увидел только траву, кусты и одинокий валун. Даже если напрячь зрение и включить фантазию, определить положение отдельной колеи было невозможно. А о двух и говорить не имело смысла. Гер, конечно, не сомневался, что там, за ближайшем холмом, он найдёт чёткие следы грунтовки, той, которая привела его сюда, но возвращаться казалось пустой тратой времени. Где-то рядом наверняка есть другая. В этом месте дороги не имели смысла. Они, конечно, существовали, но существовали именно таким образом. Как вода в песке…

Гер вернулся к камню и привычно провёл ладонью по его шероховатой поверхности. Камень был тёплым и чистым. Очередной раз он удивился этой чистоте и этому теплу. Всё-таки день был ветренным и прохладным, а солнце показалось только утром на короткие несколько минут. Тем не менее, камни сразу нагрелись, и на них было очень комфортно и даже приятно сидеть.

Гер развязал мешок и достал из него обёрнутый материей бумажный пакет. Четверть хлеба, пожелтевший кусок сала и пучок зелени, которую удалось собрать прошлым вечером на заброшенном огороде. Чай. Кофе. Сахар кончился ещё неделю назад. Вина оставалось глотка на три-четыре.

«Всё по четверти», – подумал Гер. – «Всё по четверти». Он поел и сделал глоток из фляги. Прислушался. Ручья не слышно, но можно не сомневаться, он где-то рядом. Эта земля как губка. Стоит только сорвать покрытую дёрном корку, как сквозь её жирную чернь тут же проступает влага. От жажды не умрёшь…

«Если найду воду, здесь можно остановиться на ночлег» – подумал Гер. Воду он обнаружил в низине, между невысоким ивняком, но решил расстелить спальник у валуна, там было посуше. Начало темнеть, но костёр быстро украсил соседние кусты узором из танцующих световых пятен.

Эту ночь ему снилась Ванда, Кельвин и бесконечная череда дверей рабочих кабинетов в головном офисе. Он проснулся в предрассветном сумраке и долго нежился в осознании разницы между теплом, сохранённым коконом спального мешка и, хорошо ощутимой незащищённой кожей лица, предутренней прохладой.

Когда первый луч солнца коснулся валуна и сделал закрытые веки ярко розовыми Гер решил, что пришло время вставать. Было свежо, но воздух быстро нагревался, а солнце, проскочив свободный участок, уже успело спрятаться в непохожей на облака дымке.

Костер пришлось разводить заново, но сухие ветки на этой земле были так пропитаны невидимым солнцем, что вода в солдатском котелке закипала за пару минут. Больше времени уходило на попытки их наломать.

Кофе, хлеб, нераспечатанный пакет солёных сухариков. Ещё два дня. Может три. Потом только чай и кофе. Без сахара. Много-много дней. Но, скорее всего, будет ещё одна встреча…

Встреча. Он.

Гер повстречал её в тот день, который в своём дневнике обозначил как вторник. Он уже неделю питался сладкими частями колосков и корешками, вкус у которых был больше похож на детское мыло или прокисший картофель, когда как. Ягод ещё не было, но Гер знал, что их вполне заменяют лепестки боярышника и бледно-розовые цветы невысоких яблонек. Чай ещё оставался и перед сном Гер баловал себя чайными смесями из еловых почек, лепестков шиповника и молодых цветов ромашки. Горький, терпкий и немного сладковатый отвар.

Когда его перестал радовать плоский живот и красивый рисунок мышц «без капельки жира», Гер понял что начал голодать. В последнюю ночь ему снилось, как он ел шницель, варёные в крутую яйца и много-много маленьких, очень маленьких хлебцев облитых чесночным соусом.

Уже утром, с тоскливым удовольствием вспоминая свой сон, он сильно удивился, когда понял, что сваренные вкрутую яйца ему никогда не нравились.

ОНА

Позже Лера рассказывала, что ещё вечером собиралась съездить в Хомск за покупками и навестить сестру, но машина не захотела завестись, а потом было уже поздно. В это время дачный посёлок пустовал. Сезон отпусков ещё не наступил, а весенний огородный бум, в основном, был уже завершён, поэтому во всем посёлке оставалось пару человек, вместе с безымянным пьющим сторожем.

Лера выбрала дачный домик для того чтобы спрятаться от Димки. Она так ему и сказала – «я хочу побыть одна!». У Димки были проблемы на работе, и потому совершенно не понятно как он среагировал на подобное заявление. Лера вначале злилась, а потом быстро придумала себе «страшные Димкины переживания» и успокоилась. Вообще-то она вполне сознавала его «эмоциональную непробиваемость», но сознавать это одно, а принять – совершенно другое.

Первые годы её страшно злило, что она не понимает, что происходит в этой, покрытой веснушками и жёсткими с рыжеватым отливом волосами, голове. Потом пришло безразличие. Ну, молчит – пусть молчит.

Ленка, её подруга и одновременно коллега по работе, очень восторгалась Димкиным характером:

– Не пьёт, не курит, спокойный как слон! Ну и что, что молчит? Он же руки не распускает и за девками не бегает. Деньги домой приносит. А то, что детей нет, так это дело дурное – не хитрое! Придёт время и ещё жалеть будешь что «не пожила»…

Такие разговоры были как бальзам на раны, но действие этого бальзама быстро проходило. Лера начала подозревать, что её чувства к Димке и вовсе – к любви не имеет никакого отношения. И теперь, когда она уже неделю жила одна, то, что не испытывает ни малейшего желания прижаться к тёплому и твёрдому Димкиному плечу, делало её подозрения не просто подозрениями.

Погода стояла хорошая, только сильно парило. Каждый вечер Лера ожидала грозу. С радостью и со страхом. Лера любила грозы. Особенно ночью. И любила тот страх, который испытывала во время грозы. Любила ещё с детства, когда прячась под одеялом, вздрагивала от неожиданно близкого удара молнии. Или, увидев далёкую вспышку, замирала, безмолвно отсчитывая секунды до громового раската.

Близился сезон гроз. Вчера вечером всё вокруг почернело (с самого утра парило и хмурилось) и наэлектризованный воздух предрекал неизбежную разрядку. Но к полуночи небо очистилось…

Почему именно весной ночное небо превращается в кусок мягкого, чёрного бархата, щедро усыпанного острыми, блестящими кристалликами звёзд? И почему только весной так сильно пахнет взбитая дождевыми каплями придорожная пыль?

Запахи… Димкин запах. Какой? Нет, нет, Лера не могла вспомнить. Самое интересное, что ей и не хотелось. Скорее всего, это всё. И от такого вывода сердце сжалось, как будто кто-то обхватил его влажной, холодной ладошкой. И тут же отпустило. Жаль. Просто слово «жаль» вместо прощания.

– Жаль, – сказала она вслух и увидела его. Худой, высокий, загорелый. Выцветшая на солнце ветровка с поднятым капюшоном. Небольшой вещь-мешок. Таких уже не делают – с одинокой лямкой, петлёй обхватывающей верхний клапан. Почти пустой. И спальник, шнурками привязанный к мешку и одновременно к брезентовому поясу. То, что пояс брезентовый Лера поняла сразу, хотя раньше такого никогда не видела. И мешок и куртка – хлопок цвета хаки. Не та синтетика, из которой сейчас принято шить военную форму, а именно грубый хлопок.

Незнакомец, не меняя направления и не укорачивая шаг, двигался навстречу и, казалось, если не уступить дороги – сметёт. И серый цвет, слегка прищуренных глаз, и плотно сжатые губы, жёстко очерченные складками, спускающимися от резных ноздрей тонкого с лёгкой горбинкой носа… И твёрдый (даже массивный) подбородок, украшенный неглубокой и такой непривычной (для Леры) ямочкой – всё это говорило не об угрозе, нет… Скорее о решимости. Непреложной решимости и каком-то отстранении. Безразличии? Отстранённости, точно!

Всё это Лера чувствовала и понимала удивительно ярко. С какой-то непривычной для себя скрупулёзностью отмечая необычайно упругий шаг незнакомца, костлявую ширину его плеч, жёсткий излом кадыка. А ещё бритые, впалые щёки, соломенно-серые завитки волос, почти скрытые вязаной серой шапочкой, и, несмотря на тёплый, безветренный день, – накинутый капюшон.

Уже в метре от себя она почувствовал терпкий запах, исходящий от незнакомца. Терпкий и солоноватый. Нет, не пота, каких-то полевых трав. И цветы. Чабрец. Чабреца пока ещё нет, не сезон… Но, точно пахнет чабрецом. Свежим, хорошо прогретым на солнце, чабрецом. Лера почувствовала толчок и с удивлением увидела свою ладонь на груди незнакомца. И он остановился. Скорее всего, его только так и можно было остановить. Толчком в грудь.

Вспоминая этот момент, Леру удивляло, что, не отрывая взгляда от этих серых глаз, она могла видеть глубокую, чуть затянувшуюся царапину на руке у большого пальца, продетого под единственную лямку рюкзака, и сбитые носки старых, потерявший цвет берцев, и кожаные (кожаные!!!) шнурки на них, и пропущенный сквозь два полукольца брезентовый ремень, на котором болтался устрашающих размеров нож, обвязанный заменяющей ножны верёвкой. И уголок облезлого алюминиевого котелка, покрытого неровным слоем салатовой краски, местами замещённой сажей.

Всё это и глаза! Серые, однородные радужки с узким зрачком и удивительно белые склеры. А ещё непривычное, давно забытое ноющее чувство в низу живота.

Он.

Встречная ни чем не отличалась от той, которую он помнил. Такая же тонкая талия, тот же доверчивый взгляд и приоткрытые в ожидании поцелуя губы. Скорее всего, и платье, безуспешно пытающее скрыть маленькую грудь, тонкую талию и, неожиданно крутые бедра, было таким же ситцевым, как и то, обрывком которого он оборачивал мягкие волокна сухой травы, заменявшие ему подушку. И запах молодого потного тела, который до сих пор не мог перекрыть аромат дикого разнотравья. Наверняка такой же.

Гер кивнул и, даже не пытаясь изменить выражение лица, шагнул навстречу незнакомке. Только сейчас он ощутил, не увидел, именно ощутил, что привычное разнолесье потеряло однообразную разнородность и за девичьей спиной явно переходит в гармонию искусственного мирка. Намёк на Родину. Скорее касание. Мир Гера, его собственное совершенство. Непререкаемая истина превосходства.

Как и много раз прежде нахлынуло. Теплота воспоминаний: только то, что надо! Ничего более. Без образов и событий. Просто память.

А потом придёт тоска. Обязательно придёт. Тоска по дому, по тому месту, где прошло детство. Улицы, дома, парки. Лавка булочника и её запахи. Вкус сладостей, непреодолимое желание обладать этими маленькими, обёрнутыми красочными историями кусочками счастья. Шоколад. Бисквиты. Взбитые сливки. Вкус давно забытого детства. Как и в прошлый раз Гер ощутил удивление. Не столько ощутил, сколько почувствовал. Почему эти встречи так остро оживляли в нём именно детские воспоминания? Почему не студенческие годы, почему не прекрасную Хелен, ту Хелен, за которой бегал весь дневной курс, и не только мужская его часть? Или период работы в Квазере… Тот момент, когда он впервые ощутил животворное действие «лучшей жизни»? Такой короткий, но такой несоизмеримо яркий!

И также как и в прошлый раз неожиданно погасла незваная обида, и пришло понимание правильности именно таких воспоминаний. Детство. Начало. Невозможная обратимость. Неотвратимая. Движение по наклонной плоскости. Движение туда, где его тоскливо ждёт будущность. Такая желанная и предвкушаемо приятная Взрослая жизнь, с её запретными наслаждениями и строго охраняемыми тайнами. То место, где есть всё. Всегда! Всегда он отдал бы ВСЁ! Всё ради того, чтобы оказаться там. Нет не на Родине. Плевать на родину! В том месте, где стоит его дом! Где извиваются знакомые улицы и мелькают привычные лица. Пусть и не такие совершенные как у этой незнакомки, но близкие. Гораздо ближе этой непонятной красоты, этого удивительно приятного, но такого необычного запаха, этого мягкого тепла упёршейся в его грудь ладони.

– Валерия, – сказала девушка и опустила руку. Он знал, что нужно ответить. Гер. Грег. Грегори. Георгий.

Другая девушка другое имя… Но те же кусты и тропинки. Сейчас она проведёт рукой по лицу, оправит непослушную прядь черных как смоль волос. Потом кивнёт и, не опуская глаз, повернёт голову в сторону просёлка, на краю которого виднелся неровный дощатый заборчик, а за ним, на половину спрятанный в кустах, жизнерадостно окрашенный маленький домик. Скорее всего, нужник.

Лера поднесла руку к лицу и тыльной стороной провела по губам. Слегка встряхнула головой, поправляя непослушную, тяжёлую прядь и удерживая взглядом его глаза спросила:

– Голодный? – Спросила так, как обычно спрашивают – «хочешь»?

Потом они шли по тропинке, Лера впереди, так что Гер (Грег?) видел её тугое тело, видел, как под лёгкой тканью перекатывается её плоть, чувствовал излучаемое ею тепло и такой свежий, такой молодой запах пота. И еле уловимый привкус тоски, оставленный потерянной близостью с одним-двумя молодыми мужчинами. Не более. Гер умел различать, уже умел. Запах. Для такого тела самые дорогие духи пустая трата денег. Да и не смогут они здесь удержать свой аромат. Для этого нужна гниль, нужен дух распада…

Домик оказался в другом конце посёлка за неширокой речушкой, скорее ручьём, который они перешли через шаткий подвесной мостик. Маленький, с большими окнами он утопал в цветущих вишнях. И сирень, как же без сирени. Когда он входил, пришлось склонить голову. Чистенькая, светлая прихожая, завешанная дверь и пахнущая свежевымытыми досками комнатка. Стол, пару стульчиков и ветхий диванчик. Букет сирени на подоконнике собранный широким горлом наполненной водой литровой банки.

Гер быстро утолил голод, не замечая чем, главное вкусно. Как всегда, еда промелькнула, она не главное. Потом лёгкие прикосновения, чувство тепла, тепла под нежной прохладной кожей, влажные лепестки губ, пряный запах цветов и хлеба… Потом Гер почувствовал на лице капли тёплой воды и осознал себя в маленькой, обитой полиэтиленом душевой кабинке. Обмылок быстро распался на прилипшие к полу лепёшки и… сухое, грубое полотенце. Потом опять прикосновения, контакт с нежным, податливым телом. Счастье. Это счастье? По крайней мере, не думаешь о Хелен, взбитых сливках и терпком запахе горячего масла под красным капотом.

Вечер, сине-чёрное, усыпанное звёздами небо как ножницами обрезанное пустыми силуэтами деревьев и кустов. Глоток холодной воды и ладонь незнакомки в руке. А потом…

Потом Гер начал убивать.

Невыдуманная история. Начало.