За домом белого кирпича, у реки…

Примчалась из далëких краёв осень. Вилась над землёй грива её вороного коня, рассыпалась на волосы – хладные ветры: терзали они друг друга – грызлись за лучшее место на небе, сплетались по-неосторожности в косы и падали вниз. А упав, голодными псами рыскали они повсюду, разнося на куцей шерсти своей запах осени: в каждую щель, в каждый одинокий уголок заглядывали – что-то своё искали, вынюхивали – пустое и неведомое для нас, но до боли нужное им…

Тяжёлым свинцом, ядовитым смертной тоскою, набухали и полнели облака, кудрились от горьких слёз-дождинок и бежали: неслись по пыльному небу, тусклому и взъерошенному, как дым от пожарища, мчались неизвестными дорогами в никуда, чтобы разбиться об землю той мутью печали, которая в них сокрывалась и их тяготела…

Тянулся по пятам всадницы серый плащ – волочился по земле бескрайней и рвался: мерцали трещины сетками молний, вслед за ними, чуть-чуть погодя, подавала голос пострадавшая ткань – завывала от боли надрывисто и протяжно – громовыми раскатами звучал над землёй её сорваный голос…

Цеплялся плащ за ощетиненные пальцы деревьев и колючие макушки травинок, за востроносые наконечники оград и заборов – оставлял там маленькие лоскутки – чёрные метки осени… По-разному влияли они на мир: одних усыпляли крепко-крепко до весеннего потепления, других – убивали нещадно – земле ненасытной в пищу, а третьих не могли достать – бросали, оставляли тосковать и ржаветь под ударами непогоды, как оставили год назад, и два, а то и все три…

Но не только в природу приходит осень – заглядывает она ещё в душу: нередко попадают обрывки плаща и в людей. И тяжестью, непонятной, бывало, для человека, терзают они его изнутри, открывая двери в самые тёмные и самые потаённые глубины сознания, склоняют к самым печальным, а, иногда, к фатальным поступкам…

Природе нет нужды бояться – для неё осень не вечна – быстро из неё уходит – напрочь выдувается тёплыми ветрами, задыхается в благоухании цветущих полей и деревьев, а вот в душе остаётся навсегда. Никто и ничто не в силах вытравить из глубин, толком не изученных досель никем, этого могучего сталеглазого демона, тень осени – тень, издали напоминающую смерть, а вблизи отличий с ней не имеющую…

Ненароком, проходя под обнажённым деревом или уединяясь на балконе с сигаретой, поймал я один злосчастный кусочек. То ли ветер занёс его ко мне в ворохе дорожной пыли, то ли сам я, нерасторопный, подобрал его вместе с одним из выгоревших листьев, которыми любил подолгу любоваться – глядеть на их плавающий неравномерный окрас и дивиться чудесам природы. Прицепилась ко мне осенняя хворь, пустила гниющие корни и в душу, и в жизнь. Но осознал это я, увы, слишком поздно, хоть и повлиять на судьбинные уловки я всё равно никак бы не смог…

Началась моя история здесь, в приречной глубинке, вялой и нудной, но по-своему красивой: привлекательной своим упадком и духом старины, блуждающим по узким улочкам и переулкам. Изо дня в день будили меня петушиные крики: рождались они за дряхлыми спинами домов-старичков и рокотом прокатывались по окраинам города, больше напоминающим деревенские просторы, нежели всплеск цивилизации. Штор не было: невольно мог лицезреть я рассвет, алый и буйный, обжигающий красотой своей душу, а яркими отблесками пламени глаза: рассвет, сколь огненный, столь и прекрасный. Когда встречались наши с ним взоры, когда мои глаза упирались в огромное алое око, в полыхающий взгляд, самый тяжёлый на свете, который никто из живых не мог долго выдержать, что-то в моей груди обрывалось и падало вниз. Лавиной находила на меня страшная тоска: то ли вместе с солнцем являлась она из неведомых краёв, то ли вырывалась из петушиных глоток вместе с птичьими страданиями, мелкими для человека, но по-своему цепкими, собиралась в огромное, более заметное страдалище, и разлеталась по городу. На раскидистых крыльях, невиданных ни одному петуху…

Всегда было так, сколько тянул я тяжкий воз моей жизни, но с наступлением новой осени это ноюще-режущее чувство под сердцем стало всё сильнее тяготить меня. Настолько остро зудело оно во мне, что, бывало, не мог я и минуты глядеть на рассвет – отводил взгляд, прятал голову под одеяло… Шли дни: сначала отодвинул я подальше от окон своё скромное ложе, а потом и вовсе закрылся от мира – позаимствовал из недр кладовой старые тёмно-синие шторы. И погрузилась моя комната в вечный мрак, по вечерам рассеиваемый лишь блёкло-жёлтым дрожанием лампочки… Так недавно было это, а кажется, что жизнь уже пронеслась галопом перед глазами. Впрочем, в моём случае так и случилось…

Мрачен и уныл был мир моей души, окутанный клубами сигаретного дыма, и с каждым днём погружался я всё ниже и ниже во тьму, глубокую и вязкую, как в самое таинственное болото… Не уставая, сыпались мне под ноги охапки битого стекла, подбрасываемые судьбой – в кровь рассекали – шёл я на ощупь, хромой, раненый, с глазами в землю, одной ногой увязывая в могиле… Труден был путь, но ярок – подсвечен кровавым следом моим… Однако был и другой свет, рассеивающий мрак, высвобождающий из оков душу – моя возлюбленная, единственная, кто дарил мне тепло в минуты ледяного отчаяния…

Чуть стоит мне на мгновение сомкнуть глаза – запеленить мой узкий мир, ограниченный скучным больничным потолком, миром иным, сокрытым под гнётом закрытых век, вижу я её снова. Предстаёт предо мной её образ, прекрасный до восторга и неотличимый до боли: так же играют и пляшут теплые блики румянца на её щёках, так же отливается в лучах красоты и благородства лицо, помеченное небольшой родинкой… Так же полыхают в бездонной вселенной глаз чувства, настолько сильные, что едва сдерживаются внутри… Не забыть мне этого взгляда, током разящего от макушки до стоп, острого, как дамасский кинжал – взгляда любви и обожания, смешанного с горечью скорой разлуки. Никак не забыть…

А губы… Невероятные губы, обрамлённые изящным изгибом, благоухают счастьем и долгими вечерами, проведенными вместе – неустанно тянут в глубокий поцелуй… Невольно вызывают они сладостный вкус на языке – отголосок наших незабываемых встреч… Как я страшно любил тебя, моя дорогая, страшно люблю и сейчас, моя милая… До слёз, до боли в груди…

Мы виделись с ней по вечерам, когда солнце начинало скрывать свою жаркую голову вуалью ночи. За домом белого кирпича, у реки, мы держали друг друга за руки, оба бронзовые в свете заката, словно две статуи, но живые, трепещущие чувствами друг перед другом и по-настоящему счастливые. Серый мир с его нудной рутиной, бесчувственными людьми, мир, лишённый всякого смысла, на время отступал – терял свою злую силу в долгих переплётах губ и нежных объятьях. Оживало и цвело сердце во взгляде её зелёных глаз, разящих необъятной любовью. В золотистых прядях, свисающих до плеч, прятал я свои руки и жадно вдыхал её запах, непередаваемый словами, одной ей присущий: всё дышал и дышал, но никак не мог надышаться… И чувствовал я в момент наших встреч, что есть на свете что-то действительно важное, что не отдал бы я никогда, ни за какие земные блага, что это – величайший дар, открытый для очень немногих… Так любить, и так быть любимым…

Как страшно ненавидели мы моменты разлуки! Ядом стекали они нам на душу, отравляли счастливое время – ещё в более унылые, ещё в более мрачные краски облачался потемневший город с его скупыми огнями, частыми, как копейки на ладони попрашайки. Прекрасный лик моей возлюбленной угасал: исчезала улыбка с её губ, напрочь выцветала с лица радость в налете печали. Тухло пламя в её глазах – пеленала его солёная влага. С тоскою впивалась любимая в меня взглядом, далёким и отстраненным, крепче жалась к руке моей – вились мысли её назад по извилистым корням времен, стекались туда, где обретали мы наше мимолётное счастье… Да что говорить! Туда же стремились и мои мысли…

Но и в моментах расставания находили мы утешение, кратковременное, но искреннее, как последнее желание. Возвращаясь, останавливались мы в укромном месте, под деревом, потухшим фонарём или подворотне, где не засекли бы нас посторонние взоры, под шепот листвы и отдалённый посвист города мы снова заключали друг друга в тесных объятьях – точно век предстояло нам не видеться.

Лето было для нас благодатью – с утра до позднего вечера гуляли мы вместе. Днём мы купались на речке: вдалеке виделся тот самый дом белого кирпича, чья крыша укрывала нас от гнета летних дождей, где в холодные грозы грелись мы, прижимаясь друг к другу. Бывало, странное чувство внезапно настигало меня: плыла она по реке, красивая, как ничто на белом свете, и тянулись за ней, играя в сине-зелёной глади, прекрасные светлые волосы. Следовал я за любимой, разводя перед собой копны мягкой водяной гривы, но как ни старался, как ни греб сильнее, не получалось догнать её у меня – сердце тогда на миг замирало – страшная тоска овладевала мной: казалось, будто бы уходила она от меня, уходила медленно и безвозвратно, всё дальше и дальше, туда, где не смогу отыскать я её… К счастью, чувство это длилось недолго: очень скоро она разворачивалась и плыла ко мне, с улыбкой, с распростёртыми для объятий руками.

Вечером мы лежали рядом, на холодной взлохмаченной траве – любовались звёздами под оглушительное стрекотание сверчков: здесь, на окраинах, небо отличалось кристальной чистотой, а сверчки – звонкими голосами. Крупные огни играли перед нами синим далёким огнем, выстраивались в причудливые рисунки – созвездия. Мы держались за руки и улыбались – нет большего в мире наслаждения, чем смотреть на небо с человеком, любящим тебя больше всего на свете. С таким трепетом нежности и обожания произносится каждое слово, так мягки, так нежны слова, так чувственны прикосновения! Удивительно хорошо было… До невозможности хорошо… Я любил её, а она – меня. Большее было не важно…

Но вторглась однажды осень в нашу жизнь. Неожиданно, как обрушивается на голову осуждённого гильотина, как падает дерево, сраженное молнией… Помню, за день до этого мы крепко держались за руки и по неизвестной причине долго не могли разжать их, точно разомкнув пальцы, лишимся мы друг друга на век. А для нас ничего страшнее быть не могло…

Полночь разбудила меня нестерпимым жжением в груди: дыхание сбивалось, лёгкие горели, будто в них запалили костёр. Слабость колючей проволокой цеплялась за ноги, тянула вниз, к полу. Кашель вырывался из глотки, точно хотел выпрыгнуть из меня совсем, вместе с дыхательными путями. Еле-еле доковылял я до ванной и откашлялся в белоснежную раковину с ощущением, будто не воздух выходит из лёгких, а самое настоящее пламя. Несколько капель громко ударились о керамическую поверхность – кровь. Только не жидкая, какой привык я её видеть, а какая-то вязкая и скомканная, вперемешку с чем-то полупрозрачным, напоминающим останки медузы. После нескольких глотков ледяной воды жжение прекратилось, но вскоре вновь напомнило о себе – снова кашель, снова кровавые сгустки в раковине…

Тут же вспомнил я свою возлюбленную, подумал о том, как примет она жуткую новость. Как тяжело будет мне смотреть в красивые зелёные глаза, тронутые слезами, и рассказывать, пока будут они пожирать меня скорбным и любящим взглядом… Как божественны и как горьки будут поцелуи, заключённые в момент отчаяния, как крепки будут объятия и как искренни слова! Но изранят они нас похлеще булата – ведь не от радости, а от большого горя, от бессилия, как в последний раз, пройдёт наше свидание. Ведь прекрасно понимал я, что не

жалкое воспаление лёгких, не какую-то временную хворь подцепил: я почти был уверен: рак зажал меня своей зубастой клешней…

Всю жизнь не мог терпеть я белоснежный цвет больниц и их химический смрад. Ненавидел ту вялость болезни, гнили подобную, которая пропитывает вдоль и поперёк больничные коридоры, палаты, самих людей – вообще всё в стенах снежного дворца, местом, где учатся терпеть, а иногда – и умирать. Но выбора у меня не оставалось – не смерти боялся я, а разлуки с любимой: не хотелось оставлять мне её на растерзание жестокому миру, ещё надеялся я прикрыть её, сберечь, не желал, чтобы убивалась она над моим бездыханным телом в страшной истерике – боялся за неё и очень любил. Живут люди с раком, порою даже долго… Завтра, сразу после встречи, решил я твёрдо обращаться в больницу…

Тот день был хмур: дождь, как будто живой, без устали барабанил в окно, ветер гонял по улицам охапки листьев, смешанных с мелким разноцветным мусором. После монотонной учёбы, формального общения с людьми, ничем мне не интересными, отправился я на речку, предвкушая встречу, пожалуй, самую тяжёлую для нас обоих…

Сердце бешено колотилось, напоминая мне умирающего животного. В первые на моём веку мне приходилось так волноваться…

В заведомое время прибыл я на место, неся в груди необузданный вихрь чувств: так хотелось увидеть её, обнять покрепче, полюбоваться ей, прежде чем неизбежно рассказать то, что должен… Но любимой на месте не оказалось… Почти час я ждал её, с надеждой глядя на пыльную дорогу, исхлестываемый вдоль и поперёк плетью ветра. Трясущимися от холода и от неудержимого волнения руками, размешанного ноющей болью в сердце, я тридцать раз набирал заветный номер. Гудки томно и нудно жужжали в трубке, останавливались, а потом шли снова – полчаса не прекращал я попыток. Ничего больше поделать не мог…

Я долго стоял один возле дома, смотрел, как солнце прячется за реку. Уныло и тоскливо подмигивали бронзовыми отблесками заката окна, белый кирпич слегка розовел в тёплых лучах. Трава и невысокий камыш, ещё не утратившие красок жизни, выглаживались вдоль берега синхронно с водой, будто кто-то невидимый проводил по ней рукой – как кота гладил против шерсти. Тёмные глазки домиков, низеньких, почти в человеческий рост, глядели на меня из-за далёкого берега то ли сочувственно, то ли просто так, из интереса: много лет заброшенные и одинокие, они точно искали контакт с им подобными – окунувшимися в ту же беду. И, вот, отыскали, в моём лице… За ними простирались степи: широкие и неисхоженные, где золотые урожаем, а где и пёстрые диким полем – желтыми, сиреневыми, синими цветами – на все вкусы островками. Только ветер мерил их своим конем, вдоль и поперёк изъезжал их… Он и доносил сюда, из-за речки, их родное до глубины души благоухание – запах степей, бескрайних, как и то, что у нас за душой… То, что не сможем мы извлечь оттуда никогда. То, что останется навсегда невыявленным и сокрытым от всего и от всех… То, что и есть мы на самом деле…

Так красивы и так тоскливы были эти пейзажи! Замечал я ещё давно, что невозможно без грусти любоваться природой – обязательно закрадывается во внутрь что-то печальное, разрастается и заполняет всю душу – тяготит и восхищает… Но нет счастья в этом восхищении, есть только ноющая грусть… Красивая и восторженная… А она всё не приходила… И так скверно на душе было…

Где же ты, моя дорогая, любимая? Та, рядом с кем всё обретает прелесть и смысл, та, без которой нельзя уйти от тоски? Почему не пришла ты ко мне в такой значимый день? Непредсказуема жизнь, бесчувственна и бурляща – может быть, последний раз могли увидеться мы, а завтра – с потрохами съест меня рак…

И тут раздался звонок… Я с воодушевлением выхватил телефон из кармана, настолько быстро, насколько это было возможно и… Разочарование кольнуло сердце – тревожил меня незнакомец. Почему-то в самые лирические моменты объявляются какие-то люди, совсем ненужные и неинтересные, отвлекают от главного. Может, не со злости делают они это, но от этого ничего не меняется – по-прежнему остаются они для нас мешающими и неловкими…

Сначала я не хотел отвечать, но телефон настойчиво просил об обратном – и я снял трубку. На удивление, это не был злосчастный консультант какой-то известной сети или новая стоматологическая клиника, звонила её мать – той, кого я так любил. Осушило горло злое причувствие, которое оправдалось впоследствии, но намного сильнее, чем я ожидал…

С ужасом я выслушивал её выплаканный сухой голос, временами прерываемый сухим кашлем. Говорила она много, даже слишком, но пулей засели в голове моей только несколько фраз, шокирующих меня до глубины души, остальные пронеслись сквозь меня – на фоне тех злосчастных слов их не было вовсе…

Несколько секунд я стоял в недоумении, окаменевший от головы до ног: никак не мог поверить… С ужасом повторял я у себя в голове эту жуткую новость, страшнее которой выдумать не мог: "Умерла, задохнулась в дыму пожара, умерла"…

На минуту мне даже почудилось, что всё происходящее – сон, гадкий и мерзкий, медленно переходящий в кошмар. Насмешка откуда-то сверху над моей любовью… Но такой сон действительно шёл, и назывался он жизнью – и осознание скоро обрушилось на меня громоздкой скалой – грудой ясных и отчётливых мыслей, чтоб разбить меня вдребезги: такого отчаяния я не испытывал ещё никогда. Это была моя первая истерика – вопль боли, ужаса, и страха – всё слилось воедино и рухнуло на меня одной огромной глыбой.

Долго, со слезами на глазах, с рвущим душу отчаянием, я катался по земле, где когда-то лежали мы рядом, где любовались мы звёздным небом. С силой бил я руками землю, вырывал траву и волосы, до невозможности хотелось кричать, но крик почему-то застревал в горле, в каком-то горьком комке, и не в силах был вырваться наружу. Ничего не видел я перед собой, будто смерть уже забрала меня, а тело билось в агонии, чтоб скоро последовать за душой в тёмное царство… Не думал, что человеку может быть так плохо…

Только через несколько минут я, грязный и изможденный, с руками в крови и земле, немного опомнился. Я лежал на спине и смотрел в серое плачущее небо: дождь всё падал и падал, точно со мной оплакивая потерю. Не описать перемен, случившихся со мной за это краткое время. Что-то сломалось во мне, или, вернее сказать, умерло – какая-то неполноценность, раздробленность объявилась внутри, как будто меня, стеклянного, бросили силой об камень: и разлетелся я на множество кусочков… Настойчиво стояла перед глазами наша последняя встреча: как смотрели мы друг другу в глаза, как разговаривали мы, с нежностью держась за руки, как мечтали о счастливом будущем, где будем мы неразлучны…

Я неторопливо поднялся и сбросил с себя куртку, следом – рубашку: в груди болело невыносимо, точно меня насквозь пробили ржавым прутом, и только ветер, единственный мой союзник-санитар, холодной лаской немного приглаживал рану… Забрал бы ты меня прямо сейчас, ветер, чтоб не чувствовать, не видеть всего этого! Развеял бы ты меня по полям и по рекам, пронёс бы над теми милыми домиками и городом, чтоб потерял я способность чувствовать, чтоб уснул я навек…

Гонимый своим отчаянием и болью, которая хоть и притихла, но не ушла, я подобрёл к берегу. Серая, под цвет неба, вода тянула к себе, будто звала. И я упал – бросился добровольно в её объятия, вероятно, последние, которые мне придётся испытать на себе. Ледяная вода приласкала – я почти перестал чувствовать боль, и я поплыл – неторопливо двинулся к заходящему солнцу, навстречу своей прячущейся за горизонт жизни… И, вдруг, померещилась мне она, красивая, как ничто на белом свете, с волосами, вьющимися по воде, уплыващая всё дальше и дальше… Только теперь не обернётся она обратно, не поплывёт ко мне в объятия. А то страшное чувство тоски больше не уйдёт никогда…

Я выбрался из реки: мокрый, почти синий, стоял на берегу, раскачиваемый в стороны ветром. Но выплыл на берег уже другой я – прежний я пошёл ко дну, не смог вернуться… Точнее, не захотел…

Домой я вернулся глубокой ночью, весь прокуренный, дрожащий, с сожженными в прах чувствами – про лечение своей болезни я больше не думал…

Из морга мы ехали вместе: я и любимая. Я сидел рядом с гробом, и поглаживая глянцевую крышку, и неустанно говорил… Я изливал свои чувства, признавался в любви, изо всех сил сдерживая порывы отчаяния… Вспоминал, как первый раз встретились мы, как познакомились, как заключили наш первый поцелуй, открывший двери в земли небывалого, и, казалось, невозможного счастья. Вспоминал звездное небо, дом у реки с узенькой скамеечкой, вспомнил, как согревал я её, прижимая к себе во время грозы. Напоминал ей, как танцевали нити молний над рекой, как свеж был день, пахучий озоном и степью… А главное – ей…

И не мог отделаться я от чувства, что не в пустоту летят мои слова: как будто внимательно слушает любимая меня из гроба: казалось, что не закрыты её зелёные глаза, а на губах зияет улыбка – что тоже со мной вспоминает она ушедшие дни. И, если бы не проклятая крышка, бросилась бы она ко мне и обняла меня… Крепко-крепко…

Мимо нас, в окне, мелькали подворотни, одинокие фонари и деревья – места нашего недолгого счастья – недолгих остановок, частички счастья огромного, которое вдребезги разбилось – и никто уже не в силах собрать его…

Так я хотел еще хоть раз взглянуть на неё… И я увидел… Увидел её в последний раз в белых перинах, бледную, но такую же красивую, почти как живую. Однако не ответила она мне на последний поцелуй, в миг, когда коснулся я губами её холодного лба, не открыла своих прекрасных зелёных глаз, как это бывает в сказках… Но я успел почувствовать её запах… Такой любимый, такой родной… Который я больше никогда не почую…

И закрыли её от меня навек – засыпали тяжелой землёй… Предательская тьма, как кладбищенский чернозём, стала собираться вокруг глаз… От горя, неописуемого словами, я лишился чувств…

Очнулся я на кровати, в окровавленной рубашке и пиджаке. Как раз тогда моя тайна стала явной: испуганные гости глядели на меня, пока я выплевывал возле одинокой могилы какие-то вязкие прозрачные крылья откуда-то изнутри себя: как медузы в море, плавали они в кровавой жиже, под кустом. Провинциальный врач развёл руками: нужно ложиться в больницу немедленно. И меня положили с двумя стариками. Одного, перекошенного, вынесли на следующий день: сквозь сбитый сон, последний в моей жизни, слышал я жуткий хрип и, проснувшись, встретился я с рассеяным взглядом покойника. Вскоре – увезли второго мужчину, тоже навсегда. Не трудно было догадаться, чего ждали от меня – третья коляска у стены была предназначена мне… За полумутным стеклом, наполовину прикрытым жалюзи, посыпались крупные белые хопья – первый снег выпал. Для меня – последний, поэтому – самый красивый… Броситься бы к подоконнику, как в детстве, и прилепиться к стеклу – смотреть, как одевается в белую шубу город. Предвкушать, как весела будет прогулка, думать о санках, о друзьях, о предстоящих новогодних праздниках… И просто по-детски радоваться зиме, как я уже давным-давно разучился… Закурить бы… В последний раз…

Нет ничего сильнее любви и смерть не может стать ей преградой: если сильна любовь, то объявится в углу комнаты тень, тень до жуткой боли в груди знакомая. Двинется она к тебе и протянет руки. С горестью, со слезами коснешься ты их, мраморных и холодных, прижмешь к себе как при жизни трепещущее тело. И будешь стоять, вдыхая запах знакомых волос, смотреть прямо-прямо туда, в эти глаза, скрытые уж пеленою смерти… И миг счастья, чудом проскользнувший сквозь рвущую боль и страдания, на долю секунды коснётся тебя. И почувствуешь ты на мгновенье себя невыносимо счастливым, таким счастливым, что нельзя и описать… И будешь говорить ты, вне себя прижимая к себе бледный силуэт: "Боже, как я тебя люблю! Как я тебя люблю, моя дорогая, милая, любимая!"

И сейчас, доживая свои последние часы, иногда ощущаю я это незабываемое чувство и радуюсь. Ведь скоро мы встретимся, дорогая. Всё тише вздымается моя грудь, всё меньше воздуха остаётся во мне… Очень, очень скоро встретимся мы снова… За домом белого кирпича, у реки…