Автобиография троцкизма. В поисках искупления. Том 2
- -
- 100%
- +
Письмо завершалось семейной лирикой: заботой о родителях и о благоустройстве быта брата:
Поеду ли я домой. Скорее всего, что не поеду. Сам знаешь, что не велика радость для родителей, а для меня тем более, являться домой в таком разбитом виде. Может быть, к следующему лету оправлюсь и встану твердо на ноги. [Автору было важно, чтобы родители испытывали за него гордость, именно поэтому он отказывался ехать домой до возвращения в партию. Как и в партию, в семью он готов был вернуться только победителем. – И. Х.] А что из этого, что я приеду на пять дней, лишь ради показа, так я лучше пошлю фотографическую карточку. Тебе же съездить надо обязательно, у тебя билет бесплатный, и свободное время есть. Домой я не поеду этот год. И думаю, что ты поймешь, почему, и мое решение одобришь. Родители обижаться на это не станут, ибо я их на первое время забросаю письмами, и они отвлекутся от приезда моего.
Личный вопрос: Кирилл, ты в своих письмах наделал больше шуму, чем стоит сам костюм. Вспомни-ка, когда я брал у тебя кожан[ую] тужурку в Москве, разве я шум и гам поднимал, ничего подобного, взял да и только. Ты, очевидно, меня не понял, ну и поднял все вверх дном. Вот так дело обстояло на самом деле и как его надо понимать. В одном из писем ко мне ты говорил, что тебе надо подработать деньжат и обзавестись кое-чем, а то сильно оборвался. Далее, в другом письме, ты мне писал, что родители, а особенно отец, жалуется на плохое материальное положение (об этом он мне лично писал тоже). И вот, когда я эти письма получил (у меня уже костюм был куплен), то решил, что в виду того, что у меня сейчас денег нет, то пусть пошлет Кирилл денег отцу, а я ему пошлю костюм и таким путем поможем отцу. И ничего здесь особенного не было, кроме простой переброски денег. Это вполне вещь допустимая между нами, ибо мы никогда не считались в этом, да и не будем считаться до самой смерти. Об этом я твердо знаю и говорю, как за себя, так и за всю нашу семью.
В письме прочитывается проблема равенства между братьями. Кирилл указывал Пархомову на его покровительственное отношение, но Пархомов писал, что между братьями не может быть счетов, что важнее помочь родителям, чем заниматься препирательствами, тем более тогда, когда для братьев взаимная помощь – естественное явление. В семье Пархомовых не могло быть частнособственнических счетов, и счастье родителей стояло превыше всего. «Теперь дальше. Ты говоришь, что имеешь свой собственный костюм, так что же, если ты не обманываешь, и отец не возьмет этот костюм, шлите его обратно мне, тогда я не буду покупать себе еще второй раз, а эти деньги в удобный момент пошлю домой. Я, например, смотрю на это очень просто без всяких предрассудков. Пару слов о другом вопросе. Как-то я написал в письме, что надо на время забыть про тебя и про родителей, а ты и впрямь это принял, будто я на кого-либо сержусь и хочу забыть на все время. Ничего подобного, ни на кого я не сержусь, а просто хотел этим поступком на время проработки плана успокоить себя. Вот и все»114.
Оторвавшись от партии, Пархомов не спешил заменить ее семьей. Его отгороженность не была принципиальной: он заявлял о преданности родным и готовности поделиться с ними последним куском хлеба. Этим он подчеркивал свою пролетарскую сущность, отсутствие эгоистической жилки. Но автор не спешил расстаться со своим лиминальным положением – ему нужно было больше времени для размышлений. Если бы он и вернулся в партию, то новым человеком. «Я» Пархомова невозможно осмыслить вне цепочки: семья крестьянских тружеников – свободомыслящий пролетарий – партия. Он в разное время акцентировал разные составляющие в этой цепочке, то куда-то вливался, то самоизолировался, но все составляющие его идентичности были производными друг от друга, ни одна из них не являлась глубинной, более аутентичной.
Письмо Пархомова демонстрирует всю сложность разграничения приватного и официального в мире большевика. Каждая строка письма показывает, что официальные категории использовались в личном употреблении. Братья примеряли друг к другу ярлыки типа «болото» или «контрреволюционер». Все это оставалось между ними, а перехват письма органами был неприятным сюрпризом для автора. Персональные замечания, обоюдное подтрунивание и социологический спор переходили друг в друга и не рассматривались как противоречие. Социология говорила об интимном, а интимное рассматривалось через социологические очки. Даже «политическая смерть», которая в предыдущих главах казалась некоторым преувеличением в общении с властью, – мол, если исключите, убьемся – превращалась в крик души: «Без идеи мы умрем».
В письме, помимо прочего, наблюдается рубрикация, некоторая внутренняя дифференциация. Это означает, что, строго говоря, различия между семейными и партийными делами были важны и артикулировались. С одним и тем же человеком можно было по-разному обсуждать политические разногласия и общий семейный быт.
10 января 1929 года Сибирская контрольная комиссия, наконец, рассмотрела дело Пархомова. «За отсутствием положительных отзывов об искреннем отмежевании т. Пархомова от троцкистской оппозиции» от восстановления в партии решено было воздержаться «до окончательного выявления его линии поведения». Пархомова назначили на должность инспектора-практиканта в учреждении страхования «Сибстрах» и прикрепили к партийной ячейке – испытательный срок был продлен115.
«Великий перелом» не снизил накала внутрипартийного противостояния. Не только Пархомов оставался в оппозиции. Настроение знакомого нам по Минусинску Дмитрия Семенова было пасмурным. В преддверии 1929 года он писал в своем дневнике:
Сегодня новый год. 1929‑й! Но, в сущности, изменилась только последняя цифра – вместо восьми – девять, а остальное? Остальное по-старому. Но долго ли так будет продолжаться?
С чем мы пришли к 1/I? С курсом влево, с огнем по кулаку, с самокритикой и пр., и пр.
Запоздалый маневр. Надо было это делать 3 года тому назад!
Нас обвиняли во всех семи смертных грехах человечества, на нас лили грязь, нами чуть ли не пугали детей, над нами смеялись, на нас плевали, нас называли контрреволюционерами, наши предложения – меньшевистскими.
Прошедший год целиком и полностью подтвердил нашу правоту. Термидорианские элементы подняли голову, кулак распоясался. Волей-неволей пришлось изменить курс. «Лучше поздно, чем никогда», говорят некоторые люди, но, по-моему, «лучше вовремя, чем поздно». Ибо когда поздно, тогда вряд ли предпринятые с опозданием шаги приводят к желанному результату. Капитулянты пристроились, а вожди? В глуши, в ссылке, оторванные от кипучей работы, но «звезды погасли уж давно, но все еще блестят для толпы» [цитата из «Записных книжек» А. П. Чехова. – И. Х.], состоящей из людей, у которых ничего нет, кроме пары рук. Масса увидала, кто был прав, и имена Л[енина], С[талина] и др. не сходят с ее уст.
А И[осиф] С[талин]? Приспосабливается, строит «политику» (вправо, влево – как маятник).
Наверное, Чехов намекнул на ему подобных, когда говорил: «самолюбие и самомнение у нас европейские, а поступки и развитие азиатские», «тебе поверят, хоть лги, только говори с авторитетом». Что нам даст двадцать девятый?116
А вот что: в этом году троцкисты в своем кругу распевали:
Мы оппозицию разбили:Кого в Сибирь, кого в тюрьму.Шутить не любит Джугашвили.Хвала ему, хвала ему!Отправлен Троцкий за границуИ, если он исподтишкаНапишет хоть одну страницу,Секим башка, секим башка!И если Радек вновь покажет,Разинув пасть, враждебный клык,То некто в бурке грозно скажет:«Руби в шашлык, руби в шашлык!» 1173. Резонанс высылки Троцкого
Кампания партии по самоочищению от оппозиции и оппозиционеров была по определению нескончаемой. Учредив систему чисток, партия создала институт по определению границ коммунистического сообщества: в лице подвергнутого остракизму троцкиста она исторгала то, что в ней самой оказывалось слишком опасным, что воплощало зло. «В институте pharmacos’a, – пишет Жак Деррида об Афинах, – Город исторгает то, что в нем есть наиболее низкого и что воплощает зло, которое начинается снизу. Посредством такого двойного и взаимодополняющего жеста отбрасывания Город ограничивает сам себя по отношению к тому, что по ту сторону от него и что по эту. Он устанавливает собственную меру человеческого, противопоставляемого, с одной стороны, божественному и героическому, а с другой – скотскому и чудовищному». Но – и в этом-то весь парадокс – указание на то, что лежит вовне, определяет сущность того, о чем идет речь, – в нашем случае коммунистической партии. Чистка не могла не быть бесконечной – без ритуала исторжения из себя невозможно было установить, кто хороший партиец, а кто плохой. Партии необходимо было находить внутри себя все новые и новые разновидности оппозиционизма, чтобы сказать себе, кто она такая.
Троцкизм оставался в сердце партии и являлся для нее источником нескончаемой угрозы. Чем больше ЦК бил по троцкистам, тем больше были его опасения, что те только зарывались все глубже и глубже, ожидая своего часа. 20 сентября 1928 года Политбюро писало на места: «Ввиду ослабления внимания парторганизаций к идейно-политической борьбе с троцкистскими элементами и ввиду новых попыток их оживления ЦК постановляет: предложить партийным организациям усилить идейно-политическую борьбу с троцкистскими элементами, в частности, путем настойчивого индивидуального разъяснения соответствующих вопросов отдельным товарищам, в особенности рабочим, а также путем решительного отпора на собраниях антипартийным выступлениям, ограничивая, однако, такую дискуссию действительным минимумом <…>».
Председатель Совнаркома А. И. Рыков говорил на пленуме ЦК в ноябре 1928 года:
– Решением съезда мы открытых троцкистов исключаем.
Голос из зала:
– Уже арестованы.
Рыков продолжал:
– Мне подсказывают – «уже арестованы». Я боюсь, что вы немного преуменьшаете опасность. Во-первых, не все открытые троцкисты арестованы, а во-вторых, и в недрах партии есть до сих пор элементы, сочувствующие троцкизму и разделяющие эту идеологию. Чтобы это показать, достаточно одного примера: в Ленинграде, если не в лучшей, то, во всяком случае, в одной из лучших организаций, целая ячейка была возглавлена троцкистским бюро. Думать, что троцкизм не улавливает новых сторонников, кроме тех, которых в тюрьму сажаем, – значит недооценивать троцкистскую опасность в партии. Конечно, та демонстрация троцкистов, которая была в Киеве перед зданием ОГПУ и местного совета небольшая.
Голос из зала:
– Тридцать человек.
Рыков:
– Я не знаю точное число участников, но небольшая. Но в этом случае мы имели, как бы то ни было, открытое выступление троцкистов. Троцкизм является еще организацией, которая до сих пор обладает способностью проводить свои выступления если не во всесоюзном масштабе, то, во всяком случае, как-то руководить отдельными выступлениями в ряде городов…118.
Рыков использовал уже знакомое нам структурирующее различение открытое / скрытое – открытая оппозиция / скрытая оппозиция, причем трудно сказать, какой манифестации оппозиции он боялся больше. Открытые выступления оппозиции являлись, с его точки зрения, провокациями. Они могли привести к мысли, что партия не стоит за ЦК единым фронтом, как утверждали пропагандисты. У «скрытой» оппозиции были свои опасности, однако она действовала «тихой сапой» – мотив, который будет иметь продолжение в годы террора.
«Кажется, до четырех тысяч человек голосовало против нашей платформы во время дискуссии перед XV съездом партии», – заметил Сталин на том же пленуме ЦК. Кто-то из зала поправил: «Десять тысяч». Сталин тут же согласился: «Я думаю, что если десять тысяч голосовало против, то дважды десять тысяч сочувствующих троцкизму членов партии не голосовало вовсе, так как не пришли на собрания»119. Б. Г. Бажанов, секретарь Сталина, удивлялся, что тот и не думал уменьшать количество своих критиков. «Это, казалось бы, совсем не в обычаях Сталина: проще запретить партийную дискуссию – вынести постановление пленума ЦК, что споры вредят партийной работе, отвлекают силы от полезной строительной деятельности. Впрочем, – продолжал он, – я уже достаточно знаю Сталина и догадываюсь, в чем дело. Окончательное подтверждение я получаю в разговоре, который я веду со Сталиным и Мехлисом». Держа в руках отчет о каком-то собрании партийного актива и цитируя чрезвычайно резкие выступления оппозиционеров, Мехлис негодовал: «Товарищ Сталин, думаете ли вы, что тут переходят всякую меру, что напрасно ЦК позволяет так себя открыто дискредитировать? Не лучше ли запретить?» Товарищ Сталин усмехается: «Пускай разговаривают! Пускай разговаривают! Не тот враг опасен, который себя выявляет. Опасен враг скрытый, которого мы не знаем. А эти, которые все выявлены, все переписаны – время счетов с ними придет»120.
16 декабря 1928 года уполномоченный ОГПУ Самуил Григорьевич Волынский вручил Троцкому ультиматум с требованием прекратить руководство левой оппозицией: «Работа ваших единомышленников в стране приняла за последнее время явно контрреволюционный характер, условия, в которые вы поставлены в Алма-Ате, дают вам полную возможность руководить этой работой; ввиду этого коллегия ГПУ решила потребовать от вас категорического обязательства прекратить вашу деятельность, иначе коллегия окажется вынужденной изменить условия вашего существования в смысле полной изоляции вас от политической жизни, в связи с чем встает также вопрос о перемене места вашего жительства»121. В тот же день Троцкий отправил ЦК ВКП(б) заявление, в котором заявил, что не собирается отрекаться от борьбы за интересы мирового пролетариата. Обвинение в контрреволюционной деятельности нельзя было назвать иначе как разрывом с заветами Октября. «Каждому свое, – писал Троцкий, – вы хотите и дальше проводить внушения враждебных пролетариату классовых сил. Мы знаем наш долг. Мы выполним его до конца»122.
В январе 1929 года Политбюро приняло решение о высылке Троцкого за границу123. Мотивируя это решение, Сталин заявил, что необходимо развенчать Троцкого в глазах советских людей. В случае продолжения выступлений с обвинениями в адрес партийного руководства «мы будем его изображать как предателя»124. 18 января решение Политбюро было оформлено Особым совещанием при коллегии ОГПУ и предъявлено Троцкому: «Слушали: Дело гражданина Троцкого, Льва Давыдовича, по ст. 58/10 Уголовного Кодекса по обвинению в контрреволюционной деятельности, выразившейся в организации нелегальной антисоветской партии, деятельность которой за последнее время направлена к провоцированию антисоветских выступлений и к подготовке вооруженной борьбы против советской власти». Постановили: «Гражданина Троцкого, Льва Давыдовича, выслать из пределов СССР». Троцкий поспешил заметить, что высылка явилась актом «преступным по существу и беззаконн[ым]»125.
Х. Г. Раковский обращался к Политбюро из Саратова 15 января 1929 года:
Здесь распространился слух о предстоящей ссылке Л. Д. Троцкого заграницу, и даже указывают на страну, в которую он должен быть отправлен, – в Турцию Мустафа Кемаля. Слух этот настолько нелеп, что в него не хочется верить. <…> Прошлая революционная деятельность Троцкого, его жизнь, целиком посвященная на службу рабочего класса и коммунистической партии, его роль в двух революциях – все это известно всем членам партии и всем трудящимся. И для него не будет больше места на территории Советского, пролетарского отечества? Он должен кончить свою жизнь в Анатолийских тихих степях далеко от того дела, которому отдавал с горячей любовью и с беззаветным мужеством все свои дни и часы! Нет! Этого быть не может. Каковы бы не были озлобление и чувство мести в результате внутренней борьбы, они должны уступить место классовому чутью и здравому революционному рассудку126.
Такого же мнения придерживался наблюдавший за происходящим из Константинополя Яков Блюмкин: «Высылка меня страшно взволновала также в эмоциональном смысле. Я был несколько дней в состоянии нервного заболевания». Факт высылки Троцкого за границу воспринимался им под углом грозящей ему физической опасности. «Для меня не было ни малейшего сомнения в том, что он будет в ближайшие дни убит террористическими элементами монархической эмиграции. Я считал, что при всех его политических заблуждениях, партия не должна была ставить его перед этой опасностью. Я считал также, что партия не должна была, высылая его за границу, лишать его возможности вернуться к ней»127.
Высылка происходила в обстановке строжайшей тайны: надо было избежать демонстраций протеста, подобных тем, которыми оппозиционеры всегда отмечали высылку своих вождей. Зиновьевская группа была поставлена в известность – одобрение данной акции должно было служить доказательством истиной перековки. Когда зиновьевцы собрались для обсуждения полученной информации, Бакаев предложил выступить с протестом. На это Зиновьев ответил, что «протестовать не перед кем», так как «нет хозяина». Посетив Крупскую на следующий день, Зиновьев узнал, что и она слышала о готовящейся высылке. «Что же вы собираетесь с ним делать?» – спросил ее Зиновьев, имея в виду, что Крупская имеет голос в составе Президиума ЦКК. «Во-первых, не вы, а они, – ответила Крупская, – а во-вторых, даже если бы мы и решили протестовать, кто нас слушает?»128
12 февраля 1929 года Троцкий был посажен на корабль, направлявшийся в Турцию, и насильно выдворен за пределы СССР. «Голое провозглашение оппозиции „контрреволюционной партией“ недостаточно, – объяснял изгнанный вождь. – Никто не берет этого всерьез. Чем больше оппозиционеров исключают и ссылают, тем больше их становится внутри партии. На ноябрьском пленуме ЦК ВКП(б) (1928 г.) это признал и Сталин. Ему остается одно: попытаться провести между официальной партией и оппозицией кровавую черту. Ему необходимо до зарезу связать оппозицию с покушениями, подготовкой вооруженного восстания и пр. <…> Нужен удар, нужно потрясение, нужна катастрофа»129.
По партии пошли два новых анекдота:
– Почему Троцкий был сослан?
– Наша страна экспортирует свои лучшие продукты.
– Троцкий на рыбалке в турецкой ссылке. Местный мальчик-газетчик, желая пошутить, выкрикивает: «Экстренное сообщение! Сталин умер!» Но Троцкий невозмутим. «Молодой человек, – говорит он, – это не может быть правдой. Если бы Сталин умер, я был бы уже в Москве». На следующий день разносчик газет предпринимает другую попытку. На этот раз он кричит: «Экстренное сообщение! Ленин жив!». Но снова Троцкий не попался. «Молодой человек, – говорит он, – если бы Ленин был жив, он был бы сейчас здесь, со мной»130.
В Сибири не были в восторге от высылки Троцкого. «Бюро краевого Комитета считает необходимым довести до сведения ЦК о своих сомнениях в отношении такой меры, как высылка Троцкого заграницу. Эта мера не обезвреживает троцкистскую организацию, а наоборот, дает ей в руки новые дополнительные возможности и вызовет добавочные трудности для ВКП(б) и Коминтерна», – писал секретарь Сибкрайкома ВКП(б) С. И. Сырцов 13 февраля 1929 года в Политбюро131. По Сибири начали циркулировать листовки с призывами созвать чрезвычайный съезд партии – не такой, как в фантазии Врачева, а настоящий, – вернуть Троцкого и выпустить оппозиционеров из изоляторов. «Мы призываем всех членов ВКП(б) всеми силами протестовать против чудовищного акта Политбюро, – писали из поселка Анжерка. – Неужели своим молчанием вы будете покрывать это преступление?»132 На IV Сибирской краевой партконференции в конце февраля 1929 года член ЦКК Я. Х. Петерс предупреждал делегатов: «Высылка Троцкого еще не означает, что высланные в Сибирь и в разные концы Союза троцкистские группы не будут продолжать свою работу. Я думаю, товарищи, что нам нужно будет так же решительно и энергично бороться с троцкизмом, как мы делали это до сих пор»133.
Весной 1929 года «замаскировавшиеся троцкисты» обнаружились в Барнауле, Иркутске и Томске. Лев Борисович Рошаль говорил от имени Иркутского окружкома: «Вы знаете, что они у нас в Иркутске раздавали прокламации о том, что Троцкий правильно поступил, когда стал печатать в газетах Чемберлена свои статьи против Советской власти. Троцкисты стали раздавать и распространять листовки среди рабочих о том, что социалистическое соревнование это петля на шею рабочих. Вследствие этого явления некоторые товарищи даже начали нервничать»134.
Высылка Троцкого за границу обсуждалась на активе райкома томской парторганизации. Особое внимание уделялось поведению его бывших сторонников. По поводу их выступлений говорилось, что «оппозиционеры заметают след», а Иван Семенович Харитонов вообще высылку не принял. «Не дали всем высказаться, – сетовал Федор Никитович Гриневич, – не дали устно выразить то, что было можно. Вот значит, какая была обстановка»135. Симпатии к герою Гражданской войны, как опасались в бюро, ушли под ковер: оппозиционеры не «клеймят» Троцкого, но мотают себе на ус.
29 марта 1929 года на повестке дня партсобрания в институтской ячейке Томского технологического института стояли «выступления Троцкого в буржуазной прессе». Доклад был поручен Луню в знак доверия, как свидетельство того, что он преодолел инакомыслие. Карл Карлович очертил траекторию падения изгнанного вождя, начиная с «прошлого личности Троцкого в революционном движении», через его «уклонистские тенденции» и кончая его «последними контрреволюционными выступлениями в буржуазной прессе». Иван Елизарович Голяков окончательно порвал с оппозицией «после гастролерства Троцкого за границей. Прибегнув к „защите“ интересов рабочего класса через буржуазную прессу <…> он сразу перешел в лагерь ренегатов пролетарской революции. Тот, кто до сего времени считает Троцкого революционером-большевиком, – заключил Голяков, – тот только может быть открытым, сознательным врагом советской власти и всего рабочего класса»136. «Почему не выступал против Троцкого, когда он напечатал свои [статьи] в буржуазной печати?» – спросили Владимира Федоровича Беляева. «На собрании выносили по этому вопросу резолюции, я голосовал за них»137. «Ты не доказал, какой он линии держится», – звучало вновь и вновь. «Доклад по Троцкому мне не поручался, – кое-как защищался Беляев. – После съезда оппозиционеров проверили на практической работе, вот почему не выступал»138. Филатов упустил возможность доказать, что воссоединился с партией: «Я выступать вообще не мастер. Хорошим говорунам [не дали] слова, а мне и подавно. <…> По этому вопросу много было записано ораторов, и я не стал записываться <…>»139.
Кутузов также молчал, но, во-первых, он был болен, а во-вторых, голосовал-то он правильно: «Моя оценка относительно Троцкого не расходится с оценкой партии»140. «Надо было не голосовать, а выступить», – напал на него член Сибкрайкома В. Л. Букатый141. «Вы действительно больные, – язвил аппаратчик ниже рангом товарищ Стажаров, – но тем, от чего Вас лечила партия». Иными словами, симулянт Кутузов болел троцкизмом142. Стажаров нечестен, вступился Гриневич: «На собрании двое [бывших оппозиционеров] выступали, к ним плохо отнеслись, поэтому он и не выступал». В. В. Матвеев тоже считал, что не следовало ставить «информационный вопрос о Троцком» и заставлять выступать Кутузова. Влетело обоим: «Перед партией встал ряд важнейших политических вопросов – пятилетка, гастроли Троцкого, правая опасность и т. д. – и молчание мешало определить, кто на чей стороне»143.
Принятая резолюция выдерживала официальный тон:
Ячейка ВКП(б) Сибирского технологического института с глубоким возмущением отмечает то позорное падение, до которого дошел бывший активный участник Великой Октябрьской Революции. Тот Троцкий, который вместе c большевиками громил буржуазию и ее апологетов, контрреволюционную социал-демократию, теперь обращается с просьбой к этим социал-предателям взять его под свое покровительство. Трудно представить больший позор для революционера, чем тот, до которого дошел ренегат Троцкий, предающий свою политическую совесть за десятки тысяч долларов буржуазии и обращающийся с просьбой к апостолам буржуазии взять его под свое покровительство144.
С эскалацией обличительной риторики медицинские термины вытеснялись моральными: перестав быть «болезнью», троцкизм стал «падением», «ренегатством» и «изменой». Начались сплошные переименования: улица Троцкого в Курске стала улицей Дзержинского, одноименная улица в Свердловске – улицей 8 Марта, площадь имени Троцкого в Днепропетровске – площадью Шевченко, город Троцк Самарской области стал Чапаевском. Еще один Троцк (с 1923 года так называлась Гатчина) сразу после высылки Троцкого был переименован в Красногвардейск.
Ответ оппозиционеров на высылку Троцкого просматривается в листовках «большевиков-ленинцев», где в роли злого демона выступал Сталин. Московская листовка от января 1929 года гласила: