Исповедь Нарцисса

Глава 1: Блестящая пустота

Солнце Лос-Анджелеса било в окна не как свет, а как обвинение. Оно падало на белоснежные простыни королевского размера, в которых тонуло одно тело – Вальтер ди Сант-Анджело. Он проснулся не от звука, а от тишины. Тишины, которая гудела в ушах после вчерашнего виски, девушек, криков. Тишины пустого дворца.

Он открыл глаза. Потолок высотой в два этажа был украшен фреской – падший ангел, низвергающийся в облака. Художник из Флоренции делал ее месяц. Вальтер ни разу не посмотрел на нее полностью.

Похмелье было не физическим – тело давно привыкло к ядам. Оно было душевным. Ощущением, будто внутри него кто-то выпил весь воздух, оставив вакуум, который сжимался холодными тисками.

Он встал. Босые ноги утонули в ковре из шерсти vicuña – таком мягком, что казалось, идешь по облакам. Он подошел к панорамному окну, откуда открывался вид на бассейн цвета бирюзы, пальмы и, дальше, на весь Лос-Анджелес, лежащий у его ног как игрушечный город.

«Мой город», – подумал он без гордости. Просто констатация. Как «мой стул».

Он поймал свое отражение в стекле – высокий, еще сохранивший спортивную форму, с острыми чертами лица, которые когда-то называли «роковыми». Темные волосы с проседью у висков, идеально уложенные даже после сна. Холодные серые глаза. Взгляд, в котором застыла скука вселенной.

Он повернулся от окна и прошел в гардеробную. Она была размером с квартиру среднего класса. Стеллажи из черного дерева, подсветка, бесшумные моторы, вращающие вешалки. Его пальцы скользнули по рубашкам: Kiton, Brioni, прямая сорочка от Charvet. Он выбрал черную рубашку из ткани, сотканной с нитями чистого серебра – она стоила как небольшой автомобиль. Брюки от Loro Piana, такие легкие, что их вес измерялся граммами. Туфли от John Lobb, сшитые по слепку его ступни два года назад.

Одеваясь, он не испытывал удовольствия. Это был ритуал облачения в доспехи. Каждый предмет – часть панциря, который отделял его Вальтера ди Сант-Анджело от мира. От всего серого, потного, жалкого.

На кухне, отделанной каррарским мрамором, он налил себе стакан ледяной воды из фильтра, который стоил как годовая зарплата врача. Выпил залпом. В горле не было жажды. Была пустота, которую вода не заполняла.

Он взял ключи от Ferrari SF90 Stradale, лежавшие на столе из цельного куска обсидиана. Ключи были холодными и тяжелыми. Как его сердце, подумал он и тут же усмехнулся самому себе. «Сердце? Какое еще сердце? У тебя там мотор, Вальт. Высокооборотистый, мощный и абсолютно бесполезный, когда ты стоишь на месте».

Гараж открылся беззвучно. Красная машина сверкнула под светом спотов, как свежая рана. Он сел за руль. Кожа пахла дорого. Всем здесь пахло дорого. Деньгами. Властью. Смертью всего живого.

Двигатель завелся с рыком, который заставил содрогнуться даже стены. Он выехал из ворот, которые сами собой растворились перед ним. Начался день. День, ничем не отличавшийся от вчерашнего.

Он ехал по Сансет-бульвару, не замечая ни пальм, ни вывесок, ни людей. Люди были фоном, пикселями в низком разрешении. Он обогнал желтый кабриолет, из которого доносился смех. Смеялась девушка, запрокинув голову. Ее волосы развевались на ветру. Она была живой. По-настоящему живой. Он посмотрел на нее и почувствовал то же, что чувствовал, глядя на экран телевизора с выключенным звуком. Любопытство, лишенное всякого интереса.

Его телефон завибрировал. Он посмотрел на имя на дисплее – «Ариэль». Девушка с прошлой ночи. Или с позапрошлой? Он сбросил вызов. Звук шин, вгрызающихся в асфальт, был единственной музыкой, которую он хотел слышать.

Он приехал в свой офис – вернее, в то, что когда-то было офисом. Сейчас это была пустая пентхаус-студия в центре, купленная им, чтобы «быть ближе к небу». Здесь ничего не было. Ни стола, ни бумаг. Только диван, бар и еще одно панорамное окно. Он пришел сюда не работать. Он пришел сюда, чтобы быть на высоте. Буквально.

Он налил себе виски. «Macallan M», шестьдесят лет выдержки. Золотистая жидкость плескалась в хрустальном бокале, играя на свету. Он поднес его к губам, но не пил. Смотрел, как свет преломляется в алкоголе. «Я купил весь мир, – подумал он, глядя на город внизу. – Каждый его кусочек. Каждый камень, каждое стекло, каждую улыбку. Купил, арендовал или просто проигнорировал, потому что он мне не нужен. Я купил весь мир… кроме смысла».

Он выпил виски залпом. Оно обожгло горло, но не согрело изнутри. Ничего уже не согревало.

Вечером он вернулся на виллу. День прошел, как сон. Он стоял на краю бассейна, глядя в воду. В ней отражалось небо, окрашенное закатом в цвета абрикоса и пепла. И его собственное лицо, раздробленное на тысячу дрожащих кусочков рябью на воде.

Он увидел себя – и не узнал. Там, в воде, был не Вальтер ди Сант-Анджело, гений, король, бог собственной вселенной. Там был просто мужчина. Одинокий. Уставший. Пустой.

И тогда он почувствовал это. Не боль. Не тоску. Не раскаяние. Скуку. Такую глубокую, такую всепоглощающую, что она казалась черной дырой в центре его существа. Скуку от самого себя. От этого бесконечного зеркального лабиринта, где каждое отражение было им самим, и ни одно из них не было живым.

Он повернулся и пошел в дом. За его спиной вода в бассейне успокоилась, собравшись в идеальную, холодную, блестящую гладь. Последний луч солнца скользнул по поверхности и погас.

А в дверь уже стучалась маленькая, сгорбленная старушка в поношенном пальто, с глазами, полными слез, которых все деньги мира не могли осушить.

И зеркало Вальтера ди Сант-Анджело дало первую трещину.

Глава 2: Тень на пороге

Вечер опустился над Лос-Анджелесом, но вилла ди Сант-Анджело отливала собственным светом – холодным, ровным, безжизненным. Сотни встроенных светодиодов зажигались по сценарию, превращая пространство в выставочный зал для одного экспоната: него самого. Он стоял в гостиной с новым бокалом виски, глядя не на панораму города, а на отражение своих глаз в чернильной глубине алкоголя.

Стук в дверь прозвучал не как звук, а как сбой в программе. Тихий, настойчивый, чуждый ритму этого места. Сначала он решил, что это глюк акустической системы. Стук повторился. Настоящий. Деревянный. Живой.

Раздражение, острое и знакомое, кольнуло его под ребра. Кто посмел? Никто не приходил без вызова. Никто.

Он не спеша подошел к парадной дверите из цельного дуба. На мониторе домофона была черно-белая картинка. На ней – тень. Маленькая, сгорбленная, в расплывчатом пальто. Лица не было видно, только овал, опущенный вниз.

Он открыл дверь. И мир раскололся надвое.

С одной стороны – он: в рубашке за десять тысяч долларов, с бокалом кристального хрусталя, залитый идеальным светом, пахнущий парфюмом, в котором нота бергамота стоила дороже, чем жизнь этого существа на пороге.

С другой – она. Инес Гарсиа дель Торо.

Она была крошечной, чуть выше его плеча. На ней было поношенное пальто цвета промытой глины, пуговицы натянуты на живот, который, казалось, втянулся от холода или голода. В руках она сжимала потрепанную сумку из искусственной кожи – коричневую, с отклеивающимся уголком. Но не это приковало его взгляд.

Ее лицо. Морщинистое, как старая карта страданий, с глазами, которые казались невероятно огромными в этой маленькой рамке. Глазами, полными воды. Но не слез – это было что-то глубже. Целое море отчаяния, поднявшееся до самых краев и готовое пролиться.

– Сеньор ди Сант-Анджело? – ее голос был тихим, хрипловатым, с густым испанским акцентом. Он звучал как скрип несмазанной двери в его бесшумном дворце.

– У меня нет времени, – сказал он, и его собственный голос показался ему чужим – плоским, металлическим, как голос автоответчика.

– Пожалуйста. Мне нужно… мне нужно поговорить. О моем внуке.

Он взглянул на нее сверху вниз. Этот взгляд раньше заставлял трепетать миллионеров и политиков. На нее он не подействовал. Она просто стояла, впитывая его холод, как сухая земля впитывает первый ледяной дождь.

– Вы ошиблись адресом, – он сделал движение, чтобы закрыть дверь. – Социальные службы, полиция. Я не благотворительность.

– Его зовут Мигель! – вырвалось у нее, и голос на мгновение сорвался, став пронзительным, как крик раненой птицы. – Он пропал. Три недели. Полиция… они говорят «беглец». Ищут не там. Я знаю. Я его бабушка, я знаю!

Он заметил ее руки. Маленькие, с узловатыми пальцами, с темными пятнами на коже. Они бессильно сжимали и разжимали ручку сумки. На одном пальце – тоненькая полоска белой кожи. След от обручального кольца, которое, вероятно, давно продали.

– Мне жаль, – сказал он, и в этих словах не было ни капли сожаления. Была констатация факта, как «мне жаль, но лифт не работает». – Я не беру такие дела.

– Почему? – в ее голосе впервые прозвучала не мольба, а недоумение. Искреннее, детское.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно. Это был хороший вопрос. Почему? Потому что это пахнет потом, слезами и безнадежностью. Потому что платить нечем. Потому что это – жизнь, настоящая, грязная, не упакованная в шелк и не покрытая лаком, и он давно отучил себя замечать такую жизнь.

– Потому что милосердие – валюта бедных, сеньора, – сказал он, и слова вышли отполированными, как галька. – А я работаю только с твердыми активами. Деньгами. Властью. Информацией. У вас этого нет. Следовательно, у нас нет предмета для разговора.

Она посмотрела на него. Прямо в глаза. И в этом взгляде не было ненависти. Не было даже упрека. Была только бездонная, непостижимая для него печаль. Печаль не от его отказа, а от чего-то большего. От мира, в котором такие, как он, правят. От молчания, которое окружает ее горе.

Она медленно, будто кости ее вот-вот рассыпятся, опустилась на колени. Не с мольбой. С обрушением. Ее маленькое тело сжалось на холодном каменном пороге его виллы.

– У меня ничего нет, – прошептала она, глядя не на него, а куда-то в пространство за его спиной, в этот сияющий, бесполезный рай. – Ни денег, ни надежды. Только он. Мигель. Моя кровь. Мой свет. Без него… – голос ее пресекся. Плечи затряслись. Но слез так и не потекло. Они остались там, внутри, в этом пересохшем море. – Я боюсь остаться одна.

Последние слова она сказала так тихо, что он почти не расслышал. Но они прозвучали в тишине его подъезда громче, чем рев Ferrari.

Он почувствовал что-то. Не жалость. Не сострадание. Что-то другое. Раздражение, смешанное с дискомфортом, как если бы на идеально отполированный паркет упала грязная капля дождя. Ее страдание было реальным. Осязаемым. И оно вторгалось в его пространство, нарушая стерильность.

– Встаньте, – сказал он резко. – Это бесполезно.

Она подняла на него глаза. И в них он увидел нечто, что заставило его отвести взгляд. Полное понимание. Понимание того, кто он есть. Пустая оболочка в дорогой одежде.

Медленно, цепляясь за косяк двери, она поднялась. Выпрямила спину. Собрала свою сумку. Она ничего больше не сказала. Просто повернулась и пошла прочь, растворяясь в сумеречной дымке за пределами его освещенного периметра. Ее тень, короткая и бесформенная, на мгновение перечеркнула луч прожектора, а затем исчезла.

Он закрыл дверь. Звук замка, щелкающего с безупречной точностью, отозвался в холле эхом.

Он вернулся к своему бокалу. Поднял его. Сделал глоток.

И почувствовал.

Виски, то самое, шестидесятилетнее, с нотами дуба, ванили и темного шоколада, внезапно стало горьким на его языке. Горьким, как полынь. Как пепел.

Он поставил бокал на стойку. Звук хрусталя о мрамор прозвучал неестественно громко.

Вилла снова была тиха, идеальна, сияюща. Но что-то изменилось. Воздух больше не был стерильным. В нем, едва уловимо, висел запах старого пальто, пыли и несбывшейся молитвы. И где-то в глубине его блестящей пустоты, как заноза под идеально отполированным ногтем, застрял образ маленькой сгорбленной спины, уходящей в ночь.

Глава 3: Слёзы на мраморе

Она пришла на следующий день. Ровно в тот же час, будто была частью нового, неприятного расписания. Вальтер увидел ее на мониторе и на секунду замер. Он думал, она не вернется. Думал, что ее сломил его холод. Но она стояла там, такая же маленькая, такая же несгибаемая, с тем же светом отчаяния в глазах.

Он открыл дверь, уже с бокалом в руке, на этот раз полным до краев. Он не сказал ни слова, просто отступил, позволив ей войти. Жест не великодушия, а усталости. Ему надоело слушать стук в дверь.

Инес Гарсиа переступила порог, и ее старые туфли с мягкой подошвой бесшумно встали на мраморный пол с подогревом, который стоил больше, чем все, что она когда-либо имела. Она замерла, ослепленная светом, оглушенная тишиной. Ее взгляд скользнул по высоким потолкам, по абстрактной скульптуре из полированного металла, по стенам, окрашенным в цвет «lunar ambient» – специально разработанный оттенок серого, который, как утверждал дизайнер, «успокаивает душу».

Ее душа, казалось, не была успокоена. Она сжала свою сумку еще сильнее.

– Сюда, – бросил он, направляясь в гостиную. Он не предложил снять пальто. Не предложил сесть. Но она последовала за ним, ее шаги были беззвучными призраками в этом пространстве.

Гостиная была обставлена мебелью от B&B Italia – угловатые, низкие диваны, обтянутые бархатом цвета антрацита. Он опустился в один, откинувшись на спинку, демонстрируя непринужденность, которой не чувствовал. Она стояла перед ним, как школьница у директора.

– У вас есть пять минут, – сказал он, глядя не на нее, а на золотистую игру виски в бокале. – Чтобы сказать то, чего не сказали вчера. И чтобы убедить меня, что это хоть что-то значит.

Она не стала умолять снова. Она просто обвела взглядом комнату, этот храм его самолюбования, и ее глаза остановились на единственном «живом» объекте – на камине, в котором холодно и идеально лежали поленья из обожженной керамики. Настоящий огонь мог бы оставить копоть.

– Мою дочь звали Мария, – начала она тихо. Голос был ровным, лишенным дрожи. Это был голос человека, который пересказывает сон, в который уже не верит, но должен верить, потому что больше ничего нет. – Ее мужа – Карлос. Они умерли семь месяцев назад. В авиакатастрофе. Над Аризоной.

Он кивнул, не глядя. Богатая статистика. Бедная трагедия.

– Мигелю было шестнадцать. Он остался со мной. Мы жили… мы живем в Ист-Лос. В маленьком доме. Он хороший мальчик. Учился. Работал после школы, помогал. А потом… три недели назад он не вернулся домой.

Она замолчала, глотая воздух. Ее пальцы белели на ручке сумки.

– Полиция? – спросил он механически, уже чувствуя знакомую скуку. Беглец. Улица. Наркотики. Исход предсказуем, как падение ножа.

– Они говорят, он, наверное, с друзьями. Что он вернется. Что мальчишки… – она качнула головой, и в этом движении была вся горечь мира. – Но он не такой. Он не ушел бы. Не оставил бы меня. Он знал… он знал, что я боюсь.

И тут она сломалась. Не громко. Без истерики. Ее ноги просто подкосились, и она опустилась на колени на холодный мрамор, не на ковер. Ее маленькое тело согнулось, лоб почти коснулся пола. Плечи задрожали. Но плача не было. Были лишь тихие, прерывистые всхлипы, которые ее тело, казалось, выталкивало наружу против собственной воли.

– Я боюсь остаться одна, – выдавила она сквозь спазм в горле. – Я маленькая. Мир такой большой. И он… он был моими глазами. Моими ногами. Моим… всем.

Вальтер смотрел на нее. Он ждал слез, театральных рыданий, манипуляций. Но их не было. Была только абсолютная, обнаженная уязвимость. Человеческая душа, вывернутая наизнанку на его идеально отполированном полу. Это было отвратительно. И… гипнотизирующе.

Его аналитический ум, тот самый, что разгадывал заговоры корпораций и политические интриги, спал глубоким сном последние годы. Теперь он начал просыпаться. Не по команде. Против его воли. Как старый двигатель, который чихает и кашляет, но все же заводится.

Он слушал ее рассказ, и в его голове, поверх жалости и раздражения, начали загораться лампочки нестыковок. Маленькие, едва заметные.

– Катастрофа, – сказал он, и его голос прозвучал резко в тишине комнаты. – Вы сказали, над Аризоной. Рейс какой компании?

Она подняла на него мокрое от внутренних слез лицо, сбитая с толку.

– Я… я не помню. American Airlines? United? Мне прислали бумаги… У меня…

– Никто вам не прислал бумаг, – отрезал он. Его взгляд стал острым, сканирующим. Он видел не плачущую старуху, а набор данных. – В таких случаях все идет через адвокатов, страховых комиссаров. Это занимает месяцы. Семь месяцев – вы бы до сих пор были в процессе. У вас на руках была бы стопка документов. Вы бы помнили название компании. Вы бы ненавидели это название.

Она смотрела на него, широко раскрыв глаза. В них не было лжи. Только путаница и новая, щемящая боль – боль от того, что ее горе подвергают сомнению.

– Я… не разбираюсь в этом. Мне помогала соседка. Она говорила по-английски лучше.

– Ладно. Пропал три недели назад. Что было в день исчезновения? Последний раз вы его видели?

– Утром. Он пошел в колледж. В общественный колледж на Вестерн-авеню. У него была пара в восемь утра. Он всегда…

– Всегда возвращался домой после занятий?

– Да. Он приходил, обедал, потом шел на подработку в автомастерскую на Санта-Моника.

– Какое у него было расписание в колледже в тот день?

Она замерла. Моргнула. В ее глазах замелькала паника.

– Я… не знаю точно. У него была математика, я думаю. И английский.

– Вы думаете. У вас нет его расписания на холодильнике? Он вам не рассказывал?

– Рассказывал! Но я… я старалась запомнить, но цифры, названия… – она замолчала, и ее губы задрожали. Она чувствовала, что проваливает тест. Тест на право страдать.

И тут он это увидел. Самая главная нестыковка. Она лежала не в фактах, а в ней самой.

Ее страх. Он был экзистенциальным. «Боюсь остаться одна». Это был страх ребенка в темной комнате. Но когда она говорила о Мигеле, о его исчезновении, в ее страхе не было… злости. Не было того дикого, животного негодования, которое испытывает родственник, когда у него забирают самое дорогое. Не было вопроса «КТО?». Был только вопрос «ГДЕ?» и бесконечное «почему он оставил меня?».

Страх одиночества у нее был сильнее страха за его жизнь.

Это было неестественно. Криво. Даже для бедной, необразованной, сломленной женщины.

«Правда всегда крива, даже в устах невинных», – пронеслось в его голове старым, запыленным афоризмом. Она не лгала. Она говорила правду. Но правду, которую сама не до конца понимала. Или не хотела понимать.

Он вздохнул. Звук был громким в тишине.

– Встаньте, сеньора Гарсиа.

Она медленно поднялась, пошатываясь. Ее лицо было бледным, изможденным.

– Я не обещаю ничего, – сказал он, поднимаясь с дивана. – Но я… посмотрю. На пару дней. Узнаю, что говорят в полиции. Найду его расписание. Посмотрю камеры вокруг колледжа.

Она не бросилась целовать ему руки. Не зарыдала от счастья. Она просто кивнула, как будто это было единственно возможным исходом. Как будто мир, в конце концов, иногда выдает крохи справедливости.

– Спасибо, – прошептала она. Это было все, что она сказала.

Он проводил ее до двери. Она снова растворилась в сумерках, унося с собой запах безысходности и оставляя после себя тишину, которая теперь казалась иной. Не пустой, а наэлектризованной.

Он закрыл дверь. Оперся лбом о прохладное дерево. Чувство раздражения нахлынуло с новой силой. Он ввязался в это. Из-за чего? Из-за слез? Из-за нестыковок в жалком рассказе?

Но под раздражением, как подводное течение, пробивалось другое чувство. Любопытство. Острое, почти забытое. То самое, что когда-то заставляло его разбирать лживые миры по винтикам.

Он вернулся к барной стойке. Его бокал стоял там, где он его оставил. Он взял его, посмотрел на золотистую жидкость. И вдруг отставил в сторону. Не хотелось. Не сейчас.

Вместо этого он подошел к огромному окну и уставился на темнеющий город. Где-то там был мальчик по имени Мигель. Где-то там была правда, кривая и неудобная. И он, Вальтер ди Сант-Анджело, против всей своей воли, снова почувствовал щелчок в мозгу. Щелчок открывающегося замка.

Глава 4: Забвение в бокале

Месяц растворился, как сахар в крепком абсенте – быстро, сладко, без следа. Расследование, которое он «взял посмотреть», лежало в дальнем углу его сознания под толстым слоем пыли, алкоголя и женских ароматов. Инес Гарсиа стала смутным пятном на линзе памяти, почти стертым кадром из чужого кино.

Вечеринка началась в полдень и не собиралась заканчиваться. Бас из колонок стоимостью с ипотеку гремел так, что вода в бассейне колыхалась в такт, а лежаки вибрировали. Воздух был густым от смеси запахов: хлора, кокосового масла для загара, дорогого табака, еще более дорогих духов и сладковатого дыма от кальяна.

Кадр первый, медленный: Солнечный луч, преломляясь в призме хрустального подвеса над баром, рассыпается радугой по обнаженной спине девушки, лежащей на надувном матрасе. Ее кожа блестит от воды и масла. Она смеется, запрокинув голову, но звука не слышно – только грохочущий бит.

Резкая склейка. Кадр второй, быстрый, с рук: Вальтер, в одних черных плавках, ныряет в бассейн с бортика. Камера следует за ним под воду. Искаженный, приглушенный мир. Пузыри, мелькающие ноги, отражение неба на поверхности, разорванное его телом. Тишина. Глухая, звенящая тишина, которую не может заглушить даже музыка. Он открывает глаза под водой и на секунду замирает, глядя в синеву. Его лицо серьезно, почти сурово. Затем он выныривает.

Звук врывается обратно – смех, музыка, визг.

– Вальт! Иди сюда!

Его окружали. Девушки с телами, отшлифованными фитнесом и пластикой, парни с пустыми глазами и полными кошельками. Все они были частью декорации. Он наливал в бокалы «Дом Периньон» и раздавал его, как король, раздающий милостыню. Но его глаза были стеклянными. Его смех – правильным, но лишенным тембра радости. Это был звук, который надо было издавать в таких ситуациях.

Кадр третий, общий план с высоты: Бассейн как аквариум с яркими, двигающимися рыбками. Вальтер – самая крупная рыба, акула в окружении тропических мелочей. Он двигался среди них, прикасался, говорил, но был отделен невидимым акрилом.

Одна из девушек отделилась от стаи. Она была иной. Не в бикини, а в черном шелковом платье-комбинации, которое промокло по краям. Темные волосы собраны в небрежный пучок. В руке – не бокал, а книга в мокрой от брызг суперобложке. Она прислонилась к колонне, наблюдая за ним.

Его взгляд зацепился за нее. Интеллект. Вызов. Скука на секунду отступила.

Он подошел, наливая два бокала. Протянул один ей.

– Тонущая литература? – его голос прозвучал чуть хрипло от криков и дыма.

Она взяла бокал, кивнула на книгу.

– Камю. «Посторонний». Иронично, да? Среди всего этого.

Он ухмыльнулся.

– Ты здесь чужая.

– Временное заблуждение, – она отпила, не отводя от него темных, оценивающих глаз. – Меня зовут Шанталь.

Он кивнул, как будто имя не имело значения. Потом его взгляд упал на ее тонкие, нервные пальцы, обхватившие ножку бокала. На них не было украшений.

– И что привело постороннюю к центру цирка?

– Любопытство, – она сказала просто. – О тебе. Знаменитый Вальтер ди Сант-Анджело. Говорят, ты решил заняться благотворительностью.

В его глазах что-то дрогнуло. Погасло. Стальная ставка опустилась.

– Кто говорит?

– О, тут все говорят. Тайны в Лос-Анджелесе живут недолго. Какая-то старушка. Пропавший внук. Это правда?

Он отхлебнул шампанского. Оно было идеальной температуры, но казалось плоским.

– Это ничего, – отрезал он. – Заблуждение. Я ничем не занимаюсь.

Она прищурилась.

– Но она приходила. Ты пустил ее. Значит, что-то тебя зацепило.

Раздражение, черное и густое, поднялось в нем. Кто она такая, чтобы ковыряться в его пыли? Кто они все такие?

– Меня зацепила ее настойчивость. И мое вежливое нежелание видеть ее слезы на моем полу. Все. Тема закрыта.

Он отвернулся, намереваясь раствориться в толпе, в шуме, в следующем бокале.

Его руку схватили. Легко, но твердо. Он обернулся, удивленный.

Шанталь смотрела на него не с вызовом, а с… сожалением? Нет, с презрением.

– Жалко, – сказала она тихо, но так четко, что слова пробились сквозь грохот баса. – Я думала, в тебе есть хоть что-то настоящее. Пусть даже дно. А ты просто… пустота в дорогой оправе.

Он вырвал руку.

– Убирайся к черту.