Стерва

Глава 5.

Это, товарищи, вообще главное правило моей профессии. Дружить надо не с теми, кто уже наверху. Наверху ты один из очереди. Дружить надо с теми, кто будет наверху через три года, — тогда ты у него в списке первый, и стоишь ты ему при этом одну чашку кофе.

У меня глаз наметан — там без вариантов всё будет хорошо. А может и я чем помогу.

Ах, что же делать с вечером воскресенья? Может, наконец просто отдохнуть? На том и порешила, направившись домой.

Приехала. Разулась. Постояла посреди квартиры.

Да — было бы разумно посетить пару клубов. Ну, может, потом соберусь. Я там не тусуюсь — я там работаю. Это знакомства. Хожу только в определённые.

Мужики, думая, что я только ноги хорошо раздвигаю, быстро расслабляются. И вы даже не представляете, сколько они могут рассказать в таком расслабленном состоянии — сольют всё и даже не заметят. Ну да, я же кукла — чего я там понимаю и что я запомню?

А я зараза такая — всё помню. Абсолютно всё. Мне даже диктофон не нужен.

Фамилии, суммы, даты, кто с кем и через кого. Кто кому должен и кто кого боится. Всё это лежит у меня в голове аккуратно, как в картотеке, и ничего оттуда не пропадает. Иногда я думаю, что это единственное, что во мне по-настоящему уникально. Остальное — навыки, их можно натренировать.

Ох, ну не могу я потерять ночь воскресенья — намечается ещё одна вечеринка, совсем закрытая. Точно время не потеряю.

Делаю из себя элегантную секси — и вперёд. Как я выгляжу? Хорошо выгляжу, и бабла в это «хорошо» вкладываю много. Но это не филлеры и не ботокс, товарищи — я молодая женщина, даже девушка. Мне этого дерьма пока не надо.

Час двадцать перед зеркалом. Платье, которое стоит как чья-то машина, но выглядит просто чёрным. Волосы — мокрая укладка, как будто «я так проснулась». Духи — те самые, стойкие. Из украшений одна вещь, но такая, что понимающий человек всё про меня поймёт, а непонимающий не заметит вообще.

Вечеринка была в особняке за городом. Гардероб, охрана с планшетом, шампанское на входе, живой рояль в углу и человек сорок, из которых половина решает в стране примерно всё.

Ого... Лилия Петровна собственной персоной.

Кто такая Лилия Петровна? Ой май год — это жена одного весьма часто шляющегося олигарха, ну или — как их там — очень богатого человека. Но она не просто жена — он её слушает по многим вопросам. Я это точно знаю. Мы к его активам давно подбирались, но я его для профилактики пару раз послала — чтобы не расслаблялся. Суммы каждый раз увеличивались.

Но я — типа неприступная. И вот эта яркая, красиво прокрашенная блондинка как-то подозрительно ведёт меня куда-то за отдельный столик.

Ведёт уверенно, за локоть, как ведут в своём доме. Здесь всё её. И она это знает.

Ой. А что? Я же вроде с ним не спала — волосы мои должны остаться в целости.

Что-то? А... мне же намекали, что они последнее время устраивают тройнячки с девочками. Ну типа — изменяет, но под присмотром. При жене всё. Без баловства. А то ишь ты.

И вот она мне так вот приватненько намекает, что было бы хорошо...

Мы сели в углу, за колонной, где свет не достаёт. Она поставила бокал, повернулась вполоборота и сложила руки на коленях. Осанка идеальная. Такую ставят годами.

— Александра, — это она ко мне так помпезно, — я понимаю, что моё предложение может показаться слишком неприличным, но мой муж уже давно хотел бы с вами... скажем так, оказаться наедине.

Ну я-то в курсе. Можно без прелюдий?

— Лилия Петровна, а можно осведомиться — вам это зачем?

Вот тут она первый раз посмотрела мне в глаза по-настоящему.

— Если кратко — мой муж встречается с девушками в моём присутствии, — блин, только бы не расплыться в чеширскую улыбку. Ну нельзя же так сразу соглашаться.

— То есть втроём? — чётко формулирую уже идею, видимо, сегодняшней ночи.

— А я вижу, вы девушка опытная... — она немного удивлена. Ну я же его дважды отшила.

— То есть мы будем втроём? — я слегка наклоняюсь к ней. Зараза — всё круто, и парфюм подобран идеально. Лёгкий, чуть цветочный, с древесной подложкой — такой носят женщины, которые точно знают себе цену.

И руки ухоженные, но не молодящиеся: она их не прячет и колец не нагружает. Одно кольцо, зато такое, что за него можно купить квартиру в приличном районе. Умная женщина. Умные меня всегда немножко заводят — что поделать.

— Скажем так — я буду присутствовать, — уточняет она. Ну блин, со мной — и только присутствовать! Ох, заблуждаешься, Лилечка.

— Неожиданное предложение, — сейчас я откидываюсь назад и смотрю на неё так... что она смущается.

Секунды три. Ровно три секунды — и у неё дрогнули ресницы, и она перевела взгляд на бокал. Всё, Лилечка. Я тебя увидела. Ты, между прочим, сама себя ещё нет.

Жду — она же теперь будет озвучивать сумму. Хотя мне всё равно. Мне надо попасть к ним в дом. Конечно, я не рискну там что-то делать вот прямо сейчас — спалят тут же. Но там будет видно, как всё пойдёт.

Мне нужны три вещи: планировка, расположение камер и понимание, где стоит его рабочая машина. Всё остальное — вопрос второго или третьего визита.

Ну всё — договорились. Я приеду на своей уже к ним. Она была удивлена, что я на машине. В таких местах порой надираются до серьёзно невменяемого состояния. Но я не очень-то это люблю. Трезвая вечно.

Трезвость, товарищи, вообще моё главное конкурентное преимущество. Все вокруг плывут, а ты сидишь с бокалом, в котором с восьми вечера одно и то же, и запоминаешь.

Ничего так домишко у них. Подходящий.

Три этажа, светлый камень, подсветка по периметру, газон подстрижен так, будто его расчёсывают. Ворота с камерой, вторая камера над крыльцом, третья — я специально глянула, поправляя волосы, — под козырьком у гаража на четыре машины. Внутри мрамор, лестница полукругом, картины, которые покупали не глазами, а через консультанта.

Охраны немало — следят. Так просто по дому не пошляешься.

Один в холле, один у монитора в комнатке под лестницей, и ещё кто-то ходит снаружи — я слышала шаги по гравию.

Ой, блин, Лилечка... Было весело. Дошло до того, что он у нас изображал собачку — мы его гладили и всё такое прочее... Ой, блин, разошлась я что-то.

Лилечка, конечно, не ожидала таких оргазмов. И он, кстати, тоже! И ему на самом деле всё понравилось — особенно собственная жена.

Вот это, между прочим, был мой основной фокус за вечер. Я весь этот цирк развернула так, чтобы главным событием ночи для него оказалась не я, а она. Своя. Домашняя. Которую он двадцать лет как перестал разглядывать.

Глава 6.

Как приятно, когда человеку нравится его жена! А чего тогда шляется? Ну типа — все шляются. А я что — рыжий? Вот же стадные животные эти мужики.

Ну да... Мне кое-что надо доделать, а потом я научу, как ему мозги вправить.

Вообще потом всем стало как-то неловко. Вот эта неловкость через час после — она у людей всегда одинаковая, хоть в общаге, хоть в особняке за два миллиарда. Все вдруг начинают очень вежливо разговаривать и старательно смотреть друг другу в переносицу.

Мне кстати предложили остаться на завтрак — чем я и воспользовалась. Лилечка провела со мной обстоятельную беседу, которая почему-то нечаянно затянулась — ну да ладно — на тему строжайшей конфиденциальности. За чашкой кофе, в просторной кухне с высокими потолками и тихим гудением холодильника.

Кухня, кстати, была из тех, где не готовят. Идеальная, пустая, остров посередине, ни одной крошки. Утренний свет ложился на камень столешницы длинной полосой, где-то в глубине дома пылесосила домработница, и Лилечка сидела напротив меня в шёлковом халате и без макияжа.

Без макияжа она мне понравилась даже больше. И вот это, товарищи, был первый звоночек, что я тут немножко не только по работе.

Ну да, я не по этому вопросу. Хотя почему нет? Шантаж тоже бывает используем. Просто это экстренный метод. А вообще идея — чтобы никто ни о чём не догадался.

Заодно я, пока шла в уборную, сделала маленький крюк. Восемнадцать шагов направо, дверь, ещё дверь. Кабинет. Дверь закрыта, но не заперта — я аккуратно проверила ручку и не стала входить. Просто отметила. Как отмечают запасной выход в незнакомом здании: не потому что горит, а потому что когда-нибудь загорится.

Как хорошо, когда понедельник можно провести, просто слоняясь по квартире. У меня дела есть всегда, но нынче почти всё онлайн, да и дела мои они всё чаще в компе. Информацию пособирать, вытащить то, что другие не могут. И программки соответствующие имеются. На хакера я не тяну, но кое-что умею.

Дождь идёт с утра, окно в разводах, чайник кипел уже три раза, а я так и хожу по квартире в носках и в футболке. Это, если хотите знать, лучшие часы в моей жизни. Никого нет. Ничего не надо изображать. Лицо своё.

Позвонила Танюше — убедиться, что с Артёмом всё ок. Всё, конечно, было ок. Он уж не стал упускать свой шанс. Она, конечно, смущалась — ах, ну как же, в первый день — но видно он её приятно удивил. Не то что эта эгоистичная свинья.

Голос у неё был другой. Вот честно — другой. Такой, знаете, с воздухом внутри.

Подробности она мне рассказывать не стала — типа стесняется. Ну ладно — потом спрошу. Что мне те подробности? Чего я там могу не знать, спрашивается.

Дело было к вечеру, делать было нечего. За окном рано стемнело, дождь перешёл в морось, по стеклу поползли фонари.

А чего мне переживать — телек всегда со мной, да и ноут — главное развлечение. Дела всегда найдутся.

Что-то я вспомнила про одного хорошего знакомого — мальчик-зайчик. Балую я его иногда сексом со мной великолепной — просто мальчик хоть вроде и простой, но постоянно ошивается в мажорских тусовках, и мажорчики его прямо как родного любят. Он им девок разводит на раз, если надо. А мне он зачем? Ну как же — вся самая свежая информация о самой что ни на есть золотой молодёжи!

Это вам не хухры-мухры — это из первых рук, в подробностях, и если бы я была журналистом — то, что ни разговор с моим зайчиком, так прямо бомба! Чудят, знаете ли, мажорчики, неплохо. В общем и целом, мне лично никакого интереса, но собираю — может и пригодится. Папашку кого прижать. Чтоб не сильно там пиликал. Или подписал что надо. Разные могут быть варианты.

Что-то я про него вспомнила — а что? Вроде недавно общались, я как-то не совсем в силах переваривать такое количество хрени так часто.

И вот тут, товарищи, надо сказать одну вещь честно. Я тогда ещё не знала, что это такое — эта моя манера ни с того ни с сего вспомнить про человека. Я думала, случайность. Настроение. Скука.

Это была не скука.

Ну ладно — вспомнила, из головы не выходит, звякну, спрошу, как чувствует себя мой зайчик — не захворал ли.

— Зая, ты как? — это я с ним так общаюсь. Не поймите превратно — он не по той части.

— Саш, Саша, — голос дрожит, пиздец — что случилось?

Он даже имя выговорить нормально не может. Два раза подряд — как будто цепляется.

— Зая, что случилось? — направляю разговор в более осмысленное русло.

— Саш, пиздец полный, понимаешь, пиздец, — зая мой в нешуточной истерике.

Слышу, что он на улице. Ветер в микрофон, машины. И зубы стучат — вот эта дробь ни с чем не путается.

— Зай, успокойся, водички попей, я сейчас приеду, — предлагаю я. Не могу же не выяснить, в чём дело.

Начинаю одеваться, но не отключаюсь. Джинсы, свитер, кроссовки, ключи. Всё это на ходу, зажав телефон плечом, и внутри уже включился тот самый холодный тумблер, после которого руки перестают дрожать у меня и начинают у всех остальных.

— Что случилось, расскажи мне, — тихонечко говорю, чтобы не спугнуть.

— Они её бросили, понимаешь, в лесу бросили, — рыдает.

Пиздец.

Сентябрь. Ночь. Ну вроде не так холодно, но все равно …

Задаю логичный вопрос:

— Какое шоссе, какой километр? И кого? — одеваюсь уже ускоренно и вылетаю из квартиры. Макияж? Да хер с ним.

— Надю! — рыдает опять. Ну пардон — всех девушек, что они там трахают, я уж не упомню.

— У Надюши фамилия имеется? — ласково так спрашиваю.

Ласково — это тоже техника. На истеричного человека нельзя орать. На истеричного человека надо говорить голосом, которым разговаривают с испуганной собакой.

— Ивина, Ивина, однокурсница моя, — опять рыдает.

— Зая, сосредоточься, какое шоссе? Где вы были? — подвожу хоть к какой-то отправной точке.

— Ну на даче у Димона, как обычно, — о, да, знаем мы этого заядлого любителя менять девушек и предоставлять свою дачку под всякие оргии. Домишко там нехилый такой.

Так, поняла — Каширка.

Лифт. Парковка. Машина. Двигатель. Дворники.

— Зай, вы в сторону Москвы или наоборот поехали? — ну как-то надо выяснять, куда наряд посылать.

— Наоборот, — рыдает, не успокаивается.

— Какой километр?

— Я не помню! — кричит.

А я уже в машине и еду на Каширку. Правда не знаю — буду ли я там первой или всё-таки ребята успеют.

Вылетаю на трассу. Фуры, брызги из-под колёс, мокрый асфальт в оранжевых полосах от фонарей. Стрелка ползёт вправо и не собирается останавливаться.

— Кто ещё кроме Димона был? — задаю логичный вопрос, потому что он уже сказал «они», а не «мы».

Глава 7.

— Да я же не знал, вернее Димон тоже не знал — мы хотели втроём, ну как обычно, всё нормально бы тогда было, — рыдает снова.

«Всё нормально бы тогда было». Запомните эту формулировку, товарищи. Мы к ней ещё вернёмся.

— Зая, давай вспоминай, какие были надписи, — толкаю его на более предметный разговор.

— На Лужники свернули, — вспомнил он.

— До Лужников доехали?

— Нет, не доехали! — так, зона поиска уже сильно сузилась.

— Как далеко от дороги? — задаю предметный вопрос.

— Недалеко, совсем недалеко — она может даже выйдет на дорогу сама, но она же под таблетками! — заю, кстати, зовут Лёша.

Под таблетками. В лесу. Почти ночь.

Я прибавила ещё.

— Под какими таблетками? — уточняю.

— Я не знаю, эти мудаки принесли с собой. Мы должны были быть с Димоном только — Вадик этот позвонил, что им делать нечего, а Димон похвастался, что у нас тут новенькая, классненькая.

Похвастался. Человеком. Как машиной.

— И с кем Вадик приехал? — надо же уточнить всех фигурантов дела.

— Ну с этим своим, вечно он с ним — с Гошей, мать его, сука ебнутая, — так красноречиво Лёшенька охарактеризовал своих теперешних подельников.

— То есть Гоша ударил Надю? — решила перейти к подробностям телесных повреждений.

— Нет, не ударил, хуже, — блять, блять — зая бился в истерике.

Хуже. Он сказал «хуже».

У меня внутри что-то очень медленно и очень спокойно село на низкий старт.

— Так, по голове кто-то ударял? — уточняю. Надо понимать, какие есть повреждения. Ну кроме износа. Делаю над собой гигантские усилия, чтобы не наорать на него — испугается, отключится, а мы ещё не всё выяснили.

— Да нет! Они её на кровать сразу отнесли, у Димона же кровать зачётная, там мягкое всё.

Мягкое всё. Спасибо, зая. Очень утешительная деталь.

— Блять, ну на нас с Димоном я бы её точно уломал. Всё бы нормально было. А четверо — ну перебор, ну блять, Саш, перебор, — это он мне пытается объяснить?!

Вот здесь я на секунду закрыла глаза. На скорости сто сорок. Одну секунду.

— Она сопротивлялась? — на всякий случай уточняю.

— Ну конечно, блять, она же испугалась — они уже накачанные чем-то приехали и стали ей сразу всякую херню говорить, прям сразу, как они её отымеют! Ну суки конченные! Всё испортили! — вот ведь как — испортили им всё.

Испортили. Вечер испортили. Настроение.

Всех фигурантов дела я отлично знала — с заей давно общаюсь. Но на душе светло от этого не становилось. Папочка одного круче другого. Пиздец называется.

— Что Гоша сделал? — стало понятно, что именно он что-то и сделал такое, что привело к тому, что они решили оставить её одну в лесу.

— Сука, он стал ей бутылку вставлять — говорил, мол, мечта у него такая была, ничего страшного, если она дёргаться не будет! — опять рыдает.

— И далеко вставил? — пытаюсь понять, насколько всё плохо.

— Да не далеко, не в этом дело — она треснула, горлышко там осталось! — вот это уже конкретный пиздец.

— И как она треснула? — ну знаете, на самом деле это не так уж и легко бутылку голыми руками сломать.

— Да я пытался их оттащить, а он как-то упал прямо на неё — он же, сука, обдолбанный, — объяснил мне Лёшенька.

Ебать. Спокойно.

Спокойно, Саша. Руки на руле, дыхание ровное. Сейчас ты не имеешь права ни на одну лишнюю эмоцию, потому что от твоей головы зависит, доживёт ли до утра человек, которого ты в глаза не видела.

— Крови много было?

— Она испугалась, они ей сказали не двигаться, стали таблетки совать, чтобы она ничего не чувствовала, — продолжил свой рассказ зая.

— А мы вытащить не можем! — опять рыдает.

— Кровь была? — опять возвращаю его к фактам.

— Потом была, немного — она от таблеток отключилась.

Вот чудеса. Как-то хоть это и сказать язык не поворачивается, но удачно он эту бутылку сломал, что ли?

Если бы она дёргалась — было бы кровотечение, которого в лесу не остановишь. А она не дёргалась, потому что была без сознания. Логика мироздания, товарищи. Иногда она такая, что лучше в неё не вглядываться.

— А почему было не отвезти её в больницу? — уточняю. Ну так — чисто для интереса.

— Как — они испугались, что их привлекут! — «разъяснял» мне ситуацию Лёшенька.

— Ладно, зай, повиси, не отключайся. У меня другая линия.

Надо подумать, кому позвонить. Точно — Сане. Ну да, тёзка. Оперативник. Держим крестик, чтобы поднял трубочку.

Гудок. Второй. Третий. Мимо проносится фура, машину ощутимо ведёт волной воздуха.

Ура — поднял!

— Сань, такое дело: мажорчики девочку изнасиловали, в лесу бросили, по Каширке, не доезжая Лужников, накачали таблетками, у неё часть бутылки внутри, — сразу вывалила на него всё.

— Суки. Кто? — сразу отреагировал.

Вот за это я его и ценю. Ни «откуда ты знаешь», ни «а ты уверена», ни «а тебе это зачем». Первый вопрос по существу.

— Сань, оно тебе не надо — погоны дороже. Ты там скорую организуй и найдите её, я еду, но я далеко ещё, — дала я ценные указания, которые он и без меня мог бы выполнить.

— Откуда информация? — Саня всегда только конкретные вопросы задаёт.

— Тебе оно тоже не надо — говорю же, там папочки чересчур крутые, кинутся отмазывать, ещё виноватым будешь, — объяснила я ситуацию.

— Так может она и заяву напишет, — бодро ответил Саня.

Бодро, товарищи. Он это сказал бодро. Восемь лет в органах — и всё ещё бодро.

— Да лучше пусть не пишет — я сама с ними разберусь. Пошли наряд, а то ещё от таблеточек этих уснёт слишком глубоко, — насколько я поняла, это и была основная опасность.

— Саш, если напишет — я приму, — жёстко ответил Саня.

— Сань, ну что я тебе объяснять буду — как примешь, так и закроешь. Что, не знаешь, как оно бывает? Поэтому я и еду, — объяснила я. Отлично знала я все такие истории. Ещё её виноватой сделают.

Я их штук пять таких видела вблизи. Ни одна не дошла до суда. Зато у двух девочек потом были очень интересные диагнозы, а у одной — очень интересные похороны, на которых все говорили про «трудный характер».

— Ладно, Саш, отключаюсь — всё сделаю сейчас, — уже чуть мягче сказал Саня.

Я переключилась обратно на заю.

— Зай, слушай, я лучше к Наде твоей подъеду — так лучше будет, — стала объяснять ему.

— Саш, Саша, ты её отвезёшь в больницу? Да? — с надеждой в голосе стал просить он. Зая понятия не имел про мои знакомства в правоохранительных органах.

— Ну конечно, зай, всё хорошо будет, — заверила его я. С чего я взяла? Да ни с чего — просто сказала.

Люди в панике держатся за интонацию, а не за смысл. Скажи уверенно любую ерунду — и человек выдохнет. Проверено сотню раз.

Глава 8.

Блин, какие же пробки — хер я быстрее Сани приеду.

Впереди стоп-сигналы до горизонта, красная река в три полосы, и всё это не движется вообще. Дождь усилился, дворники на полную. Я барабаню пальцами по рулю и считаю до десяти. Потом ещё раз до десяти.

Только бы передоза не было.

Уже через сорок минут перезвонил Саня:

— Всё, нашли девчонку. Как зовут — знаешь? Она в таком полусознании, но ничего не соображает пока, — объяснил он.

Выдохнула. Вот прямо физически — как будто кто-то разжал кулак у меня под рёбрами.

— Надежда Ивина, студентка четвёртого курса филологического факультета МГУ, — я же знала, где зая учится. На филолога — язык у него феноменально подвешен.

— Вытащили? — задала я неудобный вопрос.

— Я сказал всё — повезли, сделают, — понизив тон, сказал Саня. Да, ничего приятного.

— В какую повезли?

— В 85-ю, — коротко ответил Саня.

— Ну тогда я туда, — сказала я.

— Ну там увидимся, — как-то неоднозначно говорит.

— Сань, я ж тебе сказала — не лезь лучше, потяни время, — опять напомнила я ему про серьёзность папочек сих деточек.

— Увидимся, — и положил трубку.

Блин, может, не надо было его впутывать. Принципиальный же блять. А так получается — я его подставила. Но не было ближе никого. Да и что — у меня в каждом отделении оперативники знакомые, что ли? А я боялась, что не успею — мало ли чем они её накачали, мало ли что он мне ещё не сказал.

Ох, думай, Саша, думай — чтобы и волки сыты, и овцы целы.

Волки в данном случае — это Саня с его погонами и его принципами. Овца — девочка, которую я пока даже не видела. А между ними — двое папочек, каждый из которых умеет решать вопросы так, что потом никто и не вспомнит, что был какой-то вопрос.

Ну ладно — начнём с разговора с Надюшей. От этого и будем плясать. А кто сказал, что Саня первым до неё не доберётся? Надо поддать газку.

Моя неприлично красная бэшка паркуется у отделения скорой — капот поблёскивает под фонарями стоянки, привлекая внимание даже в столь поздний час. Она у меня для более практичных задач, нежели Ауди ТТ. Хотя такие часы — возможно самые напряжённые в скорой помощи.

Двор приёмного покоя в час ночи — отдельный жанр. Мокрый асфальт, две скорые с открытыми дверями, синие отсветы на стенах, курит санитар под козырьком, где-то в глубине кто-то громко и монотонно матерится. И этот больничный воздух — смесь дезинфекции, мокрой одежды и чужой беды.

Залетаю ненакрашенная — так даже лучше. А то ещё обозлятся на слишком привлекательный вид.

— Подругу мою, Надю Ивину, привезли? — тут же спрашиваю, чтобы сбить с толку и побыстрее до неё добраться. Ну как бы не родственник — и что?

— Осматривают, но вроде ничего — в себя уже стала приходить, — сразу как-то так «отчитались» мне в приёмной.

Если честно — у меня ещё есть кое-какие техники, чтобы люди не оказывали сопротивления. Ничего волшебного, если что. Взгляд, темп речи, дыхание в такт собеседнику и одна очень простая вещь: ты просто ведёшь себя так, как будто по-другому и быть не может. Люди в девяноста случаях из ста подстраиваются.