С надеждой на смерть

Cara Hunter

HOPE TO DIE (DI Adam Fawley series #6)

© Shinleopard Ltd, 2022. This edition is published

by arrangement Johnson & Alcock Ltd.

and The Van Lear Agency

© Бушуев А. В., Бушуева Т. С., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Просто идеальная ночь. Безоблачная и почти безлунная. Хотя с ясным небом приходит холод. По радио сказали, что сегодня ночью могут быть заморозки. Но он уже делал это раньше и потому готов к холоду. Лямка рюкзака впивается в плечо. Он поднимает ее чуть выше и шагает дальше. Несмотря на темноту, его шаг тверд и решителен: он знает, куда идет. Пару дней назад он провел полную разведку. И все же ночью особенно не разгонишься, тем более с полным комплектом. Но он сделал скидку на это. Да и в любом случае в этой игре главное – терпение. Чтобы быть в нужное время в нужном месте и в нужных условиях.

Тропа теперь вьется через лес. Он чувствует, как проминается земля, как пружинит, словно матрас, под его ногами; многочисленные слои опавших листьев превратились в губку. Невидимые в зарослях над головой, перекликаются совы, в подлеске шуршат мелкие зверюшки. Но громче любого из этих звуков стук его сердца. Выйдя наконец из леса, он останавливается на гребне холма и глубоко вдыхает холодный сырой воздух, приправленный запахом древесного дыма из дома, стоящего внизу, в долине. Вокруг на многие мили окрест ни души. Единственный признак жилья – россыпь огней на дальних холмах, словно отражение созвездий. Здесь, на открытой местности, царит оглушающая тишина. Ни дуновения ветерка, лишь дыхание земли.

Он на миг окидывает взглядом небо, затем сбрасывает с плеч рюкзак, садится с ним рядом и щелкает фонариком. Затем вытаскивает треногу и прибор ночного видения – и, чувствуя, как нарастает в груди волнение, начинает их соединять.

Адам Фаули

21 октября

21:15

– Так что ты думаешь? Я знаю, Бен слишком молод, чтобы стать крестным отцом, но если бы не он…

Я загружаю в машину последнюю грязную тарелку и выпрямляюсь. Алекс наблюдает за мной с другого конца кухни. Вид у нее слегка настороженный, хотя я не знаю почему: вряд ли она ждет, что я отвечу отказом.

– Конечно, по-моему, это отличная идея.

На холодильнике позади меня висит фотография Лили и Бена. Его маленькое личико выглядит одновременно радостным и испуганным, потому что раньше он ни разу не держал на руках ребенка и явно боится, что все делает неправильно. Именно Бен – наш одиннадцатилетний племянник – вызвал «Скорую», когда у Алекс начались преждевременные роды, а дома никого не было. Уж точно не было меня. Я вообще об этом не знал. Потому что двенадцать часов провел в камере в Ньюбери по обвинению в изнасиловании и убийстве. Я не собираюсь вдаваться во все эти подробности снова – полагаю, вы и без того в курсе[1], а если нет, то прошу прощения, но последние несколько недель я изо всех сил старался не зацикливаться на всем этом. Скажем так, я должен благодарить двух человек за то, что сейчас я здесь, загружаю мою посудомойку грязной посудой, а не выношу тюремную парашу.

Один из этих двоих моя жена; второй – Крис Гислингхэм. Гис, чье имя стоит в словаре как одно из определений слова «надежный». Гис, который пока не знает об этом, но ему нужно будет почистить свой свадебный костюм, потому что, когда через несколько недель Лили будут крестить, он будет стоять рядом с Беном как второй ее крестный отец.

Радионяня начинает потрескивать, и я слышу тихое кряхтенье и сопение пробуждающейся дочери. Она удивительно солнечный ребенок – почти никогда не плачет, даже когда нужно сменить подгузник. На ее маленьком личике появляется удивленное выражение, как будто мир должен быть устроен не так. Остальное время она лежит в своей кроватке, улыбается мне и брыкается крошечными ножками, разбивая мне сердце. У нее голубые с сиреневым глаза ее матери и мягкий пушок темно-каштановых волос, как и у ее матери. И хотя я такой же предвзятый, как и любой новоявленный папаша, когда люди говорят нам, какая она красивая, я просто думаю: «Черт, ты прав, еще какая красивая, здоровая, и, главное, она у нас есть!» Есть, несмотря ни на что, хотя после потери Джейка мы думали, что наш последний шанс упущен…

– Я подойду, – говорит Алекс. – Наверное, она просто голодна.

Что в переводе с ее материнского языка означает «от тебя в любом случае мало пользы». Она нежно касается моей руки, проходя мимо, и я улавливаю ее запах. Шампунь, и детское молоко, и сливочный аромат ее кожи. В последние месяцы беременности Алекс выглядела затравленной, как будто запертой в клетку, как будто находящейся на грани ужаса. Но в тот последний день, день, когда родилась Лили, что-то изменилось. Она заново нашла себя. Возможно, это были гормоны, возможно, адреналин, кто знает… Алекс так и не смогла это объяснить. Но именно прежняя Алекс додумалась, откуда исходили улики, подставлявшие меня, и, даже когда ее сажали в машину «Скорой помощи», она постаралась, чтобы ее сообщение дошло до Гиса. Прежняя Алекс, которую я всегда любил, прежняя Алекс, которая смеялась, была спонтанной, умела постоять за себя и перехитрить всех, кого я знаю, включая и меня самого. Я понял это лишь много, много позже, но дочь была не единственным подарком, который я получил в тот день. Я также вернул свою жену.

Расшифровка звонка на 999

21.10.2018, 21:52:08

Оператор 1: Единая экстренная служба; с кем вас соединить?

Звонящий: С полицией, пожалуйста.

Оператор 1: Соединяю. [Мелодия]

Оператор 2: Говорите, я слушаю.

Звонящий: Я в Уитэме [НЕРАЗБОРЧИВО, 00.09] Тут, возможно, случилась беда.

Оператор 2: Извините, я не расслышала… Вы можете повторить?

Звонящий: В большом доме на Оук-лейн [НЕРАЗБОРЧИВО, 00.12] Я что-то слышал.

Оператор 2: Вы на Оук-лейн, в Уитэме?

Звонящий: Не совсем; дело в том, что [НЕРАЗБОРЧИВО, 00.15] Определенно было на него похоже.

Оператор 2: Вас плохо слышно, сэр…

Звонящий: Мой телефон вот-вот разрядится [НЕРАЗБОРЧИВО, 00.17]

Оператор 2: Вы хотите, чтобы полиция приехала на Оук-лейн, в Уитэм?

Звонящий: Да, да… [Гудок]

Оператор 2: Алло? Алло…

– Если верить «Гуглу», это то самое место.

Констебль Паттергил нажимает на кнопку «ручника», и они вдвоем смотрят из окна. Дом, может быть, и со словом «мэнор»[2] в названии, но на самом деле это просто ферма, пусть даже и довольно большая – подъездная дорожка из гравия, ворота с пятью запорами и старый, заляпанный грязью внедорожник, припаркованный возле открытого сарая. Дом выглядит тихим, уединенным и немного запущенным, как это часто бывает с домами старой аристократии. На что он уж точно не похож, так это на место, где случаются нехорошие вещи.

– Что там сказали в диспетчерской?

Паттергил строит гримасу:

– Немного, сержант. Связь была плохой, и они не расслышали половину того, что он говорил. Когда же попытались перезвонить, их звонок переключился на голосовую почту.

– А кто здесь живет, мы знаем?

– Супружеская чета по фамилии Суонн. Пенсионеры. Но они тоже не берут трубку. Хотя, по идее, должны были ожидать нас – дежурная часть оставила сообщение.

Сержант Барнетсон тяжело вздыхает и тянется на заднее сиденье за фуражкой.

– Понятно, – говорит он, берясь за дверную ручку. – Ну что ж, тогда вперед.

Пыхтя на холодном воздухе облачками белого пара, они идут по подъездной дорожке, под их ногами хрустит гравий. Они буквально чувствуют, как падает температура; к утру на этом внедорожнике будет лед.

У парадной двери кованый каретный фонарь и дверной звонок «под старину», за который нужно дергать, как за цепочку в туалете. Барнетсон морщится. Наверняка будут гребаные бляхи с конской сбруи[3].

Они слышат где-то в глубине дома звяканье колокольчика, но, несмотря на свет в одном из окон наверху, в доме нет признаков жизни. Паттергил топает ногами, чтобы согреться. Барнетсон снова звонит. Ждет. И снова ничего. Он отходит на пару шагов назад и смотрит вверх на второй этаж, затем жестом подзывает Паттергила:

– Можешь взглянуть, что там сзади? Я подожду здесь.

Здесь так тихо, что он слышит шаги Паттергила, идущего вдоль всей стены дома. Приглушенный стук. «Эй, тут есть кто-нибудь?» Молчание. А потом внезапно слышится топот бегущих ног. Паттергил появляется из-за угла и резко тормозит на россыпи гравия.

– Мне кажется, там кто-то есть, сержант… На полу… Слишком темно, чтобы что-то разглядеть, но сдается мне, что это раненый…

Барнетсон подходит к двери, но, как только он тянется, чтобы постучать, раздается лязг отодвигаемых засовов, и дверь распахивается. Мужчине на крыльце хорошо за шестьдесят, а может, и все семьдесят. Он немного сутулый, с угловатым и костлявым лицом. На нем поношенный кардиган; такой прослужит лет тридцать, если носить его бережно, как, очевидно, он и делал. Он также не похож на человека, с которым может случиться что-то плохое. Более того, как уже заключает Барнетсон, Паттергил наверняка ошибся: ни один человек из тех, у кого на кухне лежит пострадавший, не может быть настолько внешне спокоен, как этот.

– Да?

Гласные в его выговоре, похоже, такие же куцые, как его изгородь.

– Мистер Суонн, не так ли?

Мужчина хмурится:

– Да?

– Сержант Барнетсон, констебль Паттергил, полиция долины Темзы. Нам позвонил представитель общественности. Он подумал, что вам может понадобиться помощь.

На лице мужчины что-то мелькает. Раздражение? Удивление? Он спешит отвести взгляд. Барнетсон замечает, что он не спрашивает их, что сказал звонивший или с чего они взяли, что тут что-то не так.

– Я думаю, – тяжело произносит он, – вам лучше зайти.

Он направляется в дом, и двое полицейских переглядываются. Что-то случилось, но явно ничего серьезного, и уж точно не труп. Но что тогда? Кража со взломом? Какая-то мелкая бытовая ссора?

Холл вымощен каменной плиткой. Подставка для резиновых сапог, вешалка с вощеными куртками и твидовыми кепками, на стене ряд заплесневелых акварелей, по большей части висящих вкривь и вкось. Где-то наверху кто-то запускает слив унитаза. Барнетсон оглядывается на Паттергила. Тот пожимает плечами и делает мысленную пометку предложить коллеге на обратном пути заехать на чай в гараж на объездной дороге: внутри ненамного теплее, чем снаружи.

– Это здесь, – говорит Суонн, указывая вперед. Они сворачивают за ним за угол. Две ступеньки вниз, и они входят в кухню.

Через тридцать секунд Паттергил, спотыкаясь, вываливается из задней двери и извергает остатки своего обеда на мощенную плиткой дорожку.

– Значит, по их мнению, все прошло хорошо?

Эверетт пытается перехватить взгляд Сомер, но та разглядывает свои руки.

Палата вокруг них полна больничного фонового шума. Бодрые голоса медсестер, грохот тележек, езда шторных колесиков по металлическим карнизам.

– Эрика?

Сомер поднимает голову и тяжело вздыхает:

– Насколько мне известно.

– Но они обнаружили ее очень даже рано, верно? Так они сказали… До того, как…

Сомер сообщили, что у нее злокачественная опухоль на одном из яичников. Она не отвечает на вопрос Эв, и все остальные вопросы повисают в воздухе, так и не будучи озвучены.

Сомер начинает рассеянно крутить пластмассовый браслет на запястье. Она пытается сдержать слезы, и ее губы дрожат.

Эв тянется к ее руке.

– А как насчет родителей? Они были у тебя?

Сомер закусывает губу и качает головой:

– Я не могу смотреть им в лицо. Мне и без того так…

Предложение обрывается. Эв так и подозревала. И она поняла: последнее, что сейчас нужно Сомер, – это поток родительского сочувствия, пусть даже и искреннего. Но у Эрики Сомер еще есть сестра и бойфренд. Где они?

Сомер поднимает глаза и как будто читает ее мысли:

– Кэт в Вашингтоне.

Воцаряется молчание. Молчание, наполненное Джайлсом.

Джайлсом, который любит Сомер. Джайлсом, который по какой-то причине испарился еще до того, как ей поставили диагноз. Эв этого не понимает. Не понимала тогда, не понимает и сейчас.

Она вздыхает:

– Прости, но я должна спросить. Почему ты не позвонишь Джайлсу? Он ведь даже не знает, что ты здесь, не так ли?

По щекам Сомер текут слезы, но она даже не пытается их смахнуть.

Эв неприятно даже думать о нем, но дела у Сомер гораздо хуже. И суть не только в этом – на работе назревает дисциплинарный процесс. Пока что он приостановлен, но это не значит, что его не возобновят. Впрочем, Джайлс все равно заслуживает толики жалости: бедняга, наверное, недоумевает, что же он сделал не так.

Она набирается смелости и уже открывает рот, чтобы что-нибудь сказать. Но в этот самый момент звякает ее телефон.

Кухня наполняется людьми. Это начинает прибывать команда криминалистов во главе с Аланом Чэллоу. Последнего явно оторвали от воскресного ужина перед телеэкраном, чем он, похоже, не слишком доволен.

– Смотрел «Охотник за разумом»[4], – говорит он, хотя его никто не спрашивал. – Вот какими на самом деле должны быть последствия подобного выстрела, а не такими, как нам обычно показывают, – добавляет он, кивая на труп. – Большинству телевизионщиков просто не хватает яиц.

Нина Мукерджи смотрит с другой стороны кухонного стола, на котором она распаковывает свой набор для судебно-медицинской экспертизы.

– Ну разве можно их винить? Ты посмотри на него.

У жертвы отсутствует отнюдь не мошонка. Он лежит на спине, ноги согнуты; стена позади него в пятнах крови, осколках костей, ошметках мозгового вещества, а из-под его раскинутых рук расплывается темное пятно, словно это какой-то жуткий снежный ангел.

У входной двери слышны голоса. Барнетсон морщится.

– Следаки в штатском, – говорит он. – Прям как по звонку.

Сержант слегка раздражен тем, что вынужден передать дело службе уголовного розыска, а вот Паттергил, похоже, этому рад. Последние полчаса он провел у открытого окна, делая глубокие вдохи и давая односложные ответы.

– Что тут у нас?

Это Гарет Куинн. Стоит в дверях, заполняя собой низкий дверной проем. Барнетсон уклончиво хмыкает. Куинн не просто «следак в штатском», а следак в костюме от «Хьюго Босс». Слишком шумный. Слишком бойкий на язык. Слишком склонный срезать углы. Не говоря уж о том, что никто не имеет права смотреться щеголем в это время суток, да еще при таких обстоятельствах. Но, как хорошо известно Барнетсону, Куинну вернули сержантские нашивки всего пару недель назад. Это будет его первое убийство в качестве «перевыпущенного» сержанта, так что неудивительно, что он так бодрится. Следующий за ним по пятам констебль входит в дверь с явной опаской. Барнетсон раньше с ним не сталкивался, так что, похоже, мужик недавно переведен сюда. Возможно, это его первая работа в штатском. Зелененький, значит. Хотя, конечно, не такой зеленый, как Паттергил, которого того и гляди снова вывернет наизнанку.

– Это детектив Хансен, – сообщает Куинн всем, кому это интересно. – Замена Асанти.

Барнетсон вспоминает – об этом говорили в участке летом, когда арестовали Фаули. Что-то насчет того, что Асанти дал показания против него, а Гислингхэм после этого не захотел с ним работать. Похоже, Гис добился своего, хотя, если учесть, что Асанти перевели в отдел особо тяжких преступлений, ему вряд ли есть резон на что-то жаловаться. И, судя по тому, что видел Барнетсон, Фаули из кожи вон лез, доказывая, что сам он лично не ссорился с Асанти. Итак, сейчас у Фаули в одной команде два сержанта, что всегда проблема даже в лучшие времена, не говоря уже о том, что один из них – Гарет Куинн, которому есть что доказывать.

Хансен оглядывает комнату, осторожно встречаясь взглядом с любым, кто осмеливается поднять глаза. Барнетсон жестом указывает на труп.

– Надеюсь, по дороге сюда никто не купил еды навынос, – сухо говорит он.

Хансен криво усмехается:

– Не додумались.

– Итак, что у нас? – спрашивает Куинн, подходя к трупу.

Чэллоу окидывает его взглядом с головы до ног.

– Как знает любой компетентный детектив, сержант Куинн, в защитной одежде нет никакого смысла, если вы не наденете капюшон.

Куинн слегка краснеет, затем проводит рукой по волосам, приглаживая их, и натягивает на голову капюшон. Барнетсон видит, как Хансен сдерживает улыбку. А он смышленый, этот парень…

– И, отвечая на ваш вопрос, у нас выстрел из пистолета в лицо с близкого расстояния. Хотя такой профи, как вы, вероятно, уже сделали вывод из довольно красноречивого отсутствия головы.

– Удостоверение личности?

– В карманах ничего нет. Ни кошелька, ни телефона. С другой стороны, можно хотя бы поставить галочку в графе «орудие убийства».

На кухонном столе лежит пистолет, старомодный, с полированной деревянной рукояткой. Но есть и кое-что еще. Мукерджи еще не приступила к нумерации вещдоков, но Куинну не нужен пластиковый номерок, чтобы знать, что это важно. Нож, все еще зажатый в мертвой руке. Нож с кровью на лезвии.

Адам Фаули

21 октября

22:51

– Старик признался сразу.

Я слышу на заднем плане голоса, и это объясняет нарочито уверенный тон Куинна. Я мог бы сам отправиться на место происшествия, но решил дать ему возможность проявить себя. Только теперь меня мучает вопрос, не допустил ли я ошибку. Начать с того, что я не могу вспомнить, когда в последний раз в Оксфорде кто-то в кого-то стрелял. Но дело не только в этом: Куинн прислал мне фотографии. Что-то тут явно не так.

Я поднимаю глаза на Алекс и смотрю на нее взглядом, который ей так хорошо знаком. Взглядом типа «от этого дерьма не отвертишься, и это на всю ночь». Но она лишь улыбается:

– Все в порядке, не волнуйся. Такая уж у тебя работа.

Такая уж у меня работа, если я собираюсь в этом году стать старшим инспектором. Мы говорили об этом время от времени, говорили целую вечность. Но потом был Джейк, а потом ребенок, и дело Гэвина Пэрри[5] вернулось и стало неотступно преследовать нас, и подходящего случая так и не возникло. До – возможно – нынешнего момента. Но это будет большая перемена. Наверное, я даже ненадолго вновь надену форму. Денег будет ненамного больше, и гораздо меньше ответственности, даже если останусь в отделе уголовного розыска. Но после двадцати лет в полиции, к тому же учитывая мой возраст, мне чертовски скоро придется решать, хочу ли я оставаться на месте, и если нет, то достаточно ли у меня амбиций – и, честно говоря, энергии, – чтобы попытаться двигаться вверх. Хотя как уже сказал мне Харрисон своим тяжеловесным тоном: «Вот вам отличный совет. Старший инспектор – это ступенька, Адам, а не место, где нужно застрять». Если я дам согласие, дослужусь до суперинтенданта. И, поверьте мне, это большое дело.

Алекс слегка касается моей руки; она читает мои мысли. Как всегда.

– Как я уже сказала, всё в порядке. Просто постарайся не разбудить меня, когда вернешься.

Я притягиваю ее к себе и целую ее волосы, чувствуя ее теплое, мягкое тело.

– Постараюсь.

– Обещания, обещания… – бормочет она, прижавшись губами к моим губам.

Эв сказали, что Гэнтри-Мэнор будет трудно найти, но это было до того, как половина отделения полиции долины Темзы приехала и припарковалась перед входом в дом. К тому времени, когда она туда добралась, дом стал освещен, как на съемочной площадке. Воздух пульсирует голубыми мигалками. У соседей будет веселый денек. Если там есть соседи.

Куинн оказывается у двери ее машины еще до того, как она успевает ее открыть.

– Добрый вечер, сержант, – с улыбкой говорит она.

Куинн прищуривается. Он почти уверен, что она прикалывается над ним – что так и есть, – но, если он хочет, чтобы весь остальной мир признал его звание, он вряд ли должен обращать внимание.

– Ты вовремя, я как раз собираюсь отвезти подозреваемого. Фаули встретит меня там.

Эв бросает взгляд туда, где двое полицейских в форме помогают высокому пожилому мужчине забраться на заднее сиденье. У него на руках пакеты, закрепленные скотчем.

– Что мы имеем?

– Выстрел со смертельным исходом.

Она кивает. Теперь понятно, зачем пакеты.

– Домовладелец утверждает, что это была самооборона. – Куинн кивком указывает на мужчину. – По его словам, убитый вломился в дом и угрожал им.

Эв хмурится:

– Но ты ему не веришь?

Куинн выгибает бровь:

– Скажем так, ему придется ответить на некоторые вопросы. Начиная с того, почему, черт возьми, они не набрали номер экстренной службы.

Сомер переворачивается и натягивает на себя одеяло. Она никогда не умела быстро засыпать, а тут еще и это… Колючая постель, не прекращающийся, слишком громкий, чтобы его игнорировать, шум и, что раздражает еще больше, гудение внутри ее головы. Вопросы, которые, как она знает, хотела задать ей Эв, – это вопросы, которые она задавала бы сама, поменяйся они местами. Потребуется ли ей химиотерапия? Дал ли рак метастазы? Сможет ли она иметь детей? Вероятно – вероятно – непонятно; такие варианты. В любом случае ничего утешительного. Перспектива химиотерапии пугает ее, а мысль о том, что в каком-то воображаемом счастливом будущем мире она могла бы родить ребенка, – просто плохая шутка.

Сомер сворачивается калачиком и отталкивает от себя боль. Реальную боль и боль Джайлса. Она ему написала, порвала письмо, потом написала снова. И даже шесть или семь версий спустя все еще не отправила это куцее, невнятное, в общем-то, послание, которое в конце концов у нее получилось. Она собиралась попросить Эв, чтобы та отправила его – она поклялась себе, что попросит, – но этого тоже не случилось. В самом конце все вышло слишком торопливо – Эв спешила вновь окунуться в свою насыщенную полицейскую жизнь. Уходя, она выглядела смущенной, как будто была чем-то встревожена. Сомер могла бы позавидовать ей. Но она не завидует. Она не знает, что тогда чувствовала, но точно знает, что это не зависть. Работа и все, что та значила раньше, теперь кажется ей чем-то очень далеким. Как будто это было сто лет назад. Давно ушедшая жизнь, в которой она была умной, амбициозной, проницательной, профессионалом до мозга костей – и, возможно, в каком-то параллельном мире таковой и остается.

Внезапно ее начинает угнетать мысль о том, что эта беззаботная, здоровая Эрика будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь, делая все то, что она хотела бы, могла бы, должна была бы сделать. Хотя у ее оцепенения есть по крайней мере одно преимущество: все еще висящая над ней дисциплинарная процедура больше не ввергает ее в панику. Дерьмо обходилось с ней как с дерьмом, и она отдавала все, что могла. Если начальство хочет ее за это уволить, то, черт возьми, она займется чем-то другим. Хотя чем, как и когда – это новые вопросы, на которые у нее нет ни сил, ни желания отвечать.

Маргарет Суонн находится в так называемой парадной гостиной в обществе женщины-полицейского в форме. Эта часть Гэнтри-Мэнор, должно быть, старше остального дома. Потолки здесь ниже, окна меньше. Тут есть камин с подогревом, задрапированное скатертью пианино, композиции из сухих цветов, слишком много мебели. Все это создает отчетливое ощущение захудалого деревенского паба, избавиться от которого не дает вереница конских блях над камином. Эв не видела таких как минимум десяток лет.

Миссис Суонн сидит в углу – крошечная худая женщина, как говорится, кожа да кости. Ее волосы неестественного оранжево-коричневого цвета, зачесанные на косой пробор, что делает ее похожей на худосочного восьмилетнего ребенка. Она обхватила себя руками, словно продрогла от холода, хотя в камине горят дрова и в комнате тепло. «Вероятно, шок», – думает Эв. Даже если она не видела тела, но иметь нечто подобное на своей кухне – сущий кошмар. Для начала им придется заменить линолеум; это пятно никогда не смоется.

– Вам что-нибудь принести? – спрашивает Эв. – Может, чаю?

Старуха фыркает и качает головой. Она не поднимает глаз. Женщина-полицейский обменивается взглядом с Эв; ее взгляд говорит: «У меня тоже ничего не вышло».

Эв подходит и садится на диван.

– Не возражаете, если я задам вам несколько вопросов, миссис Суонн? Знаю, вы пережили ужасную ночь, но для нас крайне важно как можно скорее взять показания свидетелей…