Исповедь Клэр

Начало.

Есть такое место — университет «Хиллкрест». Туда съезжаются дети обеспеченных людей со всего мира. Закрытый, привилегированный мир для подростков, которых родители с готовностью отправляют подальше от дома, чтобы спокойно продолжать свои дела, сделки и ужины без лишних забот. «Хиллкрест» удобен именно этим: он обещает безопасность, престиж и контроль.

Родители редко задают лишние вопросы. Максимум, чего они опасаются, — что их дети попробуют что-то запрещённое, перепьют на вечеринке или подерутся после полуночи. Никому из них не приходит в голову мысль, что в стенах дорогого университета их ребёнок может погибнуть. Слишком абсурдно, неправда ли?

Так же когда-то не мог подумать об этом и Геральд Ланкастер — отец Клэр Ланкастер. Девочки, имя которой знали все. При жизни — с восхищением. После — с тревогой и шёпотом.

О, Клэр. О ней говорили только хорошее. Вспоминали, какая она была яркая, талантливая, уверенная. Сколько в ней было всего и сразу. В «Хиллкресте» она стала чем-то вроде эталона — живым доказательством того, как должна выглядеть идеальная студентка. Блестящие светлые волосы, тонкое телосложение, зелёные глаза, от которых невозможно было отвести взгляд. Она казалась…безупречной что ли.

Даже после её исчезновения постеры с фотографиями притягивали взгляды. Люди останавливались, чтобы посмотреть ещё раз — на её улыбку, на ямочки на щеках, на лицо, которое невозможно было забыть.

Клэр Ланкастер любили все.

И именно это делало её исчезновение по-настоящему пугающим.

Когда-то кто-то обмолвился, что Клэр вела дневник. Кажется, это звучало в разговоре детективов — вскользь, между делом, без подробностей. Но слух подхватили быстро. И этого оказалось достаточно. Людям всегда хочется заглянуть туда, куда им не разрешали при жизни.

Некоторые, вроде Джеммы МакГинесс, ненавидели Клэр искренне и с удовольствием. Джемме хотелось доказать, что идеальная Клэр Ланкастер была фальшивкой. Что за улыбками и безупречным образом скрывалась обычная девчонка с грязными мыслями и некрасивыми поступками. Джемме казалось, что Клэр всегда играла на публику — и дневник, если он существовал, должен был это подтвердить.

Другие искали совсем не скандал. Им хотелось понять — чувствовала ли Клэр, что с ней что-то случится. Боялась ли. Сомневалась ли. А кому-то просто хотелось быть к ней ближе. Прочитать дневник означало получить иллюзию дружбы — такую, которую Клэр не успела или не захотела дать при жизни. Как будто она доверила свои секреты именно тебе. Самому верному. Самому важному.

У Клэр было больше поклонников, чем врагов. Когда она пропала, кампус будто сорвался с цепи. Все искали её. Каждый пытался найти хоть что-то — записку, след, случайное воспоминание, которое помогло бы сложить картину той ночи. Ночи, когда Клэр вышла из общежития и больше туда не вернулась.

Её лучшие подруги — Одри, Ронни и Джинни — тоже участвовали в поисках. Ронни не знала того, что знали другие две. Джинни старалась не смотреть подругам в глаза, словно боялась, что взгляд выдаст больше, чем слова. А Одри наблюдала. Внимательно. Слишком внимательно. Она смотрела на Джиневру, пытаясь понять, скрывает ли та что-то. Или кого-то.

Когда поиски не дали результата, все разошлись по своим комнатам. Чтобы шептаться. Чтобы строить версии. Чтобы бояться. Никто не верил, что Клэр могла сбежать сама. Все знали — ей это было ни к чему.

У неё здесь была жизнь.

И слишком много причин остаться.

И вот, спустя чуть больше года, под одной из половиц в комнате общежития, её лучшие подруги — которых теперь оказалось четверо — нашли тот самый дневник.

Тот, о существовании которого ходили слухи. Тот, о котором шептались и который так и не появился в материалах дела.

Дневник Клэр Ланкастер.

В нём она рассказала всё.

О страхе, о слежке, о лжи, о той неделе, которая стала для неё последней.

О тех ужасах, которые она пережила за несколько дней до того, как вышла из общежития.

И правда, записанная её рукой, оказалась куда страшнее, чем кто-либо мог представить.

Я Клэр Ланкастер, и я знала, что умру двадцатого декабря 1983 года.

Не то чтобы я этого хотела — просто знала.

Эта мысль пришла ко мне тихо, и сначала я не придала ей значения. Мне часто приходили странные предчувствия, и я научилась не пугаться их. Но чем ближе становилась зима, тем яснее я понимала — всё действительно закончится. И никакая сила уже не изменит этого.

Раньше я часто повторяла фразу: мы не знаем, сколько нам отмерено.

Она казалась умной, и почти красивой. Теперь в ней не осталось ничего утешительного.

Страшным было не само знание, а его точность. Когда смотришь на календарь и понимаешь, что каждый день — последний. Каждый вечер — ещё один шаг к концу.

Я начала догадываться об этом в октябре. И всё началось с письма.

Я нашла его утром у себя под дверью в общежитии. Обычный белый конверт без подписи. Почерк был аккуратный. В письме не было прямой угрозы — только странная фраза о том, что охота уже началась, и что список скоро закончится.

И ещё одно слово, подчеркнутое два раза: следующая.

Сначала я решила, что это глупая шутка. В «Хиллкресте» любили странные розыгрыши. Но письмо почему-то не выходило у меня из головы.

Именно оно стало толчком.

Я начала вспоминать вещи, о которых раньше не думала всерьёз. Когда-то, ещё на первом курсе, я слышала разговоры о старых убийствах рядом с кампусом. Не в самом университете — в лесу, дальше за склоном, там где начинается густая чаща и где в скале есть старая пещера. Тогда это звучало как легенда для первокурсников. Кто-то говорил, что там когда-то находили тела. Кто-то — что это всего лишь выдумка студентов.

Но письмо заставило меня вернуться к этому.

Я начала искать информацию.

Сначала — осторожно. Вырезки из газет, заметки, старые университетские отчёты. Я спрашивала миссис Рэддвел, библиотекаршу, о старых архивах. Она удивилась моему интересу, но всё же разрешила посмотреть несколько коробок с документами.

Тогда всё выглядело разрозненно. Отдельные истории. Несвязанные факты.

Пока я не заметила одну деталь.

Все исчезновения девушек происходили в полнолуние.

И у всех был почти одинаковый статус в «Хиллкресте». Активные, заметные, уважаемые. Те, кого здесь называли идеальными.

Именно тогда я сложила два и два.

Но на этом я не остановилась. Мне нужно было понять, почему.

Однажды миссис Рэддвелл позволила мне пройти в закрытую секцию библиотеки. Там хранились старые университетские материалы, к которым редко кто прикасался. Полки были высокие, лампы тусклые, а воздух пах старой бумагой и пылью.

И там я впервые наткнулась на упоминание старой легенды.

Она называлась «Белая правда».

Это была странная история, почти ритуальная. В старых заметках говорилось о тайном обществе, о девушках, которых выбирали не случайно, и о лесе у пещеры, где когда-то происходили вещи, о которых университет предпочитал не говорить.

Я читала эти записи несколько часов.

И чем больше я узнавала, тем яснее становилась картина.

Когда я наконец поняла, что подхожу под описание всех предыдущих девушек, стало очевидно — следующей буду я.

Но я не подала виду.

Я продолжала жить как обычно.

Ходила на занятия. Смеялась на собраниях студенческого совета. Писала статьи в университетский журнал. Помогала готовить зимний бал.

Никто не замечал ничего странного.

И именно так я решила оставить всё до самого конца.

Я любила Хиллкрест слишком сильно, чтобы позволить страху испортить последние месяцы.

Этот университет был моим домом — и моим отражением. Он впитал в себя всё, чем я когда-то была: амбиции, уверенность, тайны, чужие взгляды, шелест шелка на лестницах, и шорох страниц в библиотеке.

По утрам туман сползал с горы Уайтфейс, заволакивая кампус как мягкое покрывало. Из окон женского общежития казалось, что всё вокруг — огромная акварель: башни растворяются в дымке, по камням стекают капли росы, а с дорожек доносится запах мокрых листьев и кофе, который разливали в маленьком киоске у центральной аллеи. Там всегда стояла очередь — студенты с книгами, синие перчатки, шапки с эмблемой «Хиллкреста».

Осень здесь была особенной. Листья на липовой аллее становились цвета меди, и каждый шаг отдавался мягким шелестом. Воздух пах мхом, бумагой и чем-то сладким, вроде пряников, которые пекли на кухне общежития. Вечерами над кампусом звенели колокола капеллы Святой Агнессы.

А зимой «Хиллкрест» будто замирал. Ночью под фонарями снег светился голубым, и шаги по тропинкам звучали так глухо, что казалось, ты идёшь внутри сна. В лесу, что начинался сразу за спорткомплексом, можно было кататься на лыжах — там тропы вели между старых сосен и забытых беседок, где в декабре оставались только следы зайцев и отпечатки ботинок. Я часто ходила туда одна. Слышала, как хрустит снег под палками, как скрипит морозное дерево, и думала, Готические корпуса с башнями и арками, капелла с витражами, где сквозь стекло падал цветной свет, — всё это казалось нереальным.

В «Хиллкресте» было слишком красиво, чтобы верить в зло. И, может быть, именно поэтому всё ужасное, что здесь происходило, воспринималось как выдумка, как страшная легенда, которой пугают здешних студентов.

Я часто сидела на подоконнике общежития, закутавшись в серый плед, и смотрела, как свет фонарей тонет в снежной дымке. Из кухни тянуло горячим шоколадом, где-то наверху играло радио, в коридоре смеялись девочки. И я думала, что, наверное, смерть здесь не выглядит страшной.

«Хиллкрест» был прекрасен — до боли, до дрожи в пальцах.

И, может быть, именно поэтому всё здесь казалось временным. Слишком красивым, чтобы быть вечным.

Я помнила тот день, когда получила вторую записку.

Это было ровно за неделю до полнолуния. Я тогда рано вернулась в общежитие — отпросилась с философии, сославшись на головокружение. В «Брайер-Холле» было тихо. Я сняла пальто, поставила чайник и заметила конверт, лежавший на моём столе. Точно такой же, что и тот, в котором пришла первая записка: белый, плотный, без подписи.

Когда я открыла конверт, мои опасения подтвердились.

Это было то ли предупреждение, то ли угроза — трудно сказать. Но я сразу поняла одно: за мной наблюдают.

С того дня я чувствовала это буквально кожей. Каждый шорох в коридоре, каждый смех за спиной, каждый взгляд, который задерживался на долю секунды дольше обычного, — всё отзывалось в теле дрожью. Иногда казалось, что меня фотографируют, что кто-то идёт следом. Я ловила своё отражение в зеркальных витринах и боялась.

Но я не позволила страху взять надо мной верх.

Я продолжала улыбаться, носить форму без единой складки, сидеть на первых рядах, отвечать на занятиях. Всё как всегда — идеальная девочка из «Хиллкреста», гордость кампуса, пример для младших.

Играть эту роль было несложно. Я и так жила двойной жизнью.

В университете я была одной — собранной, мягкой, доброжелательной, почти безупречной, а за его воротами — другой. Настоящей. Раскованной, живой, безумной.

В стране, где никто не знал, кто я, я могла быть собой — смеяться слишком громко, пить вино на крышах, танцевать под The Police до рассвета. В этих ночах было больше жизни, чем во всех утренних лекциях вместе взятых.

Я не хотела, чтобы в «Хиллкресте» узнали меня настоящую. Там мне нравилось быть идеалом. Это давало силу. И защиту, как я тогда думала. Но теперь…мне кажется это смешным. Ведь именно идеальный образ довёл меня до того, что меня пытаются убить.

Моя подруга Лора Санчес — единственная, кто понимала ту мою сторону.

Такая же безумная, как и я.

Мы даже немного походили: светлые волосы, тонкие запястья, одинаковые улыбки, будто вырезанные из журнала. Но Лора была ярче. Её голубые глаза — холодные, как лёд на озере Плэсид, — могли обжечь сильнее любого огня.

Она была моей отдушиной, моим напоминанием, что под всем этим глянцем и приличием я всё ещё жива.

Я часто думала, что Лора — мой антипод и спасение. С ней я могла позволить себе быть дерзкой, несдержанной, даже опасной. И, может быть, именно это привлекало меня в ней — смелость, которой мне самой не хватало.

В университете же у меня были другие подруги — Вероника, Одри, Джиневра. Такие разные, но по-своему близкие. С ними я играла роль идеальной Клэр Ланкастер, а с Лорой — просто была Клэр.

И, может быть, поэтому я старалась защитить их всех от того, что происходило со мной.

Я не могла позволить, чтобы кто-то пострадал из-за меня.

Если бы хоть одна из них пострадала… я бы этого не пережила.

Записки не переставали приходить.

Через неделю после второй я нашла ещё одну — аккуратно сложенную, с короткой фразой, будто вырезанной из разговора, который я не должна была услышать.

Текст намекал на то, что за мной продолжают наблюдать.

Но самое странное было в другом — почерк. Он был другим. Совсем другим.

Я заметила это ночью, лежа в кровати под одеялом, с фонариком в руке. В комнате все спали: Одри тихо посапывала, Вероника что-то бормотала во сне, а Джиневра ворочалась, пытаясь укутаться плотнее. Я достала три записки из ящика стола и разложила их на коленях. Свет фонаря дрожал, и от этого буквы будто шевелились.

Одна рука — чёткая, ровная, с длинными штрихами, будто писала женщина. Другая — неровная, угловатая, будто писал кто-то, кому было трудно удержать ручку.

Я не сомневалась — это были два разных человека.

Я провела пальцем по бумаге и ощутила, как под кожей прошёл холод.

Если раньше я думала, что за мной следит кто-то один — безумец, одержимый или просто завистник, — то теперь стало ясно: их больше. Намного больше.

И все они знали, где я живу, во сколько возвращаюсь, какие платья ношу, с кем разговариваю.

От этой мысли дыхание сбилось. Казалось, стены «Брайер-Холла» сжались ближе.

Я спрятала записки обратно в ящик, но долго не могла заснуть.

Всё внутри кричало, что я в опасности.

Но я ещё не знала, что всё гораздо хуже, чем я могла представить.

13 декабря 1983 г. Утро.

Я проснулась очень рано, ещё до того, как девочки начали шевелиться в своих кроватях. Комната утопала в бледном утреннем свете, а за окном медленно таял туман. Я подняла голову и посмотрела на маленький календарь, прикреплённый к стене у кровати. 13 декабря. Я взяла карандаш и вычеркнула эту дату. Секунда — и тонкая линия перечеркнула ещё один день моей жизни. Когда я пробежала глазами по остальным — 3, 5, 8, 10 — сердце сжалось, а зубы сами собой сомкнулись от внутреннего напряжения. Осталась ровно неделя. Ровно семь дней, прежде чем всё закончится.

Странно, но в последние дни стало легче. Галлюцинации исчезли, и голоса больше не мерещились. Я слышала их раньше — в коридорах, в аудиториях, даже в библиотеке, между страницами старых книг, — но теперь они замолкли. Совет профессора Миллера, кажется, действительно помог. Он настоял, чтобы я перестала есть еду из столовой, и я послушалась. Я начала носить с собой своё — яблоки, хлеб, иногда орехи — и уже через несколько дней будто вышла из тумана, в котором блуждала последние недели.

Вообще, мне повезло, что я нашла людей, которые понимали, через что я прохожу. Точнее — они нашли меня. Профессор Миллер был первым. Это случилось две недели назад, после лекции по метафизике. Когда студенты разошлись, он закрыл дверь и сел напротив меня. В тот момент я испугалась — не того, что он скажет, а того, что может сделать. В голове промелькнули картины: как он встаёт, достаёт нож, как на обложке какого-нибудь романа, что читала Джиневра постоянно, или просто оборачивает меня тенью и заставляет молчать навсегда. Но он не сделал ничего из этого. Он просто посмотрел на меня спокойно и сказал: «Клэр, ты должна знать правду».

И я узнала. Правда оказалась хуже любой лжи, в которую я когда-либо верила. Всё, что я любила — университет, кампус, привычные голоса и лица — оказалось насквозь гнилым. «Хиллкрест», этот храм красоты и разума, с его колоннами, библиотеками и гордой историей, стоял на костях тех, кто когда-то верил в него так же, как я. Миллер рассказал мне о культе. «Белая правда» — вот как они себя называли.

Раньше я слышала об этом — от старшекурсников, от сторожа у западного крыла, от девочек из младших курсов, которые пугали друг друга историями о маньяке в лесу. Мы смеялись, обсуждали, кто бы выжил, и я, конечно, шутила, что у меня больше всех шансов. Но это не были байки. Культ действительно существовал. Только не в чьих-то сказках — а здесь, в стенах университета, среди нас.

Их вера была искажена до безумия. Они считали, что, убивая самых талантливых, красивых и одарённых студентов, они жертвуют свет во имя величия «Хиллкреста». Что университет живёт за счёт этих жертв, впитывает их кровь, их энергию, их блеск. Чем больше невинных погибнет — тем выше слава и богатство кампуса. Миллер сказал, что это длится десятилетиями, что каждая эпоха имела свои ритуалы, свои оправдания, свои имена для одного и того же зла.

Я слушала его, и у меня холодело внутри. Хотелось смеяться, отрицать, кричать, но я знала — он не лгал. Он показал мне документы, старые газетные вырезки, отчёты, которые почему-то никогда не попадали в архив. Там были имена — девушки, исчезнувшие без следа, фотографии, статьи с одинаковыми фразами: «несчастный случай», «неосторожность», «утонула в озере». Только теперь я понимала, что никто из них не утонул, или сорвался со склона или что там ещё могло произойти. Их убили.

Из-за всех этих мыслей и новой информации мне начал сниться один и тот же сон — три ночи подряд, как по расписанию. Он был таким же отчётливым, как сама жизнь. Я стояла у пруда, того самого, где мы с девочками проводили вечера в начале июня, когда солнце садилось медленно, а воздух пах сиренью и настоявшейся водой. Тогда я выцарапала на дереве наши инициалы, уверенная, что это место — наше тайное убежище, кусочек вечности. Мне всегда казалось, что там есть что-то магическое, почти священное, будто само озеро слушает и хранит наши тайны.

Во сне всё выглядело точно так же — только тише. Воздух стоял неподвижный, как в ожидании грозы. Вода была тёмной, но не чёрной — скорее, как ртуть, где отражения двигались чуть быстрее, чем сами вещи. Я стояла на берегу, смотрела вниз и видела своё лицо. Оно улыбалось. Сначала мягко, потом губы начали дрожать, и вдруг изо рта потекла густая кровь, тянувшаяся как чернила Я пыталась закричать, но звук не выходил. Отражение продолжало улыбаться — теперь уже не моё, чужое, как будто кто-то подменил меня. И в тот момент, когда кровь дошла до моих ног, я всегда просыпалась. Вся в поту, с бешено колотящимся сердцем, не понимая — спала ли я вообще.

Поначалу я думала, что это последствия. Что галлюциногены, которыми меня кормили, всё ещё не выветрились из крови. Возможно, остаточные токсины влияли на восприятие, и мозг просто не отличал сон от яви. Но чем больше я пыталась объяснить всё логикой, тем меньше её находила. Иногда мне кажется, что логика — это просто вежливый способ назвать страх.

Теперь я уже не была уверена, где проходит граница между сном и реальностью, между мной и моим отражением. Может быть, я уже давно умерла, а всё остальное — продолжение сна. Может, «Хиллкрест» — это тоже отражение, которое улыбается, пока мы не начинаем тонуть.

Сегодня, кстати, сна не было. И я не знаю, радоваться этому или бояться ещё сильнее.

***

Мы с девочками решили сходить в лес. Точнее, это была моя идея. Мне нужно было проверить нашу «штаб-квартиру» - заброшенную мастерскую за холмом. Когда-то там проводились занятия труда для мальчиков, а теперь я знала, что именно там Миллер и остальные хранили все файлы о «Белой правде». В университете запрещено говорить об этом вслух — как выяснилось, культисты поставили прослушку почти в каждом помещении. Они слушают всё: лекции, разговоры, даже дыхание в коридорах. Иногда мне кажется, что даже стены дышат вместе с ними.

Поэтому я стала осторожнее. Я снова надела свою маску — безупречную, тихую, благоразумную Клэр Ланкастер. Девочку, которая ничего не знает, ничего не подозревает и просто пугается странных записок.

Пусть думают, что я их жертва. Пусть думают, что они управляют мной.

Мы пришли в лес, туда, где холм спускается к замёрзшему ручью. Я помню, как этот склон ещё осенью был усыпан красными листьями, а теперь — сплошной снег, хрустящий и чистый. Джинни притащила старые санки из подсобки, а Одри смеясь поклялась, что они сломаются на первом же повороте. Рони, как всегда, несла в рюкзаке термос с какао и плед, хотя никто не просил.

Я не помню, когда в последний раз смеялась так сильно. Мы катались с холма, визжали, падали, кидались снегом, и мне казалось, что весь этот холодный воздух в груди — живой. Щёки горели, пальцы замерзали, но я не чувствовала холода. Я смотрела на них — на их лица, на волосы, выбившиеся из-под шапок, на улыбки, которые ничего не скрывали, — и понимала, что это мои последние настоящие дни. Всё, что я могла сделать — впитать их в себя, запомнить, сохранить.

Они были такими настоящими, такими чистыми.

Джинни кричала от восторга, когда мы съезжали вниз, и сразу поднималась обратно, не давая отдышаться. Одри каталась осторожно, но каждый раз смеялась так заразительно, что мы не могли остановиться. А Рони постоянно падала, проклиная свой шарф, и всё равно не сдавалась. Я стояла немного выше, на самом верху холма, смотрела вниз — на них, на солнце, на снег — и чувствовала, что всё не зря.

Мне было хорошо.

Я думала, что если это и есть мои последние дни, то пусть они будут такими — простыми, шумными, с запахом какао и звоном смеха, разлетающимся по ветвям. Я стояла там, дышала полной грудью и радовалась, что у меня есть они. Мои девочки. Моя жизнь, такая, какой я всегда хотела её помнить.

Мы продержались на улице не больше часа. Снег усилился, пальцы не слушались, щеки горели от ветра. Джинни первой сдалась — у неё посинели губы, и она, смеясь, закуталась в шарф. Одри пыталась притворяться, что всё нормально, но я видела, как она дрожит. Тогда я сказала, что поблизости есть место, где можно немного согреться.

Рони сразу оживилась — достала свой плед и термос с какао, которые тащила весь день, и сказала, что теперь-то они точно пригодятся. Мы пошли по тропинке между деревьями, с санками в руках, смеясь и сбивая снег с веток. Дорога к мастерской всегда казалась длинной, но в тот день она пролетела быстро. Наверное, потому что всем было весело. Даже мне.

Мастерская стояла чуть в стороне от основного пути, между двух елей. Старое здание из серого кирпича, с узким окном под самой крышей и деревянной дверью, покосившейся от времени. Никому не было до него дела, и это устраивало меня.

Внутри пахло сыростью и пылью, но там было тихо. На полу лежали доски, несколько мольбертов стояли у стены, а посередине — камин, в котором давно никто ничего не разжигал. Я села у печки, притянула к себе рюкзак и сказала, что попробую её растопить. Девочки расселись вокруг: Рони разливала какао, Джинни укуталась в плед, а Одри что-то писала на запотевшем окне.

Я наклонилась к полу, открыла решётку и полезла рукой за печку — туда, где знала, что есть небольшая ниша между кирпичами. Миллер говорил, что это место безопасно, и там можно хранить копии документов. Бумаги были в плотном конверте, завернутом в ткань. Я достала его осторожно, стараясь не привлекать внимания. Девочки обсуждали, кто падал с санок чаще всех. Их голоса звучали так естественно, что на секунду я почти забыла, зачем пришла.