Девочка с медвежьим сердцем

Глава 1

Когда Мейкпис в третий раз с воплем проснулась от ночного кошмара, мать рассердилась.

– Я же запретила тебе видеть такие сны! – прошипела она тихо, боясь разбудить весь дом. – А если и увидишь, нечего вопить!

– Но я ничего не могла с собой поделать, – прошептала Мейкпис, напуганная яростным тоном матери.

Та взяла дочь за руки. Лицо ее при свете раннего утра казалось суровым и неулыбчивым.

– Ты не любишь свой дом. Не хочешь жить со своей матерью.

– Люблю! Люблю! – воскликнула Мейкпис, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– В таком случае ты должна научиться не видеть эти сны. Если станешь орать каждую ночь, может случиться ужасное. Нас просто выкинут из дома!

За стеной спали тетка и дядя Мейкпис, владельцы пирожковой лавки, расположенной на первом этаже дома. Тетка была крикливой и прямолинейной, а дядя вечно мрачным и всем недовольным. Угодить ему было невозможно.

С шести лет Мейкпис приходилось следить за четырьмя маленькими кузенами, которых нужно было кормить, мыть, перевязывать, если поранятся, одевать или снимать с соседских деревьев. В промежутках она выполняла самые разнообразные поручения и помогала на кухне. И все же мать и Мейкпис спали на тюфяке в продуваемой сквозняками маленькой комнате, подальше от остальных членов семейства. Казалось, они жили здесь в кредит и могли лишиться крова без всякого предупреждения.

– Всего хуже, что кто-то может послать за священником, – продолжала мать. – Или… другие могут услышать.

Мейкпис понятия не имела, кто эти «другие», но они всегда были угрозой. Десять лет жизни с матерью научили девочку одной истине: доверять, в сущности, нельзя никому.

– Я пыталась!

Ночь за ночью Мейкпис истово молилась, после чего лежала в темноте, заставляя себя не спать. Но кошмар все равно приходил за ней – полный лунного света, шепотков и неясных образов.

– Что мне делать? Я хочу это прекратить!

Мать долго молчала, а потом стиснула руку дочери.

– Позволь рассказать тебе одну историю, – начала она, как обычно, когда нужно было обсудить нечто серьезное. – Однажды маленькая девочка заблудилась в лесу и наткнулась на волка. Она бежала и бежала, пока не стерла ноги в кровь, хотя понимала, что волк преследует ее по запаху и в конце концов настигнет. И ей пришлось сделать выбор. Можно бежать, скрываться и снова бежать… или остановиться и заострить палку, чтобы защитить себя. Как по-твоему, какое решение было верным?

Мейкпис поняла, что это не просто сказка и ее ответ очень много значит.

– Разве можно сражаться с волком палкой? – с сомнением спросила она.

– Палка дает тебе шанс, – ответила мать с едва заметной грустной улыбкой. – Небольшой. Но останавливаться опасно.

Мейкпис надолго задумалась.

– Волки бегают быстрее людей, – выговорила она наконец. – Даже если девочка будет бежать без остановки, волк все равно поймает ее и съест. Ей нужна острая палка.

Мать медленно наклонила голову в знак согласия. Больше она ничего не сказала и не закончила рассказ.

Кровь у Мейкпис похолодела. Иногда мать бывала в таком настроении, когда беседы с ней таили загадки и ловушки, а всякий ответ имел последствия.

Сколько Мейкпис себя помнила, они жили в маленьком оживленном Попларе, не совсем городке, но уже и не деревне. Она не могла представить мир без проникавшей всюду вони угольного дыма и дегтя с огромных, вечно грохочущих верфей, без тополей, отбрасывавших узорчатые тени и давших название местечку[1], и без заросших густой зеленой травой болотистых пустошей, где пасся скот. Всего в нескольких милях отсюда находился Лондон, огромный, туманный, полный опасностей и искушений. В Попларе же все ей было знакомо до мелочей, так же естественно и привычно, как дыхание. И все же Мейкпис не чувствовала себя здесь своей. Мать ни разу не произнесла: «Это не наш дом». Но ее глаза говорили лучше всяких слов.

Как только они приехали в Поплар, мать сменила имя малышки дочери на Мейкпис, чтобы их легче приняли в незнакомом месте. Мейкпис не знала своего настоящего имени, и эта мысль заставляла ее чувствовать себя не совсем настоящей. Имя Мейкпис вовсе не ощущалось истинным. Скорее наводило на мысли о жертвоприношении. Оно было способом примириться с Богом и благочестивыми жителями Поплара. Извинением за ту темную дыру, на месте которой должен был находиться отец Мейкпис.

Все соседи и знакомые были людьми благочестивыми. Именно так называли себя члены общины. Но делали они это не из гордости, а чтобы обособиться от тех, кто шел по темной дороге прямо в разверстую пасть ада, поджидавшую в конце пути. Мейкпис была не единственной, носившей странное, благочестивое имя. Были и другие: Верити, Уот-год-уилл, Форсейкен, Деливиренс, Килл-Син[2] и так далее.

Раз в два дня, по вечерам, тетина комната превращалась в место религиозных собраний, на которых читали молитвы и Библию, а по воскресеньям все шли в высокую серую церковь, выстроенную из твердого известняка.

Священник был неизменно добр, когда встречался на улице, но, стоя на кафедре, поистине устрашал. Судя по восторженным лицам других прихожан, Мейкпис могла заключить, что в его душе сияло немало великих истин, а также любовь, подобная холодной белой комете. Он проповедовал стойкость перед порочными искушениями: пьянством, азартными играми, танцами, театром и праздным весельем по субботам – это все силки, расставленные дьяволом. Он рассказывал, что происходит в Лондоне и всей стране: о недавнем вероломстве при дворе, заговорах мерзких католиков. Его проповеди пугали и одновременно волновали.

Иногда, выходя из церкви, Мейкпис трепетала, представляя паству солдатами в сверкающих доспехах, выступающих против сил тьмы. Миг-другой она верила, что все они – и мать, и соседи – стали частью чего-то большего, чего-то чудесного. Но это ощущение длилось недолго. Вскоре мать и дочь снова становились одинокой армией из двух человек.

Мать никогда не произносила вслух: «Это не наши друзья», но, когда они покидали церковь, шли на рынок или останавливались поздороваться с кем-то, еще крепче сжимала руку дочери. Поэтому Мейкпис приветствовала детей полуулыбкой, точно такой, с какой мать встречала их матерей. У этих детей были отцы.

Дети, подобно маленьким священникам, взирали на родителей, следя за каждым их жестом и выражением лица в поисках знаков Божественной воли. С самого раннего детства Мейкпис знала, что им постоянно грозит опасность и другие люди в любую минуту могут наброситься на них. Поэтому она научилась находить утешение и нежность, наблюдая за бессловесными созданиями. Понимала деловитую злобу оводов, испуганный гнев собак, тяжеловесное терпение коров.

Иногда это приводило к неприятностям. Например, к разбитой губе и расквашенному носу, когда пришлось криком отгонять мальчишек, швырявшихся камнями в птичье гнездо. Для Мейкпис вполне естественным было резать птиц на обед или красть у них яйца на завтрак, но бессмысленная, глупая жестокость пробуждала ярость, которую она так и не смогла внятно объяснить.

Мальчишки сначала ошеломленно уставились на нее, но, опомнившись, забросали камнями. Чему тут удивляться? Жестокость была обычным явлением. Такой же частью их жизни, как цветы и дождь. Они привыкли к палке учителя начальной школы, визгу свиней в загонах мясников и крови, пропитавшей опилки арен для петушиных боев. Уничтожение крохотных, едва оперившихся жизней приносило им привычную радость, как прыжки в лужах.

Если часто высовываешься, будешь ходить с разбитым носом. Хочешь выжить – нельзя выделяться. Нужно оставаться незаметным. Но матери и Мейкпис это не очень удавалось.

На следующую ночь после рассказа о волке мать без всяких объяснений повела Мейкпис на старое кладбище.

Ночью церковь казалась в сто раз больше. Колокольня выглядела неумолимым прямоугольником абсолютного мрака. Трава под ногами росла пучками и казалась серой в свете звезд. В углу кладбища стояла маленькая кирпичная, давно заброшенная часовня. Мать отвела Мейкпис туда и бросила в темный угол охапку одеял.

– Может, вернемся домой?

По коже Мейкпис полз озноб. Что-то было совсем рядом. Какие-то существа сгрудились вокруг нее. Она ощущала тошнотворную щекотку их близости, словно от паучьих ножек, пробравшихся в мозг.

– Нет, – ответила мать.

– Но здесь какие-то существа! – ахнула Мейкпис, борясь с надвигавшейся паникой. – Я чувствую их!

Девочка с ужасом узнавала ощущения. Ее кошмары начинались так же: с уколов страха, с ожидания нападения.

– Демоны в моих снах…

– Знаю.

– Какие они? – прошептала Мейкпис. – Они… мертвы?

Но в глубине души она уже знала ответ.

– Да, – ответила мать тем же холодным, ровным тоном. – Послушай, мертвые подобны утопленникам. Они плавают в темноте, размахивая руками и пытаясь схватить все, что удастся. Может, они и не хотят причинить тебе зло, но обязательно сделают это, если позволишь. Сегодня ты переночуешь здесь. Они попытаются когтями процарапаться тебе в голову, но, что бы ни случилось, не дай им взять верх.

– Что?! – воскликнула пораженная ужасом Мейкпис, на мгновение забыв об осторожности. – Нет! Я не могу здесь остаться!

– Ты должна, – отрезала мать, черты лица которой казались чеканными в серебристом свете звезд. В них не было ни мягкости, ни готовности уступить. – Тебе необходимо остаться и заострить палку.

Мать всегда вела себя очень странно, когда речь шла о важных вещах, словно хранила свое второе «я», своенравное, непостижимое, потустороннее «я», в сундуке с одеждой, под выходным платьем, и пользовалась им в самых крайних случаях. В такие моменты она становилась не матерью, а Маргарет. Глаза казались глубже, волосы под чепцом – гуще и непокорнее, словно у ведьмы, внимание устремлено на что-то, чего не способна видеть Мейкпис.

Когда мать становилась такой, девочка старалась не поднимать головы и не спорить. Однако на этот раз ее поразил ужас. Она молила так, как никогда раньше. Спорила. Протестовала. Плакала и с яростным отчаянием цеплялась за руку матери. Мать не может оставить ее здесь, не может, не может…

Мать вырвала руку и так резко оттолкнула Мейкпис, что та отлетела в сторону и едва не упала. Не обращая внимания на дочь, мать вышла, захлопнула дверь, погрузив помещение в непроглядную тьму. Послышался стук задвигаемого засова.

– Мама! – вскрикнула Мейкпис, больше не заботясь о том, что их здесь застанут. Подбежала к двери и стала ее трясти. Дверь не поддавалась. – Ма!

Мать не откликнулась. Вместо ответа слышался шорох ее удалявшихся шагов. Мейкпис осталась наедине с мертвыми, мраком и доносившимся издалека безрадостным уханьем сов.

Следующие несколько часов девочка провела без сна, скорчившись в гнезде из одеял, дрожа от холода и слушая отдаленный лисий лай. И чувствовала, как существа населяют уголки ее разума, выжидая нужного момента. Выжидая, пока она заснет.

– Пожалуйста, – умоляла их она, прижав руки к ушам, пытаясь не слушать шепотки. – Пожалуйста, не надо. Пожалуйста…

Но в конце концов сон против воли затуманил ей голову, и пришел кошмар.

Как и прежде, Мейкпис увидела темную узкую комнату с земляным полом и стенами из обожженного черного камня. Она пыталась закрыть ставни, чтобы в окно не проникал лунный свет. Нужно отсечь его. Отсечь шепот, который он несет. Но ставни никак не сходились, а задвижка была сломана. В щели разверзлась тошнотворная ночь. Звезды покачивались, поблескивая, как болтающиеся пуговицы. Мейкпис изо всех сил налегала на ставни, но ночь выдыхала в ее комнату мертвых. Выдыхала десятками. Они с воем устремлялись вниз, к ней – расплывающиеся, тусклые лица… Мейкпис закрыла ладонями уши, зажмурилась, стиснула губы, зная, что они намерены пробраться внутрь. В ее голову. Они стонали и завывали у самых ушей, а она отказывалась понимать их. Пыталась не допустить, чтобы тихие, тоскливые звуки стали словами. Бледный свет проникал сквозь веки, а шепотки сочились и лизали уши, и существ было столько, что воздух сгустился, а ей приходилось вдыхать его…

Вздрогнув, Мейкпис проснулась. Сердце билось так громко, что ее затошнило. Девочка инстинктивно протянула руку, надеясь получить тепло и утешение от спящей матери. Но матери не было. Мейкпис вспомнила, где находится, и сразу пала духом. На этот раз она не дома, в уюте и безопасности. Она в ловушке. Похоронена заживо. Окружена мертвыми.

Неожиданный звук заставил ее оцепенеть. Прерывистый шорох на полу, поразительно громкий в холодной свежести ночи. И тут кто-то маленький и легкий пробежал по ноге Мейкпис. Она невольно вскрикнула, но уже в следующий момент пульс забился медленнее. Девочка ощутила легкое прикосновение меха, укол крохотных коготков.

Мышь. Где-то в комнате мышь, ее светящиеся глазки следят за ней. Значит, Мейкпис не оставлена наедине с мертвыми. Конечно, мышь ей не друг. Мыши все равно, если мертвые существа убьют Мейкпис или сведут с ума. Но девочку успокаивали мысли о животном, нашедшем убежище от сов и ночных хищников. Мыши было безразлично, любят ее или нет. Она знала, что может рассчитывать только на себя. Где-то там, в укромном углу, ее сердце размером с ягодку смородины билось яростной волей к жизни. И сердце Мейкпис вскоре последовало его примеру.

Она не видела и не слышала мертвых, но ощущала, как они шарят и царапаются по краям ее сознания. Ждут, когда она устанет, поддастся панике или расслабится. И тогда они нанесут удар. Но Мейкпис нашла в душе маленький узелок упрямства.

Труднее всего было не заснуть. Мейкпис щипала себя и долгими темными часами вышагивала по комнате, пока наконец не увидела, как ночная тьма уступила место серенькому свету раннего утра. Ее тошнило, трясло от слабости, голова горела, израненное сознание кровоточило, но она, по крайней мере, выжила.

Мать пришла перед самым рассветом. Мейкпис молча последовала за ней, склонив голову. Она понимала: мать ничего не делает без причины. Но впервые она не могла ее простить и знала: их жизнь уже никогда не будет прежней.

Почти каждый месяц мать отводила Мейкпис на кладбище. Иногда проходило пять или шесть недель, и Мейкпис начинала надеяться, что мать отказалась от своих намерений. Как вдруг Маргарет сообщала, что, по ее мнению, «ночь будет теплой», и сердце Мейкпис сжималось: она слишком хорошо знала, что это значит.

Девочка не могла заставить себя протестовать. При воспоминании об отчаянном унижении в первую ночь ей становилось плохо.

Если кто-то забывает о гордости и молит всем сердцем, но его мольбы напрасны, он уже никогда не станет прежним. Что-то в нем умирает, а что-то рождается. Словно после пережитого в душе Мейкпис, подобно зимней росе, осело новое восприятие мира. Она сознавала, что больше не сможет чувствовать себя в безопасности или любимой, как раньше. А еще знала, что ни за что на свете не станет никого умолять.

Поэтому каждый раз с застывшим лицом шла за матерью на кладбище. Она кое-чему научилась у церковной мыши. Призраки – не жестокие задиры, которых можно урезонить. Они – хищники, она – добыча. Поэтому, чтобы выжить, следует быть упрямой, свирепой и бдительной. Потому что никто другой ее не спасет.

Мало-помалу, с величайшим трудом Мейкпис принялась выстраивать собственную защиту. Под стук дождя и звуки собственного дыхания, вырывавшегося паром в холодном воздухе, девочка повторяла придуманные молитвы и сочиняла заклятья изгнания. Училась противостоять настойчивому царапанью, шевелению и попыткам вторжения духов мертвых и даже давать отпор, хотя всякий контакт был омерзителен. Она воображала себя библейской Юдифью, стоявшей во вражеском лагере с украденным мечом, залитым кровью Олоферна… «Подойдите ближе, – говорила она ночным шептунам, – и я изрублю вас на кусочки!»

И все это время живые создания на кладбище помогали ей оставаться спокойной и в здравом уме. Шуршание в кустах, чей-то посвист, мелькание летучих мышей – все это становилось для нее утешением. Даже их настоящие зубы и когти. Человеческие существа и мертвецы могут внезапно наброситься на тебя, но дикие создания просто живут в своем диком мире, где им нет до тебя дела. Умирая, они не становятся призраками. Когда мышь погибала от лап кота, курице сворачивали шею, а рыбу вытаскивали из реки, Мейкпис ясно видела, как бледные клочья их душ быстро тают, подобно утреннему туману.

Кипящий котел негодования Мейкпис требовал выхода. Вместо того чтобы пожаловаться на ночные вылазки, она стала спорить с матерью по каждому пустяковому поводу, не уступая ни в чем, задавая запретные вопросы, чего никогда не делала раньше. И самое главное, девочка начала расспрашивать об отце. Раньше мать пресекала такие вопросы взглядом, так что Мейкпис приходилось довольствоваться мелкими деталями, которые невольно срывались с материнского языка. Отец жил далеко, в старом доме, и не желал видеть ни мать, ни Мейкпис. Но этого вдруг оказалось недостаточно, и Мейкпис злилась на себя за то, что слишком боялась расспросить подробнее.

– Почему ты не скажешь, как его зовут? Где он живет? Знает ли он, где нас найти? Откуда ты знаешь, что он не хочет жить с нами? Ему хотя бы известно обо мне?

Мать по-прежнему не отвечала на подобные вопросы, но ее грозные взгляды больше не укрощали Мейкпис. Обе не понимали, как им быть. С самого рождения Мейкпис мать решала все, и девочка безропотно соглашалась. Мейкпис сама не знала, почему больше не может оставаться покорной. А мать… раньше ей не приходилось идти на компромисс, и она не знала, с чего начать. Возможно, если давить на Мейкпис силой своей личности, все будет как прежде? Нет. Не будет. Все изменилось.

Два года спустя после первого опыта по «заострению палки» Мейкпис, которой пришлось провести особенно холодную бессонную ночь в часовне, вернулась, дрожа от холода. Через два дня она горела в лихорадке и страдала от боли в мышцах. Целых две недели язык у нее был покрыт пятнами, а на лице выступила отчетливая сыпь оспенных папул.

Некоторое время мир был раскаленным, темным и ужасным. Мейкпис утопала в удушливом бездонном кошмаре. Она сознавала, что может умереть, и понимала, что представляют собой мертвые.

Она не могла мыслить связно и иногда гадала, жива ли еще или уже мертва. Но черная приливная волна болезни потихоньку отступала, оставив ей жизнь и всего пару оспин на щеке. Каждый раз, когда девочка видела их отражение в ведре с водой, она ощущала слабый спазм животного страха. И представляла, как мрачный жнец – скелет по имени Смерть – тянется к ней, чтобы коснуться лица двумя костлявыми пальцами, после чего медленно отводит руку.

С момента ее выздоровления прошло три месяца, но мать ни разу не упомянула о кладбище. Мейкпис предположила, что оспа, похоже, напугала мать и заставила отказаться от своего плана. К несчастью, она ошибалась.

Глава 2

Однажды солнечным майским днем они отправились в большой город, чтобы продать сплетенное матерью кружево. Весна выдалась мягкой, но Лондон потрескивал напряжением, как грозовая туча. Мейкпис пожалела, что оказалась там.

По мере того как Мейкпис менялась, постепенно всё больше озлобляясь, с Попларом и Лондоном происходило нечто подобное. Если верить сплетням молодых подмастерьев, то же самое творилось и во всей стране. Красноносая няня Сьюзан возвещала на молитвенных собраниях о видениях конца – о море, переполненном кровью, и шествующей по главной улице Поплара библейской Жене, облеченной в солнце.

Остальные разглагольствовали в той же манере. Поговаривали, что пару лет назад во время сильнейшей грозы гигантские тучи приняли форму двух грозных армий. Но теперь у многих возникло неприятное предчувствие, что две такие армии действительно собираются по всей стране.

Жители Поплара всегда усердно молились, но сейчас они молились, как люди, осажденные врагом. И казалось, всей стране грозит опасность.

Мейкпис не могла уследить за всеми подробностями, но суть понимала. Католики задумали дьявольский заговор, стремясь совратить короля Карла с пути истинного и восстановить против собственного народа. Добрые люди из парламента пытались урезонить его, но он отказывался слушать.

Никому не хотелось прямо обвинять короля. Это государственная измена, за которую отсекают уши или клеймят лицо раскаленным железом. Нет, все соглашались, что вина лежит на порочных советниках: архиепископе Лоде, «черном Томе-тиране» (известном также как граф Страффорд) и, конечно, королеве Марии, постоянно отравлявшей разум короля своими французскими уловками. Если их не остановить, король сделается проклятым тираном. Он обратится к ложной религии и пошлет войска перебить всех преданных, богобоязненных протестантов в стране.

Сам дьявол проникал повсюду, нашептывал в уши, леденил разум и кроил дела людские хитрыми невидимыми руками. Казалось, на дороге вот-вот появятся опаленные следы копыт.

Страх и возмущение в Попларе были очень зримы, но Мейкпис ощущала и некое подводное течение свирепого возбуждения. Если все действительно рухнет, если пришло время суда, если действительно настал конец мира, благочестивые жители Поплара будут готовы. Они – воины Господни и будут стойко держаться, проповедовать и маршировать.

И сейчас, шагая по лондонским улицам, Мейкпис чувствовала знакомое покалывание – предчувствие того же возбуждения, той же опасности.

– Здесь дурно пахнет, – пробормотала она. Сегодня мать была в другой своей ипостаси, так что было вполне естественно выразить вслух свои полуоформленные мысли.

– Это из-за дыма, – отрывисто ответила Маргарет.

– Вовсе нет, – возразила Мейкпис.

Речь шла совсем не о запахе, и девочка знала, что мать ее поняла. Дело в предостерегающем обострении чувств, как перед грозой.

– Пахнет металлом. Давай вернемся домой?

– Давай, – сухо процедила мать, не сбавляя шага. – Давай вернемся домой и будем есть камни, поскольку ты не желаешь, чтобы мы заработали на хлеб.

Мейкпис всегда находила Лондон угнетающим. Здесь слишком много людей, зданий, запахов. Однако сегодня воздух был насыщен незнакомыми доселе брожением и свирепостью. Почему она нервничает больше обычного? Что изменилось?

Девочка огляделась по сторонам и увидела десятки листков, недавно расклеенных на дверях и столбах.

– Что это? – прошептала она.

Бессмысленный вопрос. Мать умела читать не лучше Мейкпис. Жирные черные буквы словно кричали с бумаги.

– Рев чернильных львов, – заметила мать.

Лондон захлестнули яростные памфлеты, печатные проповеди, пророчества, обличения короля, а иногда парламента. Мать шутливо называла все это «чернильными львами».

– Только рев и никаких когтей, – повторяла она. Последние два дня этот безмолвный рев постоянно усиливался. Две недели назад король впервые за много лет созвал парламент, и все, кого знала Мейкпис, облегченно вздохнули. Но всего через двое суток он в порыве монаршей ярости снова распустил парламент. Теперь слухи приняли оттенок зловещего ропота.

Бледное солнце, казалось, покачивалось в небе, и все ждали, когда случится нечто. Если в толпе раздавался внезапный крик, люди резко вскидывали головы.

«Началось?» – молча вопрошали они.

Никто не знал точно, что именно должно начаться, но что-то явно назревало.

– Ма… почему на улице так много подмастерьев? – тихо пробормотала Мейкпис.

И действительно, десятки молодых людей слонялись по двое-трое в переулках, торчали в дверных проемах – коротко стриженные, взбудораженные, с мозолистыми руками, привычными к работе на ткацких и токарных станках.

Самым младшим было около четырнадцати, самым старшим – лет двадцать. Им всем следовало бы сейчас трудиться, выполняя приказы хозяев, но они находились здесь.

Подмастерья служили барометром, отражавшим настроение города. Когда Лондон был спокоен, они оставались обычными парнями, что убивали время, флиртовали, задевали окружающих грубыми, но остроумными шуточками. Но в грозовом Лондоне они менялись. Темные гневные молнии невидимыми разрядами проскальзывали между ними. А порой они сбивались в буйные, неукротимые толпы, разбивали двери, а то и головы сапогами и дубинами.

Мать оглядела слонявшиеся повсюду маленькие компании и встревоженно нахмурилась.

– Их слишком много, – негромко согласилась она. – Нам лучше вернуться. Все равно солнце уже садится. И… и тебе понадобятся силы. Сегодня ночь будет теплой.

На какую-то секунду Мейкпис почувствовала облегчение. Но тут же до нее дошел смысл последней фразы. Девочка застыла, переполненная неверием и возмущением.