Девочка с медвежьим сердцем

Глава 7

В тот же день Мейкпис получила чистую одежду и была представлена слугам, глазевшим на нее с неприкрытым любопытством. После темноты и долгого заключения в комнате все казалось очень шумным и ярким. Перед глазами мелькало, и Мейкпис никак не могла запомнить имена.

Другие служанки сначала посматривали на нее подозрительно, а потом засыпали вопросами о ее имени, Лондоне и опасном мире за пределами Гризхейза. Однако никто не спросил о родных, и Мейкпис предположила, что ее происхождение уже стало предметом домашних сплетен.

Казалось, все считали, что Мейкпис должна быть очень рада и благодарна за «спасение» из прежнего дома. Таким же единодушным было мнение, что лишние руки на кухне не помешают.

– Поверьте, кухня – лучшее место для нее, – прямо заявила одна женщина. – Не такая она красавица, чтобы прислуживать господам! Посмотрите на нее: маленькая пятнистая кошка!

– Здесь есть повар-француз, – сообщила Мейкпис другая. – Но ты не обращай на него внимания. Это все только для видимости. Французские повара приходят и уходят, как яблоневый цвет. Главное, постарайся угодить мистрис Гоутли.

Мейкпис сразу принялась за работу. Кухня казалась огромной, как пещера. Потолок был черен от многолетних наслоений сажи. В гигантском очаге могли бы поместиться шесть таких, как Мейкпис. С потолочных балок свисали пучки трав, на полках блестели ряды оловянных тарелок.

С тех пор как медведь стал ее тайным жильцом, обоняние у Мейкпис обострилось. Кухонные запахи обрушились на нее со сводящей с ума силой: пьянящий аромат трав и пряностей, жареного мяса, вина, подливы и дыма. Она ощущала, как ворочается медведь, голодный и ошеломленный запахами.

Мистрис Гоутли по должности была всего лишь помощницей повара, но на деле считалась королевой кухни: высокая женщина с широким подбородком и подагрической ногой, не выносившая дураков. И конечно, Мейкпис казалась просто дурой, неуклюжим недоумком, да еще и не в себе.

Боясь, что ее снова отправят в Птичью комнату, девочка отчаянно старалась доказать, что чего-то стоит. Очень тяжело снова оказаться в тюрьме, а уж тем более если у тебя внутри живет призрачный медведь. Он не любил жару, темноту или шум. Запах крови сводил его с ума, и приходилось постоянно успокаивать зверя.

После невразумительного, поспешного знакомства со сложным устройством кухни, буфетной, маслодельни и подвалов мистрис Гоутли повела Мейкпис во двор – посмотреть на насос, амбар и поленницу.

Гризхейз в солнечном свете выглядел другим. Серые стены с пятнами лишайника местами казались почти золотистыми. Мейкпис подмечала детали, делавшие дом больше похожим на людское жилье и меньше – на замок призраков. С подоконников свисали ковры, которые нужно было выбить, из больших красных труб струился дымок.

Дом строился без особого плана: старый обветренный камень сменялся аккуратными серыми брусками, крыши из сланцевого шифера перемежались башнями и похожими на церковные арками.

«Это настоящий дом, – сказала себе Мейкпис. – Люди живут здесь. Я могла бы здесь жить».

Она моргнула, глядя на освещенные солнцем стены, но тут же невольно вздрогнула. Все равно как видеть, что кто-то улыбается губами, но не глазами. Этот дом каким-то образом леденил даже дневной свет.

Здание вместе с конюшней и вымощенным каменными плитами двором окружала каменная стена высотой футов семь. У стены на цепях сидели три громадных мастифа. Стоило Мейкпис подойти поближе, как они мгновенно вскочили, натягивая цепи, и зарычали: очевидно, чуяли незнакомый запах. Девочка поспешно отпрыгнула. Сердце бешено колотилось. К тому же она ощущала страх медведя, подобный алому туману. Бедняга не знал, что делать: кинуться на врага или удрать от ощеренных пастей.

В стену были врезаны массивные ворота, достаточно широкие, чтобы пропустить запряженный четверкой коней экипаж.

Девочка вспомнила угрозу Овадии выбросить ее на пустоши, где она замерзнет или блуждающие призраки сожрут ее мозг.

«Думай о хорошем, – сказала она себе, повторяя слова Молодого Кроу. – Лучше работать здесь, на кухне, чем сидеть в кандалах в Птичьей комнате.

А Птичья комната все же лучше, чем настоящий Бедлам. И даже Бедлам будет лучше, чем смерть от голода и холода или обезумевшие призраки, пожирающие твой мозг».

Она глубоко вдохнула свежий воздух и еще раз оглядела высокие, массивные, залитые солнцем стены.

– Мне повезло, – сказала она себе. – Лучше здесь, чем за оградой.

Гризхейз был странным и пугающим, но это крепость, которая не пропустит мрак. И все же, пытаясь убедить себя в этом, она гадала, почему мать сбежала отсюда. На память приходили слова: «Ты понятия не имеешь, от чего я тебя спасла. Останься я в Гризхейзе…»

Весь день Мейкпис героически пыталась угодить мистрис Гоутли. Но, спеша помочь в приготовлении обеда, все испортила.

Рядом с очагом в деревянном колесе, прикрепленном к стене, бегал маленький песик, вращавший над огнем большой вертел. Вместо хвоста у него был уродливый обрубок, нос потрескался от жары и возраста, а от дыма он постоянно чихал. Однако у мистрис Гоутли вошло в привычку швырять ему под лапы горящие угли, чтобы заставить бегать быстрее. А этого Мейкпис вынести не могла. В ней жили воспоминания медведя о собственном детстве. Ему тоже бросали уголь под лапы, чтобы заставить танцевать. Каждый раз, когда раскаленный осколок отскакивал от колеса, исходя дождем искр, она вспоминала – чувствовала – жгучую боль в лапах.

– Прекратите! – взорвалась наконец Мейкпис. – Оставьте его в покое!

Мистрис Гоутли изумленно уставилась на нее, а Мейкпис и сама поразилась своему взрыву. Но ее ярость была слишком велика. Она и не подумала извиниться. Могла только, дрожа от гнева, загородить собой колесо.

– Что ты сказала?

Помощница повара дала ей увесистую пощечину, сбив Мейкпис на пол. Медведь рвал и метал, щека горела. Как легко было сдаться, ускользнуть в темный угол, позволить медведю впасть в слепое буйство…

Девочка судорожно сглотнула, стараясь прояснить разум.

– Он бегал бы быстрее, – хрипло выдавила она, – если бы его лапы не были покрыты ожогами и волдырями! Позвольте мне о нем позаботиться. И тогда он побежит быстрее обычного!

Мистрис Гоутли схватила ее за шиворот и подняла с пола.

– Мне плевать, как воспитала тебя твоя своенравная мать, – прорычала она. – Это моя кухня! И орать здесь имею право я одна! Никто другой.

Она отвесила Мейкпис пару быстрых, тяжелых тумаков по голове и плечам, после чего нетерпеливо фыркнула.

– Так и быть! Отныне пес – твоя проблема. Если будет лениться, займешь его место и начнешь вращать вертел. И никаких жалоб на жару!

К облегчению и удивлению Мейкпис, старая кухарка, похоже, не спешила донести на нее или потребовать, чтобы ее снова заковали в кандалы. Так или иначе, но с этого дня они вели себя друг с другом более непринужденно, хотя и в сдержанной, угрюмой манере. Находили острые грани характеров друг друга, как зазубренные камни под спокойной гладью воды.

Когда они наконец уселись за обед перед большим очагом, мрачное молчание казалось почти дружелюбным. Кухарка жевала кусок жесткого темного хлеба, который Мейкпис ела всю жизнь. Однако, к изумлению девочки, мистрис Гоутли протянула ей ломоть белого хлеба с золотистой корочкой, какой ели только богатые.

– Нечего на него глазеть, – коротко бросила кухарка. – Ешь. Приказ лорда Фелмотта.

Мейкпис нерешительно откусила, дивясь сладости и легкости, с которой хлеб поддавался зубам.

– Будь благодарна и не задавай вопросов.

Мейкпис молча жевала, поражаясь странной доброте заледеневшего Овадии. Но вопросы все равно посыпались.

– Вы сказали, что моя мать была своенравной, – промямлила она с полным ртом. – Вы ее знали?

– Немного, – призналась мистрис Гоутли, – хотя она в основном работала наверху.

– Правда, что она сбежала? Или ее выкинули, потому что забеременела? – Мейкпис знала, что подобные вещи иногда случаются.

– Нет! – коротко ответила мистрис Гоутли. – Ее они бы не выгнали. Она сбежала ночью, по собственной воле, никому ни слова не сказав.

– Почему?

– Откуда мне знать? Она была скрытным созданием. Неужели никогда и тебе не рассказывала?

– Она ничего мне не рассказывала, – ровно ответила Мейкпис. – До ее смерти я не знала даже, кто мой отец.

– И… теперь ты знаешь? – спросила старая кухарка, искоса, но внимательно глядя на нее.

Мейкпис, поколебавшись, кивнула.

– Что же, рано или поздно ты все равно обнаружила бы правду, – медленно кивнула кухарка. – Здесь все знают. Это так же очевидно, как твой подбородок. Но… я бы на твоем месте не слишком болтала об этом. Господа могут счесть тебя слишком дерзкой и претендующей на что-то. Будь благодарна за то, что имеешь, тогда не навлечешь на себя беду и заживешь спокойно.

– Но вы хотя бы можете рассказать, каким он был? – не унималась Мейкпис.

Старая кухарка вздохнула и потерла ногу. Вид у нее был задумчивый и почти нежный.

– Ах, бедный сэр Питер! Ты видела Джеймса Уиннерша? Он очень похож на сэра Питера! Джеймс – дерзкий плут, но сердце у него доброе. Он совершает ошибки, но совершает их искренне.

Мейкпис начала понимать, почему сэр Томас по-своему любит Джеймса. Очевидно, парень напоминал ему умершего брата.

– Что случилось с сэром Питером? – допытывалась она.

– Пытался перескочить через слишком высокую ограду на слишком уставшей лошади, – вздохнула кухарка. – Лошадь упала и придавила его. Он был так молод… едва отпраздновал двадцатый день рождения.

– Почему его лошадь так устала? – невольно вырвалось у Мейкпис.

– Теперь его не спросишь, так ведь? – резко бросила мистрис Гоутли. – Но некоторые говорят, что он извел себя, пытаясь разыскать твою матушку. Видишь ли, это случилось через два месяца после ее исчезновения. – Посмотрев на Мейкпис, она слегка нахмурилась. – Ты была ошибкой, девочка, – добавила она просто. – Но ошибкой искренней.

Вечером Мейкпис узнала, что, как самая молодая и стоящая на низшей ступеньке кухонной иерархии, не станет делить постель с другими служанками. Отныне ей предстоит каждую ночь спать на соломенном тюфяке под огромным кухонным столом и следить, чтобы огонь не погас. Одну ее не оставят. Пес, вращающий вертел, и два огромных мастифа тоже станут ночевать у огня.

Медведю не нравилось общество собак. Но он, по крайней мере, привык к запаху. У собак громкий лай и острые зубы, но от них никуда не денешься. Собачий запах на рынках, собачий запах по ночам у таборных костров.

Среди ночи Мейкпис разбудило длинное, раскатистое рычание у самой головы. Один огромный пес проснулся. Девочка было испугалось, что он унюхал ее и решил, что она вторглась в чужие владения. Но тут же услышала едва слышное шарканье шагов, слишком легкое и осторожное, чтобы принадлежать старой кухарке. Сюда шел чужой.

– Выходи, – пробормотал голос Джеймса. – Ниро не укусит, пока я ему не прикажу. – Он широко улыбнулся, видя, как неуклюже Мейкпис вылезает из-за стола. – Говорил же, что вытащу тебя оттуда.

– Спасибо, – нерешительно выговорила Мейкпис, не спеша приближаться к нему. Она начинала понимать, на каком расстоянии медведь предпочитал держаться от людей, к которым не привык. Даже сейчас девочка чувствовала его беспокойство. Желание подняться во весь рост и угрожающе фыркнуть, чтобы отпугнуть чужака. Но она уже стояла, полностью выпрямившись, а на большее у нее не хватало роста.

– Ты правильно выбрала работу на кухне, – заявил Джеймс, усевшись на столе и скрестив ноги. – Идеальное место. Теперь мы можем помогать друг другу. Я стану приглядывать за тобой и учить, как все здесь устроено. А ты можешь сообщать мне все, что подслушала. Таскать еду с кухни, когда никто не видит.

– Хочешь, чтобы я воровала для тебя? – Мейкпис свирепо уставилась на него, гадая, уж не поэтому ли он и помог ей. – Если что-то пропадет, сразу подумают на меня! И тогда меня вышвырнут из Гризхейза!

Джеймс долго смотрел на нее, прежде чем очень медленно покачать головой:

– Нет. Не вышвырнут.

– Но…

– Я не шучу. Тебя могут наказать. Избить. Может быть, даже снова запереть в Птичьей комнате и заковать в кандалы. Но не вышвырнут. Даже если будешь умолять.

– О чем это ты?

– Вот уже пять лет я пытаюсь сбежать, – пояснил Джеймс. – Снова и снова. А они пускают по моему следу погоню и привозят обратно. Каждый раз.

Мейкпис уставилась на него. Разве у богатых в обычае гоняться за сбежавшими слугами? Она слышала о наградах за поимку беглых подмастерий. Но полагала, что тут иной случай.

– У тебя случаются кошмары, верно? – вдруг спросил Джеймс, ошеломив Мейкпис. – Сны такие жуткие, что ты просыпаешься с воплем? Призраки, когтями раздирающие голову, чтобы пробраться внутрь…

Мейкпис попятилась, наблюдая за ним с бурлящей смесью недоверия и нерешительности.

– У меня тоже были такие сны, – продолжал Джеймс. – Начались пять лет назад, когда мне исполнилось девять. Вскоре после этого Фелмотты прислали за мной. Сначала мать возражала. Но они ей заплатили, и она перестала спорить. – Он горько усмехнулся. – Фелмотты не обращают внимания на таких, как мы, бастардов, пока нас не начинали мучить кошмары. Тогда они вспоминают о нас. Собирают, как урожай, и привозят сюда. Они услышали о твоих снах и тоже доставили тебя сюда. Верно?

– Но зачем? – спросила заинтригованная Мейкпис. Джеймс сказал правду. Овадию больше всего, казалось, интересовали ее кошмары, чем все остальное. – К чему им наши сны?

– Понятия не имею, – признался Джеймс. – Но мы не единственные. Иногда к нам приезжают родственники лорда Фелмотта, и у всех имеются слуги с фамильными чертами семейства. Думаю, все Фелмотты забирают своих бастардов, когда оказывается, что они страдают кошмарами. Забирают и больше не отпускают. Я удостоверился в этом, когда пытался сбежать домой. Но теперь и не подумаю сделать это. Мать просто продаст меня Фелмоттам еще раз.

Джеймс поморщился, явно пристыженный.

– По ночам, – продолжал он, – входные двери накрепко запирают на огромный засов и цепи, а под дверями спит младший лакей. Ворота тоже заперты, дворовых псов спускают с цепи. Поэтому я каждый раз удирал днем. Но за оградой на три мили тянутся голые поля, и я выделялся, как кровь на снегу.

Во второй раз я успел убежать дальше, прямо на вересковые пустоши, ужасно унылые – мили вереска и лесов. Там такие холодные ветра, что у меня даже пальцы почернели. Полузамерзший, я ввалился в деревню, но ничего хорошего из этого не вышло. Стоило фермерам рассмотреть это, – он показал на подбородок, – как они взяли меня за шиворот и привели сюда. Знали, кто я такой и кто будет меня искать. И все выглядели очень испуганными.

В прошлом году я решил, что мне все удалось. Пятьдесят миль через три реки до самого Брейбриджа, в соседнем графстве. – Джеймс снова покачал головой и скорчил гримасу. – За мной послали Белого Кроу. Ты его видела. Это он привез тебя сюда. Семейка использует его для важных дел, которые нужно провернуть без лишнего шума. Он их тень, правая рука. И все из кожи вон лезли, чтобы помочь ему поймать меня. Даже люди могущественные. Фелмотты не просто знатная семья. Все их боятся.

Мейкпис прикусила щеку, но ничего не ответила. Возможно, он хвастает, как подмастерья в Попларе, которые были не прочь расписать свои приключения, но все-таки его слова породили в мозгу крошечные искорки сомнений.

– Но разве ты не видишь, что можешь помочь? – воскликнул Джеймс. – Со мной они осторожны, но тебя не заподозрят. Можешь стать моим наблюдателем. Или откладывать все, что понадобится для нашего побега: припасы, пиво, свечи…

– Я не могу бежать! – воскликнула Мейкпис. – Мне просто некуда идти. Если я лишусь этого дома, то умру от голода или замерзну на улице еще до Духова дня!

– Я сумею тебя защитить, – настаивал Джеймс.

– Как?! Страна вот-вот погибнет, все так говорят, и я сама это видела! Ты не можешь защитить меня от обезумевших толп или от пуль. Или от призраков, которые хотят пожрать мой мозг. Здесь у меня есть крыша над головой и еда, а это куда больше того, что я получу на пустошах! Сегодня я даже ела белый хлеб!

– Да, кровь нашего отца – залог некоторых благ, – кивнул Джеймс. – Меня тоже кормят лучше, чем остальных слуг. Иногда в свободные минуты мне даже дают уроки. Чтение. Языки. Верховая езда. Может, и тебя начнут учить. Остальные слуги и бровью не ведут. Они знают, чей я бастард, хотя не говорят об этом вслух.

– В таком случае почему ты пытаешься сбежать?

– Ты видела старого Овадию? – резко спросил Джеймс.

– Да-а-а, – протянула Мейкпис, не в силах сдержать дрожь в голосе. – Он…

Последовала долгая пауза.

– Ты тоже это видишь, верно? – прошептал Джеймс с явным облегчением, хотя выглядел при этом ошеломленным.

Мейкпис боялась смотреть ему в лицо, неожиданно испугавшись, уж не подстроено ли все это Овадией. Если сейчас она скажет что-то неуважительное, возможно, Джеймс донесет обо всем, и тогда ее вышвырнут из дома или снова закуют в кандалы и запрут в Птичьей комнате.

Людям нельзя доверять. Собаки рычат, прежде чем укусить, но люди зачастую улыбаются.

У Джеймса загорелое лицо и широко расставленные глаза. Однако прежде всего Мейкпис заметила его пальцы со сбитыми костяшками. Руки человека бесшабашного, драчуна и задиры, но также и руки честного трудяги. Мейкпис позволила себе зернышко доверия.

– Не знаю, что это означает, – прошептала она. – Но есть что-то…

– … в нем странное, – докончил Джеймс.

– Это чувствуется… когда я смотрю ему в глаза… Очень похоже на мертвецов в моих кошмарах…

– Знаю.

– Но он живой!

– Да. И все же от его взгляда мороз идет по коже. Никто не видит этого, кроме нас, а если и видят, то никогда об этом не говорят. И… – Джеймс подался вперед и прошептал ей на ухо: – Старшие Фелмотты все такие.

– Только не сэр Томас!

Мейкпис вспомнила ясные карие глаза наследника.

– Пока что нет, – серьезно ответил Джеймс. – Они не становятся такими до тех пор, пока не унаследуют все земли и титулы. И тогда что-то происходит. Они меняются. Словно за одну ночь их кровь леденеет. Все люди знают, что в них есть что-то иное. Слуги называют их «Старшие и Лучшие». Они слишком проворные. Слишком умные. Знают слишком много из того, что знать не следует. И им невозможно солгать. Видят тебя насквозь. Поэтому мы должны уйти! Этот дом – гнездо дьявола! Мы не слуги! Мы узники! И они даже не объясняют нам, в чем дело!

Мейкпис, терзаемая нерешительностью, прикусила губу. Все ее инстинкты подсказывали, что с Овадией в самом деле что-то неладно. Мать сбежала из Гризхейза и сделала все возможное, чтобы Фелмотты не смогли ее найти. И нужно подумать о медведе, которого они могут вырвать из нее и уничтожить, если Овадия прознает о его существовании.

Но все это лишь неопределенные ужасы. Страх снова быть закованной и избитой, оказаться на улице, стать голодающей бродяжкой, сведенной с ума призраками, был таким ощутимым, что она могла прикоснуться к нему. Одолевала также мучительная мысль о том, что, возможно, безумный, почти разорванный в клочья призрак матери бродит где-то там, за защитными стенами Гризхейзха, и ищет Мейкпис. Сама эта мысль подогревалась надеждой и страхом, и сознание всячески от нее уклонялось.

– Прости, – тихо сказала Мейкпис. – Я не могу бежать с тобой. Мне нужен дом. Даже такой, как этот.

– Я не виню тебя за недоверие, – довольно мягко ответил Джеймс. – Но даю голову на отсечение, что этого дома следует бояться гораздо больше, чем любого другого места. Надеюсь, ты передумаешь. И передумаешь достаточно быстро, чтобы уйти со мной.

Мейкпис не привыкла к доброте и опасалась ее принять. С самой смерти матери в ее мире зияла огромная болезненная дыра, и она отчаянно нуждалась в том, кто сумел бы ее заполнить. На какую-то секунду Мейкпис почти решилась рассказать Джеймсу о медведе. Но тут же прикусила язык, и момент миновал. Тайна была слишком велика для того, кого она почти не знала. Джеймс мог предать ее. Мог не понять. Мог испугаться или решить, что она все-таки безумна. Дружба с ним, новорожденная и такая хрупкая, была просто необходима Мейкпис!

Глава 8

Неделя проходила за неделей, и Мейкпис сумела завоевать невольное одобрение помощницы повара. Оказалось, что она не только прекрасно работает, но и быстро учится. И поскольку, как уже было сказано, находилась на низшей ступени кухонной иерархии, то по утрам всегда вставала первая, успевала наносить воды, собрать золу, накормить цыплят и притащить растопку. Труд был тяжелым, а жар и дым по-прежнему тревожили медведя, но Мейкпис постигла секреты вращавшего вертел колеса, гудевшей, как улей, печи, брызгавших водой кастрюль и подъемника для котла в дымоходе. Она больше не паниковала, когда слышала приказ бежать к ящику с солью, принести сахарную голову или наведаться в мясную кладовку.

Миссис Гоутли иногда видела, как Мейкпис бросает объедки собакам, которые спали на кухне, или позволяет им слизывать с рук подливу.

– Ненормальная дурочка, – пробормотала она, качая головой. – Они сожрут тебя с костями, если им позволишь.

Но подлива уже начала наводить медленные, вкусные чары на собак. Теперь ни одна не рычала на нее по ночам. Мало того, иногда девочка спала в обнимку с ними. Их дыхание и тепло успокаивали ее бессонное сознание. Уродливый маленький песик, вращавший вертел, нежился у нее на руках.

Как и надеялась Мейкпис, дружелюбие собак несколько умерило настороженность медведя. В его голове все животные, будь то люди или звери, делились на «безопасных» и «возможно опасных». Знакомым, безопасным животным позволялось подобраться ближе. Незнакомых, подозрительных созданий нужно отваживать кашлем и угрозами.

«Какой же ты напуганный детеныш», – думала Мейкпис.

Куда больше неприятностей доставляли ей уроки письма. Раз в неделю, поздно вечером, после целого дня работы, Молодой Кроу, ставший тюремщиком на все время жизни Мейкпис в Птичьей комнате, обучал ее и Джеймса. Судя по самодовольной ухмылке, он считал, что его «лечение» помогло исцелить ее так называемое безумие.

Теперь Мейкпис знала, что Фелмоттам служит целая семья Кроу. Другие слуги в своей прямой, практичной манере дали им прозвища, чтобы как-то различать. Отец Молодого Кроу, управитель Гризхейза, был Старым Кроу. Как уже говорил Джеймс, седой мужчина, который привез ее сюда, был Белым Кроу.

Мейкпис пока что научилась писать только букву «М» как свою «метку». Она видела, как люди читают, как их взгляд плавает по строчкам, словно листок, уносимый течением. Но когда смотрела на буквы, то они смотрели на нее, похожие на следы насекомых – кружки и широко расставленные ножки. Ее непривычная рука не могла придать им форму, отчего Мейкпис чувствовала себя глупой. К тому же обычно к концу дня она слишком уставала, чтобы думать связно.

Молодой Кроу был снисходителен и философски относился к неудачам Мейкпис.

– Знаешь, как выглядит новорожденный медведь, который только вышел из чрева матери? – спрашивал он. – Всего лишь бесформенная масса. Матери приходится облизывать его несколько часов, чтобы придать детенышу форму, пока не определятся морда, уши, маленькие лапки – все, что понадобится ему на оставшуюся жизнь.

Мейкпис невольно улыбнулась. Интересно, мать ее медведя тоже придавала ему форму в счастливые времена, пока он не столкнулся с жестокостью? Ей понравилась мысль о том, как малыш обретает глаза и удивленно мигает при виде большого материнского языка.

Молодой Кроу заметил улыбку и выудил откуда-то бестиарии, сборники сказок и историй о животных, чтобы Мейкпис могла прочитать и скопировать слова. Дело пошло быстрее. Мейкпис очень нравилось писать о животных.

«Жаба и паук – смертельные враги и станут драться друг с другом до полного уничтожения, – усвоила она. – Пеликан кормит птенцов кровью своего сердца. Передние лапы барсука длиннее задних, так что по склону он бежит быстрее».

Постепенно Мейкпис лучше изучила повадки медведя. Он не всегда бодрствовал в ее сознании. Большую часть времени спал и словно вообще отсутствовал. Чаще всего он просыпался и метался, не находя себе места, в серые часы раннего утра и сумерек, но предсказать его поведение было невозможно. Иногда он появлялся неожиданно, и его эмоции хмельным потоком вливались в эмоции Мейкпис. Жил он вроде бы в настоящем. Но носил с собой воспоминания, как застарелые шрамы. Время от времени он натыкался на одно из них и, ошеломленный, летел в бездну боли.

Он был любопытным и терпеливым, но его страх мгновенно вспыхивал, превращаясь в ярость. Мейкпис жила, опасаясь этой вспышки. Пока что они оба были в безопасности, но существовала постоянная угроза, что Фелмотты сочтут Мейкпис безумной или, хуже того, поймут, что в ней обитает призрак.