- -
- 100%
- +
С каждым месяцем мои провалы в памяти учащались. Я мог выйти из дома с рюкзаком, направляясь в школу, а очнуться в парке через несколько часов, хотя школа находилась в противоположной стороне. Не раз я замечал на руках царапины или ссадины, которые не помнил, откуда взялись. Иногда я находил в кармане какие-то мелкие вещи — монеты, обрывки бумажек с чужими записями, — понятия не имея, как они туда попали. Порой казалось, что живу не одну свою жизнь, а как минимум две.
В одном из таких «провалов» я очнулся поздним вечером у заброшенного склада на окраине нашего района. Я стоял у стены, облокотившись на неё. Было холодно, ветер продувал насквозь, в окнах склада мерцал тусклый свет. Моя голова раскалывалась от какой-то глухой боли, к горлу подкатывала тошнота. В кармане зазвонил телефон: мама спрашивала, где я. Я сам не знал. В нагрудном кармане я обнаружил свёрнутый листок — фрагмент дневника, на котором крупными буквами было выведено: «Не бойся тьмы. Она твой дом». Это кто-то записал вместо меня, чтобы я не забыл.
Я не помню, как добрался домой, но всю дорогу во мне была растерянность и смешанное чувство внутреннего восторга и ужаса. Отец, узнав, что я шатался неизвестно где, лишь холодно сказал: «В следующий раз хотя бы ориентируйся по часам. Мать волновалась». Никаких нравоучений, никаких расспросов. Он выглядел скорее разочарованным, что я показал какую-то непунктуальность. Мать, казалось, хотела что-то сказать, но в итоге промолчала, устало опустив глаза. Тогда я окончательно понял: мне не на кого рассчитывать, кроме себя и… того, кто заступается за меня в моменты опасности, кто берёт управление, когда мне страшно или больно. Я не знал, как это назвать. «Двойник»? «Тень»? «Монстр»? Но я уже чувствовал, что без него я бы не выдержал.
Где-то в конце девятого класса я стал отвечать отцу всё жёстче. По сути, я применял его же манипулятивную тактику, когда он пытался критиковать меня. Например, он заявлял: «Ты всё ещё слишком эмоционален. Ты не научился вытравлять слабость». Раньше я бы промолчал, чувствуя унижение, а теперь мог парировать: «Видимо, мне не хватило достойного примера». И хотя в его глазах вспыхивало недовольство, он не устраивал сцен. Он видел, что я перенимаю его же методы, и это, странным образом, вызывало в нём что-то вроде болезненной гордости.
Иногда в таких диалогах я буквально слышал внутри другой голос, чуть более низкий, спокойный, чем мой: «Не уступай. Если он почувствует слабину — раздавит. Отцу нужно доказать, что ты не его пешка». А потом я опять отключался: спустя полчаса разговора о каких-то жизненных принципах я не мог вспомнить ни единого слова. Но отец, видимо, был доволен — он видел, как я меняюсь, становлюсь похожим на него: хладнокровным, циничным. И не догадывался, что внутри меня это не просто подростковый бунт, а раскол личности, который в любой момент мог обернуться катастрофой.
Оглядываясь назад, я понимаю: в подростковые годы я стоял на границе между двумя дорогами. Одна вела к тому, чтобы, может быть, прижать свою «тьму», распознать её как травму и попытаться вылечиться. Другая — углубиться в эту тьму, найти в ней опору, силу, защиту. Я почти не видел шансов пойти по первому пути. Отец внушал мне, что сильный тот, кто не колеблется. А общество, школа, мать — все они молча игнорировали моё состояние, даже если что-то замечали. Я сам был убеждён, что никому нет до меня дела, и потому с каждой неделей позволял «второму голосу» становиться всё громче.
Я читал не только Достоевского, но и истории о серийных убийцах, о маньяках, на чьи судьбы люди смотрели с ужасом. Меня не привлекала сама кровь — меня притягивала психология: почему они делали то, что делали? Как в их голове сочетается осознание человечности и звериная безжалостность? В этих книгах и статьях я находил подтверждение: в каждом случае у этих людей было что-то разрушенное внутри с самого раннего возраста, какая-то огромная внутренняя боль. При этом многие из них научились превращать боль в хищную силу и страшное оружие.
Я тогда не думал, что сам встану на такой путь, — мне казалось, это слишком экстремально и пугающе. Но часть меня испытывала необъяснимое родство с этими историями. Мне становилось немного спокойнее от мысли, что я не один такой «неправильный».
Постепенно я переставал испытывать сочувствие к чужим страданиям. Стоило мне увидеть, как кто-то плачет или кричит от боли, в душе я оставался холоден. Зато когда меня самого прижимали к стенке, я чувствовал не страх, а тёмную готовность не только выцарапать глаза обидчику, но и прикидывал куда можно спрятать тело. Я ещё удерживался — но нарастающее желание дать волю разрушению росло, набирало силу, как вулканический огонь, скапливающийся под землёй.
Весь мой мир был пропитан безразличием, и я постепенно принимал факт: раз никто не хочет спасти меня от моих демонов, придётся мне самому вырастить в себе собственного демона, чтобы ни один чужой монстр не посмел причинить мне вред. И, возможно, тогда я обрету покой. Или хотя бы перестану бояться.
Ближе к окончанию девятого класса я стал замечать, что в дневнике, который я вёл от имени «того другого», появляются записи, сделанные не в моём привычном стиле. Там были формулировки, которых я не припоминал, даже почерк отличался — более угловатый, жёсткий. Некоторые фразы приводили меня в замешательство:
«Ты слабеешь, когда позволяешь им гадать, кто ты. Нужно действовать.» «Если тебя никто не защитил, защити себя сам, убивая их жалость к тебе.» «Они не поймут, пока ты не покажешь, насколько легко их сломать.»
С замиранием сердца я читал это, понимая, что на самом деле писал всё я сам — в моменты «провалов», когда «второй голос» контролировал моё сознание. Но теперь эти мысли выходили наружу без всякого стеснения. В глубине души я уже не ужасался этим строчкам: всё это казалось мучительной, но логичной правдой о моём состоянии.
Тогда же произошла история, которая стала последней каплей, подтолкнувшей меня к первому настоящему «срыву» (но о нём я расскажу уже в следующей главе). Вечером, после долгого монолога отца про то, что «чувства — пустая трата энергии», я решил выйти прогуляться. Проходя мимо дворов, я увидел компанию парней, которые пили пиво и громко смеялись, бросая окурки мимо урны. Один из них, заметив меня, крикнул: «Эй, ботан, чего такой хмурый?» — и тут же пошёл ко мне. Он отстранил меня с дороги, ухватил за куртку, приговаривая: «Покажи деньги». Мне не хотелось давать денег, но я вдруг отключился.
Когда я снова «включился», этот парень валялся на земле, зажав сломанную руку, а его друзья кричали на меня и толкали прочь. Я глянул на костяшки пальцев: они были сбиты в кровь. Тогда до меня дошло: я поднял на него руку, и причём явно не один раз. Сердце билось бешено, но страха почти не было — только холодная, странная ясность. Внутри звучало: «Так им и надо. Они не имеют права прикасаться к тебе». Но я понял: ещё чуть-чуть — и я мог бы сделать что-то непоправимое.
Скользя взглядом по лицам его приятелей, я видел в их глазах растерянность. Видимо, они не ожидали, что «тихий парень» даст такой жёсткий отпор. Один начал кричать: «Пошёл к чёрту, псих!», но никто не бросился бить меня. Я развернулся и ушёл, как во сне. Меня захлестнуло болезненное ощущение свободы — я в самом деле могу раздавить их всех, если позволю «тому другому» выйти на поверхность. И в то же время где-то в глубине билась детская паника: «Боже, что я натворил?!» Но этот страх быстро потух в тени нового осознания, что мне понравилось внезапно взять верх.
То была последняя искра перед пожаром. Я подошёл к грани, за которой мир мог перестать быть безопасным для меня самого, но сделаться опасным из-за меня. И хотя я ещё не убивал, всё моё существо уже предвкушало, что рано или поздно именно так я и проявлю свою силу. Мне было 15, и я окончательно терял ощущение, что ещё могу повернуть назад.
Так завершались мои подростковые годы: внешне я просто «странный паренёк», не слишком общительный, живущий в отдалённом районе, имеющий сложного отца и всегда опущенные глаза. Но внутри я уже шёл на поводу у голоса, который требовал большего, чем просто выживание. Он хотел действовать. И я всё чаще задавался мыслью: «Если этот мир так жесток и равнодушен, то, может, мне предназначено стать тем, кто возьмёт силу в свои руки и отомстит за всё, что было со мной?»
Единственное, что меня тогда ещё сдерживало, — смутное воспоминание о себе самом, жалком ребёнке, когда-то умевшем хотя бы бояться. Но страх умирал во мне, оставляя место холодной, бесчувственной пустоте. И если бы кто-то тогда остановил меня, поговорил, заглянул мне в глаза по-настоящему… Может, всё пошло бы иначе. Но никто не сделал этого. Слишком поздно.
ГЛАВА III. ПЕРВЫЙ СРЫВ — ВОЗВРАЩЕНИЕ БОЛИ
К шестнадцати годам я уже привык жить в состоянии глухого внутреннего напряжения. «Второй голос» почти ежедневно шептал мне свои догмы, а моё обычное «я» иногда проявлялось в виде робкого страха или смутной вины, которых я старался не замечать. Я почти не обращал внимания на эмоциональные вспышки матери, которые стали возникать чуть чаще, чем в прежние годы (вероятно, она начала выказывать слабые сигналы отчаяния). Отцовский холод я воспринимал как неизменный фон своей жизни — и даже пытался копировать его. В школе дела шли ровно: учителя считали меня «странным, но способным», одноклассники по большей части оставляли в покое, сторонились меня после нескольких агрессивных выпадов в их адрес. Я существовал в этой стерильной оболочке, одновременно пытаясь стать сильнее и не ощущать боль. Но в один день призрак из прошлого вернулся ко мне так яростно, что эта мнимая стабильность рухнула в одночасье.
Это случилось ранней весной, когда город ещё трещал под утренними заморозками, а к вечеру отвисал под влажной капелью. Я был тогда в десятом классе. Учебный день подходил к концу, и после уроков я, как обычно, не спеша брёл домой. Мне не хотелось возвращаться в обитель отцовской холодности; я тянул время, заходил в магазин, разглядывал витрины, делая вид, что ищу что-то важное.
В продуктовом маркете я вдруг ощутил, что кто-то всматривается в меня. Это был взрослый мужчина в белой униформе. Поначалу я подумал, что он, вероятно, работник мясного отдела, но по выражению его лица понял: он меня узнал. Тёмно-карие глаза, широкая фигура, насмешливая полуспущенная улыбка — я не сразу сопоставил черты… Но, когда я услышал, как он чуть ли не выдыхает моё имя, что-то во мне щёлкнуло. Это был дядя Стас, повар из того злополучного летнего лагеря, куда меня отправили ещё в детстве. Тот самый, из-за которого моя память хранила уродливую дыру воспоминаний и смутные образы его рук, тесноты подсобки, липкого ужаса…
Я не видел его много лет. Подростковая психика выталкивала те события куда-то далеко, в неосвещённые закоулки памяти, где я предпочитал не бывать. Но сейчас я стоял перед ним, уже не девятилетний ребёнок, а высокий, пусть и худощавый, паренёк-школьник. Во мне вспыхнуло нечто, похожее на панический страх, тело в одно мгновение вспомнило тот ужас. Но параллельно этому я почувствовал, как «второй голос» моментально взял ситуацию в свои руки. Он заглушил панику и наполнил меня холодом.
— Здорово вырос, — сказал дядя Стас с улыбкой, в которой читались те же насмешливые нотки. — Сколько лет прошло… Ты же в лагерь «Радужный берег» ездил, верно?
Он говорил это, точно зная, что я его понимаю. В его тоне звучала небрежная уверенность, он общается с «давним знакомым», а не с мальчишкой, которого в своё время поставил под угрозу, воспользовавшись положением. Я не мог подобрать слов, потому что внутри меня рвались две сущности: одна — запуганный ребёнок, другая — холодный подросток, готовый дать отпор.
— Кажется, ты изменился, — заметил он, бросая в мою сторону оценивающий взгляд. — Жизнь меняет, — ответил я, и собственный голос показался мне чужим: низким, почти безэмоциональным. Внутри я бурлил, но внешне сохранил маску спокойствия.
Он прошёлся вдоль холодильника с напитками, кивая мне: «Может, возьмёшь что-нибудь? За мой счёт». Как бы намекая, что мы «свои»? Я сжал кулаки в карманах куртки, так, чтобы он не видел. Меня захлёстывали вспышки старых образов: парализующий страх, подсобка, мерзкий запах, ощущение, что я не могу вырваться, а над ухом звучит шёпот или смех. Меня тошнило, но я продолжал стоять.
— Вижу, ты уже не такой пугливый, как тогда, — «милостиво» отметил дядя Стас и прислонился к стеклянной витрине. — Надо будет как-нибудь поболтать на спокойную тему. А то мы так давно не виделись.
Я не знал, зачем он это говорит. По-прежнему ли он считал меня жертвой? Или видел, что я уже могу постоять за себя? И почему он ведёт себя так развязно, словно всё то, что произошло, — банальная шалость? Возможно, ему казалось, что раз я тогда промолчал, не поднял шума, значит, буду молчать всегда.
Во мне вспыхнула бессильная ярость. Я хотел зарычать на него, броситься с кулаками, закричать что-то вроде «Как ты посмел!», но подспудно меня продолжал парализовать старый ужас. В итоге я резко развернулся и пошёл прочь, не купив ничего. Сердце стучало где-то в висках, а дыхание сбивалось. Я буквально выбежал на улицу, в ещё прохладный весенний воздух, но мне стало так душно, что чуть не закружилась голова.
«Беги!» — кричала моя детская часть, вспоминая тот страх. «Вернись и раздави его, и выдай всё за попытку ограбления», — предлагал холодный внутренний голос. Я метался, не в силах решить, кто я сейчас: раненый ребёнок или безжалостный мститель.
Почти всю ночь я провёл без сна, вспоминая бывший лагерь — фрагмент за фрагментом. Сны смешивали его лицо и лицо моего отца, сменяясь мерзкими деталями. Я просыпался в поту, ощущая, как внутри меня тяжёлые волны гнева. Что-то было на пределе. Я понимал: эта случайная встреча — бомба замедленного действия. Рано или поздно она взорвётся, выталкивая наружу всё, что я годами прятал за паническими провалами в память.
Несколько дней после случившегося я ходил сам не свой. Меня преследовали навязчивые воспоминания. В душе поднималось отвращение к себе: «Почему ты не дал ему отпор? Почему ты сбежал, словно забитый мальчишка?» А голос шептал: «Ещё не время. Но скоро… скоро ты поймёшь, что делать».
Учителя замечали моё рассеянное состояние, пытались вызывать к доске или просили меня остаться после уроков. Но, поймав очередной пустой взгляд, махали рукой — возможно, думали, что у меня обычные подростковые проблемы. Одноклассники старались меня обходить. Да и я не стремился к ним.
На третий вечер после встречи с дядей Стасом я решил прогуляться по центру города. Мне хотелось бежать от дома, от кошмарных мыслей. Я брёл по тротуарам, разглядывал спешащих людей, которые тащили из магазинов пакеты, слушали музыку. В этот момент я чувствовал дикое отчуждение: «Какая разница, что с ними, со всеми?» Казалось, я один такой, заложник собственных ужасов и голоса, раздирающего мне мозг.
Неожиданно где-то позади меня прозвучал знакомый смешок. Я обернулся и увидел его. Дядю Стаса. Он шёл по той же улице, был в поварском кителе, накинув сверху кожаную куртку, и что-то оживлённо рассказывал своему приятелю. Либо это было чудовищное совпадение, либо он работал поблизости. Снова эта усмешка, тот же самоуверенный прищур, в котором читалось: «Я выше всяких правил». Мне показалось, что он сейчас тоже заметил меня, потому что посмотрел прямо в мои глаза. Меня сковал паралич.
Что-то в груди зашлось — и я ощутил знакомое «погружение в пустоту». Голова пошла кругом, тело налилось свинцом. И тут — провал.
Я не помню, что происходило в следующие минуты, а может, и часы. Когда я «включился» обратно, то обнаружил себя совсем в другом месте: я стоял в каком-то помещении с низким потолком, зеркальными стенами и яркими лампочками под потолком — оказалось, это тускло освещённый подъезд, подъезд дома, где я никогда не был. Меня бил озноб, а моя губа была разбита. На руках грязь и ссадины. В воздухе пахло сыростью и табаком.
Я огляделся, не понимая: Что я здесь делаю? Как сюда попал? Стены подъезда были исписаны граффити, шаги эхом отзывались где-то выше на лестничном пролёте. Я вышел на улицу и обнаружил, что вообще не представляю, в каком районе нахожусь. Подняв голову, увидел уличную вывеску: «Заведение быстрого питания» с названием, которое никогда не встречал. Судя по плотному потоку машин, я находился недалеко от крупной магистрали. Был уже поздний вечер, или, может быть, ночь.
У меня в кармане завибрировал телефон, в котором уже было несколько пропущенных вызовов и смс от мамы с вопросами «Где ты?». Я не мог ответить — сам понятия не имел, куда делся почти на три часа. Но чувство пустоты после провала смешалось с пугающей ясностью: я почему-то знал, что это связано с ним, с дядей Стасом. Возможно, я увидел его на улице, и что-то во мне моментально «выключилось», увлекая тело в безумный маршрут по городу.
Я кое-как сориентировался и пошёл вдоль дороги, пока не нашёл остановку с подходящим автобусом. Весь путь домой я сидел, тупо глядя в окно на светящиеся витрины, и пытался понять: «Что происходит со мной? Почему я не могу контролировать эти моменты?» В груди зашевелилось болезненное осознание: «Если я не разберусь с призраками прошлого, меня будет швырять вот так, пока я совсем не сойду с ума». Но «разобраться» для меня означало одно: сделать что-то радикальное. У меня не было ни малейшей веры в то, что можно просто пойти к психологу или попросить помощи у матери. Слово «помощь» вызывало во мне злобный смешок. Отец говорил: «Сильный не просит помощи, он её берёт».
На следующий день я пропустил школу и бесцельно слонялся по улицам, стараясь не пересекаться с дядей Стасом, но при этом чувствуя, что всё-таки ищу встречи с ним. Это был странный самодеструктивный порыв: «Мне надо его увидеть… Иначе я не смогу дальше жить, как прежде». Я чувствовал, как моя ненависть к нему постепенно сливается с ненавистью к себе, ко всему, что было.
Под вечер я зашёл в небольшой торговый центр, где в углу висело зеркало — часть какого-то дизайнерского оформления стен. Проходя мимо, я увидел собственное отражение и буквально вздрогнул. Лицо, которое смотрело на меня из зеркала, было перекошено, взгляд — остекленевшим, как у загнанного зверя. А ещё мне почудилось, что там, за зрачками, притаился другой — тот, кто мечтает вырваться.
Я не заметил, как до боли сжал кулаки. Вдруг меня толкнул какой-то прохожий — случайно, торопливо проходя мимо, — и в мой мозг ударила вспышка, как раскалённая игла. В голове раздался крик, надорванный и яростный: «Хватит!» Всё напряжение этих лет рвануло наружу. Я развернулся, схавтил его за воротник и, хоть это был совершенно незнакомый человек, прошипел: «Что, нравится толкаться?» Он отшатнулся, испуганно пробормотал: «Извини, я не хотел». И я отпустил его. Но внутри меня распирало неуемное желание выплеснуть злобу и боль. На кого угодно.
В тот же миг я услышал, как в голове еле слышно начинает смеяться «второй голос». И прежде, чем я успел понять, что делаю, я развернулся к зеркалу и изо всех сил ударил по нему кулаком. Послышался звон расколотого стекла, меня пронзила резкая боль. Осколки посыпались на пол, а на мою руку хлынула кровь. Я отчётливо ощутил, как кровь тёплыми каплями скатывается по коже, впитывается в рукав куртки. И… я не почувствовал сожаления. Скорее, облегчение, как будто вырвал часть яда из себя.
Люди вокруг вскрикнули, одна женщина бросилась ко мне, крича, что нужно вызвать охрану или скорую. Я отшатнулся, глядя на собственное отражение в ещё уцелевшем фрагменте зеркала. Оттуда на меня смотрели совершенно пустые равнодушные глаза. И на миг я ощутил странный мир внутри себя. Я уже не боялся. Мне было всё равно, что люди видят меня с окровавленной рукой.
— Пустите, — бросил я и, обойдя расступившихся людей, вышел на улицу. Рука болела, стеклянные осколки впились в кожу, но мне это казалось таким ничтожным рядом с бурей в душе, что я почти не обращал на это внимание.
Я забрёл во двор какого-то дома, сел на холодные ступеньки подъезда и уставился на руку, с которой текла кровь. Почему-то я смотрел на эти алые ручейки с бесстрастным интересом. Мне пришла в голову мысль: «Кровь — это всего лишь жидкость. Почему люди боятся крови? Потому что она напоминает, как легко всё заканчивается?»
Я понял, что уже не испытываю к себе жалости. Всё, что я чувствовал, — это тихий, вязкий гнев на весь мир и на того человека, которого я однажды знал, на — маленького мальчика, которого так легко было сломать. И теперь в моей голове звучала только одна фраза: «Они не имели права. И никто их не остановил». В глубине сознания вспыхнули образ дяди Стаса, лицо отца, пустой взгляд матери. Я вытер кровь об одежду, и от этого мне стало только холоднее, но внутри — теплее. Я горел, вся эта боль нашла выход.
С того дня меня, похоже, стали сторониться ещё больше. У отца вырвалось короткое замечание, когда он увидел мою перевязанную руку: «Перестань вести себя, как уличный хулиган. Если у тебя есть агрессия — направь её конструктивно». Он не задал ни одного вопроса о том, что случилось, как я поранился. Может быть, его устраивало, что я становлюсь похожим на него: хищным и равнодушным. Мать лишь раз мельком взяла меня за локоть, спросила: «Может, тебе больно? Можно поехать в больницу…». Но я усмехнулся, и она тут же отступила, словно именно такого ответа и ждала.
В школьном коридоре я ощутил, как вокруг меня образуется невидимая зона отчуждения. Шёпотом ходили слухи: «Он псих, кидается на людей, бьёт зеркала». Меня это мало заботило. Я смотрел в лица одноклассников и видел там то ли страх, то ли брезгливое любопытство. Но мне казалось, что самое страшное уже случилось, внутри меня, а снаружи — лишь слабые отголоски.
Однако мне не стало легче. Напротив: после этой вспышки в торговом центре я ощутил, что часть меня умерла, а взамен осталась только пустота. Это было не физическое состояние, а некое глубокое понимание: «Моё детство закончилось, там ничего больше нет. Я не вернусь к тому мальчику, которым был. Я не буду просить защиты, не буду оправдываться». Но вместе с этим куда-то пропало всё живое во мне, даже редкие эмоции, которые ещё теплились. Я почувствовал, что душа словно оглохла и ослепла: я перестал бояться кошмаров, потому что теперь весь мир стал кошмаром, и я в нём — его органическая часть.
В ночных сновидениях я видел себя стоящим среди разбитого зеркала, вокруг валялись осколки, отражающие кровавые пятна. Я смотрел вниз и видел тень — высокую, за моей спиной, которая шевелилась сама по себе. Мне даже казалось, что эта тень смеётся, шепча: «Скоро ты увидишь, кто ты на самом деле». Я просыпался в липком поту, но сердце оставалось спокойным, как в ледяной глыбе.
Разумеется, кульминация этой внутренней бури была близка. Приближались выходные, и я знал, что отец уедет на несколько дней по своим делам. Мать, как водится, будет отмалчиваться где-то в гостиной, глядя в телевизор. Я почувствовал, что должен покончить с невыносимым напряжением, которое роилось во мне, и единственный способ, который мне виделся, — отыскать дядю Стаса.
В тот же вечер я обзвонил несколько городских закусочных и кафе (их телефоны были указаны в интернете — хоть я и не особо дружил с людьми, интернетом пользоваться умел). Я притворялся, что ищу работу или спрашиваю о меню, но главное — хотел выяснить, не работает ли там такой-то повар с таким-то именем. Это заняло пару часов. В конце концов, в одном из кафе мне сказали: «Да, есть у нас сотрудник по имени Станислав. А кто спрашивает?» Я тут же повесил трубку, сердце сжалось.
Под покровом сумерек я отправился к этому месту. На вид это была простая забегаловка быстрого питания в спальном районе. Я сел напротив, на лавочку у маленького сквера, ожидая, когда он выйдет. Было прохладно, моросил мелкий дождь, но я сидел, словно загипнотизированный одной мыслью: «Я увижу его и что-то сделаю». Я не знал, что именно, но понимал: это будет развязкой.
Вскоре из дверей показался знакомый силуэт. Дядя Стас закуривал, кинув на землю спичку. Я видел, как он смеётся с коллегой, что-то рассказывает. Его улыбка показалась мне ещё более мерзкой, чем в тот день в лагере. Когда коллега скрылся, он остался у входа, глядя в телефон. Я встал и медленно пошёл к нему.
Он поднял взгляд, заметил меня и какое-то мгновение смотрел без удивления — он ожидал, что я приду. Потом ухмыльнулся: