- -
- 100%
- +
Но в один из моментов Сергей Николаевич вдруг внимательно посмотрел мне в глаза и сказал:
— Я не знаю, через что ты прошёл, но чувствую, что это было очень больно. Понимаю, тебе трудно довериться. Если захочешь, просто знай: есть люди, готовые выслушать.
Это прозвучало так искренне, что я на миг потерял своё равнодушие. Захотелось чуть ли не накричать: «Где вы были все эти годы? Когда мне надо было, никто не пришёл!» Но я лишь сжал кулаки и, ничего не ответив, встал и ушёл. И всё-таки эта встреча оставила во мне странный осадок. Сергей Николаевич показался мне не похожим на тех, кто просто «делает вид», что заботится. Его взгляд говорил о глубоком сочувствии, которого я давно не видел в чужих глазах.
Шли месяцы. Я уже покинул школу (формально мне выдали аттестат, и на том спасибо). Начал подрабатывать то в одном месте, то в другом — ночным грузчиком, курьером. Отец не возражал: «Делай, что хочешь, лишь бы не позорил меня своим бездельем». Мать смотрела на меня, как на фантом, что давно не имеет к ней отношения.
И тут в моей жизни снова объявился Сергей Николаевич. Он нашёл меня через знакомую учительницу, разыскал мой номер и позвонил. Сказал, что хочет серьёзно поговорить. В голосе чувствовалось напряжение. Я нехотя согласился встретиться в парке, в выходной день.
Когда мы сели на лавочку среди редких прогулочных аллей, он начал осторожно:
— Мне поступила информация, что ты… какое-то время назад был замешан в конфликте, где пострадал человек. И что у тебя были проблемы с агрессией. Прости, что я лезу в личное, но я переживаю.
Я поджал губы, сверкнул на него взглядом. Кто-то что-то ему рассказал или намекнул про мои драки. Не исключено, что упомянули и тот случай с дядей Стасом. «И что?» — процедил я, как бы говоря: «Какая тебе разница?»
— Ты можешь не доверять мне, но я правда хочу помочь. Если ты чувствуешь, что у тебя внутри пустота и злость, это не делает тебя плохим человеком. Просто… возможно, тебе нужна реабилитация, психологические сессии, помощь. Я могу организовать консультации бесплатно, — продолжал он, стараясь говорить максимально спокойно.
Я засмеялся коротким, злым смешком. «Реабилитация? Сессии?» В голове уже звучал мой «второй голос», который холодно насмехался: «Поздно, дружок. Он опоздал на несколько лет». Но Сергей Николаевич, видимо, не понимал, с чем имеет дело. Он видел во мне травмированного подростка, который ещё поддаётся «лечению». Мне вдруг стало любопытно: а что, если я открою ему правду? Как он отреагирует?
— Скажем, у меня… — я сделал паузу, разглядывая его реакцию, — …были ситуации, когда я избивал людей. И даже… более серьёзные вещи. Я знаю, что это против закона, против морали. Но мне не жаль.
Я ждал, что он вздрогнет, возмутится или хотя бы попытается отстраниться. Но он лишь побледнел и, сжав ладони, чуть наклонился вперёд:
— Ты — не монстр. То, что ты поступал жестоко, часто бывает следствием травмы. Если ты не чувствуешь раскаяния, значит, боль внутри всё ещё не отпущена. Позволь специалистам помочь тебе пережить это иначе. Пока ещё есть шанс…
Я видел в его глазах сочувствие, смешанное с реальным страхом. И это ощущение — что человек боится, но всё равно пытается тянуться ко мне с добром — было настолько чужим моему опыту, что я едва не отшатнулся. Во мне боролись два импульса: выдрать из него это «сочувствие», чтобы доказать, что оно бессмысленно, или… вдруг отступить, дать ему шанс выговориться?
В итоге я снова бросил короткую фразу: «Не нужна мне ничья помощь». И встал, собираясь уходить. Но в тот раз Сергей Николаевич не отступил. Он вскочил, догнал меня, схватил за плечо. Я резко развернулся и схватил его за кадык. И тут он заговорил осипшим голосом:
— Я слышал о смерти человека в сквере. И кое-кто упоминал, что видели там подростка, похожего на тебя. Понимаешь? Это уже не просто драка. Если это сделал ты, то ты ставишь крест на своей жизни… Заклинаю, не молчи. Я могу договориться с адвокатами или, если ты невиновен, помочь снять подозрения.
Он смотрел мне в лицо, и я вдруг ощутил, как по спине пробегает ледяная волна. «Откуда ему это известно?» Значит, кто-то действительно видел меня и болтал знакомым, а в итоге слух дошёл до Сергея Николаевича. Возможно, никакой конкретной улики нет, просто слухи. Но сам факт, что он копал в мою сторону, знал про убийство… это меня мгновенно завёл в режим опасности. Мои глаза, должно быть, потемнели от внутренней вспышки. Я вырвал плечо из его хватки и отпустил его шею и прошипел:
— Не смей вмешиваться. Это не твоё дело.
Он сник, но не хотел сдаваться:
— Я не хочу сдавать тебя в полицию. Я хочу, чтобы ты спасся. Я вижу, как ты страдаешь. Ты можешь отрицать, но… не делай этого.
Я не стал слушать дальше. Молча развернулся и ушёл, слыша, как он кричит вслед: «Позвони мне хотя бы! Я готов говорить, когда захочешь!» Всё внутри меня колотилось, но я ощущал не панику, а… злость: он проник слишком глубоко, слишком близко к моей тайне. И если он вздумает продолжать, то… придётся принимать меры. Возможно, я впервые понял, что реальная опасность не только в копах, но и в людях вроде него, кто из лучших побуждений может меня «сдать» или сорвать мою анонимность.
После той встречи у меня появилось ощущение, что Сергей Николаевич что-то предпримет: попытается вывести меня на откровенность, «раскрутить» на признание в убийстве. А значит, он мой потенциальный враг, даже если сам он считает себя другом. Я старался держаться в тени, не задерживаться в людных местах, избегать его звонков. Переехал из родительского дома в дешевую съёмную комнату на окраине. Работал курьером, часто по ночам. В голове твердила одна мысль: «Если он продолжит искать меня, я должен буду… заставить его замолчать».
Периодически я видел его номер на экране телефона, но не отвечал. Приходили смс: «Я беспокоюсь о тебе. Дай знать, всё ли в порядке». Я игнорировал. Однако в душе всё активнее шипел холодный голос: «Ты не можешь позволить, чтобы он и дальше лез в твою жизнь. Он уже знает слишком много». И я понимал, что рано или поздно мне придётся решать этот вопрос.
Тем временем у меня начались новые вспышки «провалов». Однажды я очнулся ночью в каком-то дворе, сжимая окровавленный камень. Передо мной валялся бездомный кот с проломленным черепом. Я почувствовал омерзение к самому себе, но… тут же накрыло бесстрастие. Видимо, во время «отключки» я сорвал злость на несчастном животном. И мне стало ясно: я снова потерял грань.
В дневнике появились надписи:
«Тень усиливается. Я не могу контролировать даже малую вспышку. А что будет, если кто-то реально вздумает меня преследовать?» «Мне страшно и спокойно одновременно. Я знаю, что могу сделать всё, что захочу, — и это страшит».
Эти разрывающие противоречия привели меня к тому, что в очередной раз я провалился в туман памяти. Очнулся в собственной комнате под подушкой, дрожа, с истёртыми костяшками рук, словно где-то дрался. Но на сей раз я действительно не помнил ничего о последних часах.
Через неделю, когда я уже не отвечал на звонки даже матери (которой вдруг понадобилось узнать, жив ли я), случился решающий «провал». Я проснулся вечером, хотя должен был быть на работе. В комнате царил полумрак, в окне плакали дождевые потёки. Я сидел на полу, прислонившись к стене, голова раскалывалась. Одежда на мне была грязная, в пятнах, которые напоминали бурые разводы засохшей крови.
Я испугался, но в то же время ощутил ледяное равнодушие: «Что я сделал на этот раз?» В отчаянии я с трудом поднялся, прошёл в тусклую прихожую, где висело квадратное зеркало. Включил блеклую лампу над головой и посмотрел на своё отражение. То, что я увидел, — выбило остатки почвы из-под ног. Лицо было осунувшееся, тёмные круги под глазами, но самое жуткое — взгляд. Это не был взгляд человека, которого я знал всё детство. Там затаилась какая-то мёртвая пустота, и одновременно некая хищная оживлённость, словно в зеркале смотрит зверь.
— Я… это он? — прошептал я, прикасаясь к отражению. — Или он — это я?
Голос дрожал. Я вспомнил все встречи со «вторым голосом», все те моменты, когда я отдавал ему штурвал. Слились в голове картинки: дядя Стас, изуродованное тело в сквере, проломленный череп кота, кровь на моих руках. И вдруг я понял, что не различаю, где в этих поступках была моя воля, а где — воля «другого». Мы смешались. Я уже не мог определить, когда я «включаюсь» и когда «выключаюсь».
Внутренний голос шептал: «А какая разница? Всё это ты». Но часть меня выла: «Нет, это не я, это чужая сила, порождённая болью детства…» Я почувствовал, как по щеке катится слеза, но тут же вытер её, потому что не понимал, чем именно была эта эмоция. Горе? Гнев? Ужас перед собой?
— Где начинается тот, кто страдал, и заканчивается тот, кто убивает? — тихо задал я вопрос отражению. Конечно, ответа не было. Лишь пустые глаза с резким блеском. И тогда до меня дошло: я уже не могу вернуться к прежнему себе, а значит, пора довести всё до конца. Я готов вырезать последний кусок своей прежней личности, чтобы не мучиться вопросами.
На следующий день я снова получил от Сергея Николаевича сообщение: «Я хочу увидеть тебя. Это срочно». Я понял: он не отстанет, пока мы не поговорим. Либо он решит пойти к копам, если ещё не пошёл. Хотя у меня всё так же не было прямых доказательств, что именно я убил человека в сквере, — но если он продолжит ворошить это, то рано или поздно отыщет какую-то ниточку.
Я позвонил ему: — Хорошо. Где встречаемся?
Мы условились возле какого-то административного здания, чуть в стороне от оживлённой улицы. Я пришёл с мыслью: «Если он не угомонится, придётся… убрать его». Да, я понимал, что говорю о потенциальном убийстве единственного человека, который хоть раз хотел мне искренне помочь. Но мой голос внутри уже приговаривал: «Только так мы сохраним тишину».
Когда я подошёл, Сергей Николаевич выглядел взволнованным. В руках он сжимал папку с бумагами. Едва мы поздоровались, он сказал:
— Послушай, я… Я всё думал, что смогу помочь тебе без привлечения внимания, но… (он тяжело вздохнул). Мне говорили, что в последнее время ты стал просто исчезать, связываться с опасными людьми… Я боюсь, что ты совершишь что-то непоправимое. Или уже совершил.
Он вынул из папки листы, на которых были распечатки с новостных сайтов: заметки о «неизвестном убийце в городском сквере», сводки о нападениях. Какая-то неясная аналитика, возможно, слухи с форумов. Он хотел показать мне, как всё это может прийти к тому, что меня вычислят. И при этом умолял меня сдаться добровольно, лечь в психиатрический центр — «мол, тогда у тебя будет шанс не угодить за решётку, а получить лечение».
— Ты ведь не хочешь провести всю жизнь в тюрьме… Или стать серийным преступником, которого застрелит полиция? — с отчаянием произнёс он. — Я знаю, у тебя была ужасная жизнь, но… ещё не поздно остановиться.
Я видел его дрожащие губы, слышал в голосе неподдельную тревогу. И поймал себя на мысли: «Вот оно. Вот настоящая попытка спасти мою душу». Но внутри меня уже не было места этим разговорам. Холодное осознание: если он вздумает меня «сдавать», всё закончится. И я не позволю.
Словно ощущая моё напряжение, Сергей Николаевич сказал: — Я не хочу никого сдавать. Но если ты продолжишь молчать, мне придётся… обратиться к властям, понимаешь? Я не могу жить, зная, что ты можешь снова кого-то ранить.
Это был последний удар. Я понял: он точно не остановится. И тогда во мне щёлкнул рубильник, как бывало прежде. Я сделал вид, что мне плохо, пошатнулся, и он бросился ко мне, чтобы поддержать. В этот момент я молниеносно выхватил свой нож, который всегда таскал в кармане, и всадил ему лезвие в бок. Он охнул, глядя мне в глаза со смесью ужаса и недоверия.
— Прости… — выдохнул я почти шёпотом. И этот шёпот на самом деле был обращён не к нему, и к самому себе. Я не чувствовал ненависти к Сергею Николаевичу — наоборот, я понимал, что он, возможно, единственный, кто не хотел мне зла. Но я не мог позволить, чтобы он всё испортил.
Он схватился за бок, зашипел от боли, глаза наполнились слезами. Рот искривился в молчаливом вопросе: «Почему?..» И я поразился тому, что почти ни чего не чувствую. Никакого взрыва эмоций, лишь холодное желание: «Он должен замолчать». Я толкнул его к стене здания, чтобы он не привлёк внимание, и нанес ещё один, более точный удар. Тело обмякло, он начал оседать на землю, пачкая папку бумаг своей кровью. Я зачем-то наступил ему ногой на горло. Он клокотал там внизу и шипел, а я как бы регулировал эти звуки своей ногой и меня это интересовало.
В этот момент мне показалось, что время замедлилось. Я слышал отдалённый шум машин, разговоры людей где-то на главной улице, но не видел никого рядом. Судьба, как всегда, давала мне возможность скрыться. А я смотрел на Сергея Николаевича, который с ужасом и непониманием смотрел на меня. В этот миг я различил, как он пытается прошептать: «Ты… не… такой…» — но силы его покинули, и голова безвольно опустилась.
Я отпрянул, сердце колотилось. В мозгу стучало: «Ты убил его, единственного, кто пытался тебя спасти». И тотчас холодный голос ответил: «Зато ты сохранил тишину внутри. Больше никто не полезет к тебе с моралями».
Слепая ярость, паника и удовлетворение смешались воедино. Я понимал, что уже не могу оставаться здесь — нужно уходить. В захлёстывающем адреналине я сжал рукоять ножа, выдернул лезвие из его тела и побежал через пустырь за зданием, всеми правдами и неправдами ускользая от возможных свидетелей. Это была точка невозврата: убить того, кто хотел мне добра, ради сохранения собственной пустоты.
Следующие дни прошли в тумане. Я узнал из новостей, что найдено тело мужчины, работавшего в социальной сфере. Подозревается, что он стал жертвой нападения возле административного здания. Никто не видел точной картины. Камеры в том районе оказались сломаны, или записи были недостаточно чёткими. Власти начали расследование, но у них не было зацепок. Я не сомневался, что рано или поздно ниточка может привести к моему имени. Тем более Сергей Николаевич мог упомянуть мой образ и данные, если кому-то рассказывал о своих планах.
Я понял, что в родном городе мне оставаться нельзя. Слишком много крови и подозрений. Да и что меня здесь держало? Семья? Она давно перестала для меня существовать. Друзья? Я никогда их не имел в полном смысле. Отец мог бы сделать вид, что не знает, где я. Мать могла бы снова уйти в своё безразличное молчание. Так что я просто исчез, уехав ночным поездом в другой регион, прихватив немного вещей и денег, накопленных за время подработок.
Уже в пути, глядя на мелькающие в окне огоньки ночных станций, я чувствовал странный покой. «Позади остались все, кто знал меня как того мальчика, — думал я. — Теперь я свободен начать новую жизнь, где никто не будет лезть в мою тьму». Мне не было жалко никого, даже Сергея Николаевича. Но где-то в отдалённом закутке сознания бродила мысль: «Он пытался тебя спасти. Может, в другом мире ты смог бы протянуть ему руку. Но не в этом». И я снова загнал эту мысль поглубже.
С тех пор прошло несколько лет. Я, переезжая из одного пригорода в другой, из одной области в другую, выработал себе новую легенду, новое имя, новые документы. И однажды закрепился в каком-то тихом, уютном районе — таком, что с виду напоминает рекламный буклет о счастливой семейной жизни. Невысокие домики, зелёные лужайки, детские площадки, по выходным соседи собираются на барбекю, обмениваются улыбками. Никто и представить не может, что кто-то вроде меня может жить за аккуратным заборчиком и махать ручкой, приветствуя идущего мимо соседа.
Там я встретил женщину, которая сама была одинока и, похоже, не слишком внимательна к моим внутренним демонам. Ей хватило моей вежливости, аккуратных манер, умения слушать (чему я научился, манипулируя людьми). Мы поженились быстро, по её настоянию. Родился ребёнок. Теперь я — «примерный отец», «душа компании» среди тех, кто любит постоять у гриля и обсудить погоду и цены. Я научился играть роль доброго соседа, всегда готового одолжить садовые ножницы или помочь загнать машину в гараж.
Иногда по вечерам, когда я выхожу подышать свежим воздухом, я вижу, как дети играют на площадке, смеются, радуются. Мимо идёт соседская пара с собакой, машут мне, а я улыбаюсь в ответ. Меня называют «приветливым парнем», «образцовым отцом». Я вижу их доверие. И понимаю: никто не боится милого соседа, готовящего барбекю. Никому и в голову не придёт, что он может быть способен на холодное убийство. Я стал тем, кого они боятся меньше всего.
«Лучший способ спрятаться — стать тем, кого они боятся меньше всего. Папой. Соседом. Другом…»
Иногда я задаюсь вопросом: «А что, если моя семья когда-нибудь почувствует, кто я на самом деле?» Но сомневаюсь, что они догадаются. Люди верят тому, что видят, и не любят копать глубже. А если кто-то спросит, я лишь усмехнусь: «Вам и впрямь интересно, почему я такой улыбчивый?»
Так моё существование продолжается. Возможно, я никогда уже не проявлю себя, — ведь зачем, если тишина внутри сохранена, и никто меня не трогает? А может, жизнь бросит новый вызов, наподобие Сергея Николаевича или человека, похожего на моих старых мучителей, — и тогда я сделаю то, что умею лучше всего: уничтожу угрозу без колебаний. Потому что я не собираюсь возвращаться к роли жертвы. Никогда.
Я поднимаю глаза, смотрю прямо в мнимый объектив камеры этого незримого наблюдателя и чуть склоняю голову набок, улыбаясь краешком рта. Тишина обволакивает нас, и застывает в воздухе едва уловимый аромат дыма от барбекю. Сын смеётся где-то сзади, жена болтает с соседкой, шумит поливная установка. И в этой уютной декорации страшно подумать, что я — волк под овечьей шкурой.
Последняя строка, тихим, сдавленным ногой шёпотом:
«А теперь угадай, кто следующий?»
Там где остался томик Сартра
Глава 1. Он просто не ответил
Телефон завибрировал на краю стола, тихо, как живое существо, которое боится разбудить комнату. Он посмотрел на экран не сразу. В это утро все происходило с некоторым отставанием от внутреннего ритма. Кофе уже остыл, свет в окне стал плотнее, город вошел в свою дневную форму, а он еще оставался где-то между.
Мама.
Он улыбнулся. Не внешне. Легким движением внутри, которое невозможно показать мышцами лица.
Он ответил не сразу. Сначала допил остывший кофе. Потом взял телефон.
— Да, мам.
— Ты не спал?
Голос у нее был спокойный, без тревоги, без вторжений. Так, как умеют говорить только матери взрослых сыновей. Уже не спрашивая, а осторожно прикасаясь словами.
— Спал. Просто проснулся раньше.
— Это хорошо. Утро должно быть долгим. Тогда день не торопится.
Он кивнул, хотя она не могла видеть.
— Ты это сама придумала или прочитала?
— Я всю жизнь читаю одно и то же, просто каждый раз узнаю, как в первый. Так что считай сама.
Он усмехнулся.
— Как ты?
— Я в порядке. Утром полила цветы. Поставила тесто. Слушала радио. Там опять спорили о смысле труда. Представляешь, целый час взрослые люди доказывали друг другу, зачем человек утром встает.
— И зачем?
— Один говорил, что ради пользы. Другой, что ради самореализации. А я подумала, что человек встает просто потому, что жив. И этого уже достаточно.
Он молчал. В этом молчании не было паузы. Оно было естественным продолжением разговора.
— Ты сегодня работаешь?
— Да.
— Ты всегда работаешь.
— Это неправда. Иногда я просто делаю вид, что работаю.
Она тихо рассмеялась.
— Ты всегда делал вид умнее, чем есть.
— Это мне от тебя.
— Нет. Ум ты взял у отца. А иронию у меня. Ум без иронии делает человека опасным.
Он снова улыбнулся.
— Ты философствуешь.
— Я старею. Это разрешает говорить лишнее.
— Ты никогда не говорила лишнего.
— Ты просто не все замечал.
Он посмотрел в окно. По тротуару шли люди. Кто-то нес сумки. Кто-то говорил по телефону. Кто-то шел очень быстро, как если бы от скорости зависело начало другого, более настоящего дня.
— Ты приедешь в этом месяце? Не как долг, а как радость.
Он задумался.
— Постараюсь.
— Ты всегда так говоришь.
— А ты всегда так принимаешь.
— Значит, у нас устойчивая система.
Он тихо рассмеялся.
— Как у тебя с отцом?
Она сделала маленькую паузу. Не тревожную. Скорее измерительную.
— Он читает. По очереди. Газету, книгу, потом окно. Говорит, что так он держит равновесие между миром и мыслью.
— Он все тот же.
— Он стал мягче. Или я стала внимательнее.
Свет в комнате стал ярче. Солнце поднялось выше линии домов. День окончательно вступил в свои права.
— Ты бережешь себя?
— Не слишком.
— Это плохо.
— Это честно.
Снова пауза. Но и она была частью диалога.
— Ты счастлив?
Вопрос прозвучал просто. Без проверки. Без экзамена.
Он не ответил сразу.
— Я живу, мам.
— Это не одно и то же.
— Я знаю.
Она не стала развивать мысль. Никогда не давила туда, куда человек еще не дошел сам.
— Хорошо. Тогда живи сегодня внимательно. Как если бы это был редкий день.
— Ты говоришь это каждый раз.
— Каждый день редкий. Остальные просто копии.
Они помолчали. В этом молчании не было прощания. Только согласие.
— Ладно, — сказала она. — Иди. Ты же опять уйдешь в свой день и забудешь, что я звонила.
— Я не забываю.
— Ты просто становишься собой.
— Это тоже не забывание.
— Тогда иди.
Он хотел сказать еще что-то. Не важное. Не значительное. Просто теплое. Но не сказал.
— Хорошо, мам.
— Хорошо, сын.
Он нажал на отбой.
Телефон снова лег на край стола. Экран погас. Комната осталась прежней. Кофе на дне чашки был холодный. Город жил своей логикой. Его день начинался, как всегда.
Он не заметил, что мать перезвонила через минуту.
Он просто не ответил.
Глава 2. Люди, которые думают вслух
Аудитория была старой. Не внешне, по состоянию стен. Старой по привычке к словам. Такие места хранят в себе не пыль, а следы мыслей, которые десятилетиями садились здесь и уходили, оставляя напряжение воздуха. Он любил приходить раньше, когда еще почти никого не было. В это время пространство принадлежало не телам, а ожиданию.
Он сел в четвертый ряд от окна. Отсюда было удобно видеть одновременно доску и людей. Преподаватель еще не пришел. В аудитории стояла тишина, в которой слышно, как кто-то листает тетрадь, как кто-то медленно выдыхает, как кто-то внутренне собирается быть умным.
Постепенно приходили остальные. Они были разные, но похожи в главном. Все пришли сюда не за ответами, а за разрешением задавать вопросы.
Рядом сел Игорь, высокий, всегда немного неопрятный, с привычкой говорить быстро и сразу до конца мысли.
— Утро существует только для того, чтобы опровергнуть ночь, — сказал он, не глядя.
— Ты снова не спал.
— Я снова думал.
— Это почти одно и то же.
Игорь усмехнулся.
С другой стороны, подсела Лера. Она всегда носила простые вещи. В ее взгляде всегда было ощущение собранности, как если бы она шла не по полу, а по линии.
— Вы опять начали без меня, — сказала она.
— Мы никогда не заканчиваем, — ответил он. — Мы просто делаем вид, что ставим точку.
— Это утешительно.
Преподаватель вошел не сразу. Сначала в коридоре раздался его голос. Он всегда начинал говорить еще до двери. Это было похоже на продолжение разговора, который ни разу за много лет не прерывался.
— Если человек свободен, он всегда виноват, — сказал он, входя.