- -
- 100%
- +
Интуиция меня никогда не подводила. И сейчас, когда я только въезжаю в пригородный поселок, пробираясь по узким улочкам старых ветхих деревянных бараков, я это понимаю сразу.
Какое-то седьмое чувство встаёт на дыбы, и я всматриваюсь в низкий забор, за которым живет семейка моего сводного братца. Дал бог родню…
— Семен! – вылетаю из машины сразу и в пару шагов преодолеваю дорожку к дому. — Галь? — ору на весь двор.
Но в ответ мне только тишина.
Дергаю ручку — открыто.
Вновь зову брата и его жену, но… тишина.
По привычке стараюсь глубоко не вдыхать вонь этого гадюшника, быстро осматриваю комнаты — пусто.
На кухне бардак. Куча тарелок с засохшей жратвой, кусок чёрствого хлеба на столе.
Опять забухали?
Меня не было в городе две недели. Учеба, сборы, оставил этих алкашей одних.
В голове одна мысль: найду — морду набью.
Но сначала — Вика. Где она, чёрт возьми?
Дом как помойка: холодно, сентябрь на дворе. Пол усыпан мусором — окурки, фантики, бутылки.
Ветер свистит через щели в окнах. Это не дом, а сарай для скота.
Слышу шорох и грохот. Тихий, но... Звуки из спальни. Там же только кровать и шкаф.
Подхожу, рывком открываю дверцу. И замираю.
Сидит, свернувшись в комок, в куче старых шмоток и рванья.
Босая, на дворе осень, а в доме дубак — я сам в куртке мёрзну. Её пижама, когда-то, видать, розовая, теперь серая от грязи, с пятнами какой-то липкой дряни.
На щечке бледной царапина, будто кошка зацепила, коленки в ссадинах — похоже, ползала по этому грязному полу. Волосы — вообще кошмар. Светлые кудряшки свалялись в колтуны, торчат, как гнездо у вороны, в них застряли какие-то крошки.
Она обнимает ободранного плюшевого мишку, у которого глаз висит на нитке, и смотрит на меня. Глаза — огромные, голубые, напуганные.
— Дя-дя Ми-и-са? — пищит дрожащим голосочком. — Они усли… Сказяли, скова вевнуца. Я здала-здала, а потом спяталась, потому сто ства-а-сно! Мы боимся.
Тычет мне в лицо своего драного медведя, пальцы чёрные от грязи, ногти обломаны.
Сколько же ты одна тут?
— Молодец, Викусь, — бурчу я, садясь на корточки. — Храбрая, раз спряталась.
В голове крутится: Семён, Галя, вы мрази. Бросить ребёнка в холодном доме, без еды, босую? Сколько она тут одна? И ночью была одна? Голодная?
Она хихикает, шмыгает сопливым носом, вытирая его рукавом. Животик урчит так громко, как движок моей машины.
Голодная. Босые ноги дрожат, ступни в грязи, с мелкими царапинами. Накидываю на нее одеяло с кровати.
Оно воняет, пипец…
Это не просто безответственность — это преступление. Оставить такую крошку одну… она же мелкая, шустрая, вечно лезет куда не надо, но такая родная, что сердце щемит.
— Дя-дя Миса, я хочу кусать, — шепчет она, — Макавоны с сы-ы-лом! Хлеб твелдый, а больсе ничего нет. — Тараторит, как пулемёт. — Мы с Потапычем давно не ели.
Беру её на руки, она лёгкая, как котёнок, цепляется за мою куртку. Пахнет пылью и чем-то кислым, но я прижимаю её крепче. Выкидываю протухшее одеяло и закутываю ее в свою куртку.
— Дядя Миша заберёт тебя. Поедем ко мне, поедим, что захочешь.
Она кивает, зарываясь носом в мою куртку, и пищит:
— А мама? Папа? Они не будут лугаца? Они зе пидут, а миня нет… — и я качаю головой. Врать не хочу, но что сказать? Что её родители — конченые алкаши, которые бросили её в этом сарае?
— Они… заняты, — выдавливаю я. — А мы с тобой — команда. Как Маша и Медведь, поняла? Ты — Маша, я — твой медведь.
— Ми-ска! — хихикает она, тыча мне в щёку. — Колю-учий! Как ёзик! А у тебя есть зена? Чтоб косички делала! А то мои исполтились узе. — Показывает на свои колтуны и морщит нос расстроенно.
— Ах-ха-ха! Косичек не обещаю, не умею.
Я ржу. Жена? Да у меня в жизни только работа сутками и одиночество. Сажаю Вику на заднее сидение, ремнем пристегиваю, проверяю, что бы крепко держал, укутываю своей курткой — она ей до пят, но хоть согреет. Она вертится, как юла:
— Дя-дя Мис, Потапыч упал, я без ниво нимагу, дай! — поднимаю игрушку с земли, отряхиваю, подаю ей страшного медведя в ручонки. — Шпасиба! – улыбается так искренне… что… сердце проваливается куда-то в живот.
Глава 2 Михаил
Дома… пожрать у меня, конечно, нечего. Я там не был две недели. Волшебной палочки у меня нет и забить холодильник я никак не успею.
А у меня в машине голодная кнопка. У которой живот урчит, как у взрослого мужика.
Сколько она не ела? День - два? Или больше?
От этих мыслей на меня вновь злость накатывает! Сжимаю пальцами оплетку руля до хруста и успокаиваюсь тут же. В зеркале заднего вида вижу малышку: обнимает своего драного Потапыча, колтуны на голове торчат в беспорядке. Спит, свернувшись калачиком, ресницы подрагивают. Вид у неё – будто через войну прошла, но всё равно милая, зараза. Сердце щемит, но я тут же вспоминаю Семёна с Галей. Мрази. Бросить ребёнка в том сарае, голодную, босую? Да я бы их… Ладно, хватит. Надо думать, что делать с Викой.
Гляжу на дорогу, хаос и круговерть: за что хвататься и что вообще делать?
Так, какой там у меня холостяцкий арсенал? Банка тушёнки, пара яиц, да, может, кетчуп завалялся. И то… не факт.
Чем её кормить? Макароны она просила, но я даже не знаю, есть ли у меня макароны. Готовить я умею так себе – яичницу, да пельмени кинуть в кастрюлю, и то половина слипнется. А Вика мелкая, ей нормальную еду надо.
Чёрт, это сложнее, чем тушить пожар. Гляжу в зеркало опять, она спит, губки бантиком чуть приоткрыты, сопит тихо. Уморилась там одна… намучалась… плакала теперь и маму звала…
Достаю телефон, пока стою на светофоре. Открываю приложение доставки, надо заказать что-то быстро.
Пицца? Все дети любят пиццу, вроде. Но она не ела толком ничего…вдруг нельзя?
Отметаю пиццу и выбираю суп куриный, пюре с котлетами, добавляю сок — она же про сок талдычила. Ещё салат овощной, вдруг зайдёт.
Отправляю заказ, а потом думаю: надо и продукты взять, а то завтра утром что, воздухом её кормить? Кидаю в корзину макароны, сыр, молоко, какие-то йогурты с картинками зверюшек — должно же ей понравиться. Хлеб, масло, курицу. Чёрт, я вообще не знаю, что детям можно. Ну, разберусь.
Телефон звонит, когда я уже паркуюсь у дома. Лёха, друган мой, как всегда вовремя. Суббота же, банный день. У нас с пацанами традиция — баня, шашлык, пивко. Сбрасывать не хочу, беру трубку.
— Мишаня, ты где? — орёт Лёха, как будто я в соседней комнате, а не в машине. — В баню давай, уже всё готово! Шашлык будет, девчонки — огонь, прикинь, пара моделей из фитнес-клуба! Ну, ты понял, без тебя не то.
— Лёх, сегодня не выйдет, — бурчу я, глядя, как Вика во сне чешет нос. — Дела.
— Дела? — Лёха аж задыхается от возмущения. — Ты чё, опять из-за нее? Она тебе все нервы вымотала, забей! Бросай это дело, Мишаня, приезжай, оттянемся! Тебя сколько не было, братка!?
— Не, Лёх, не могу, — обрываю я. Не хочу вдаваться в подробности, да и не время. — Завтра утром ко мне заезжай. Нужна помощь.
— Чё-о-о? Звягинцев, ты офигел что ли? — тянет он, возмущаясь еще сильнее. — У меня первый выходной за две недели, я собираюсь спать до обеда, а ты "утром ко мне"? Ты с ума сошёл? Что за фигня у тебя такая срочная?
— У меня ребёнок, Лёх, — говорю прямо. — Надо посмотреть. Так что чемоданчик свой захвати.
Лешка, хоть и не детский врач, но точно понимает, что надо делать. Он нам раны штопал еще по шальной молодости. Не зря в хирурги пошел.
На том конце тишина. Я прям слышу, как у Лёхи мозги скрипят. Он, видать, думает, что я шучу или рехнулся.
— Ребёнок? — наконец выдаёт он. — Ты чё, батя теперь? Это когда ты успел?
— Долго объяснять. Завтра приезжай, понял? — обрываю я, потому что Вика на заднем сиденье вдруг шевелится.
— Ми-и-са! — пищит она, просыпаясь, как будто сирена включилась. — Мне свочно надо в туалет! Попи-и-сать!
Глава 3. Михаил
Я только успеваю вытащить маленькую сонную егозу из машины, роюсь в поисках ключей, пока тащу свою ношу до подъезда, но слышу звук открываемой двери и…
— Женщина, подождите! – прошу хрупкую фигуру в черном придержать дверь. И пока захожу в подъезд, мельком смотрю на “соседку”, но под капюшоном худи вижу только поджатые губы и чуть вздернутый нос.
Она не говорит ни слова, просто держит дверь, и от неё веет чем-то свежим, как после дождя. Я бурчу “Спасибо” и, переступая через ступени, влетаю на второй этаж, чувствуя, как Вика ерзает в моих руках.
— Ми-и-са, я узе нимагу телпеть! — пищит мое чудо, её голосок дрожит, и я вижу, как она морщится, сжимая ножки.
— Вик, сейчас, терпи! Еще немного! — говорю я, ускоряясь. Ключи наконец находятся, пара щелчков — и мы внутри. Потом ванная комната.
— Голшок? Где? — спрашивает она.
А вот этого у меня отродясь не было. Чёрт, засада… об этом я не подумал. Со скоростью света импровизирую: ставлю перед унитазом ящик от машинки для стрижки, хорошо, что не выкинул!
— Вика, снимай штаны. Вот тебе взрослый горшок, — указываю на унитаз. — Вставай ногами на ящик, садись. Я тебя держу и отворачиваюсь.
Помогаю Кнопке, крепко держа её теплые ручонки своими большими лапами. Её пальчики такие крошечные…
— Делай свои мокрые дела.
— Чиво? — переспрашивает она, моргая, и я фыркаю от смеха, несмотря на ситуацию.
— Писай, Вик.
Она задумывается, но справляется, и я слышу облегчённый вздох.
Когда всё кончено, помогаю ей спуститься, мою руки под краном — её ладошки в моих кажутся такими хрупкими, как птичьи крылышки.
"Ты молодец," — думаю я, вытирая ей руки полотенцем. Кого хвалю, а фиг знает? Она хихикает, когда я щекочу её ладонь, и на миг забываю про весь этот бардак, что внезапно наступил в моей жизни.
Мы уже в зале, и Вика, увидев мою плазму, смотрит на неё как на чудо света. Её глаза загораются, колтуны на голове трясутся, когда она подпрыгивает.
— Ого, она ваботает? — пищит она, тыча пальцем в экран.
Мда, её я купил как раз перед командировкой. И даже не успел ни одной катки в танки скатать, приставку не подключил, потому что был срочный сбор всей команды… А потом две недели в Сибири на пожарах, а мысли только о работе.
Я быстро нахожу какой-то мультик про маленькую принцессу — яркий, с песенками, — и она замирает, прилипая к экрану, как магнитом.
Сидит на диване, обнимая Потапыча, и её губы шевелятся, повторяя слова героини.
В этот момент звонит домофон — доставка. Я бегу принимать пакеты, возвращаюсь на кухню. Запах еды разносится по квартире.
Перекладываю всё в тарелки, грею суп и пюре в микроволновке.
— Вика, иди кушать! — зову я.
Она подходит к столу, и я вижу, что её мордашка едва выглядывает из-за края. Она садится, а стол ей — по грудь. Грязные щёчки, ссадина на щеке, и эти глаза голодные, полные любопытства.
"Господи, она же как котёнок, которого подобрали с улицы," — думаю я, и злость на Семёна опять накатывает.
Как братец успел так накуролесить -то? Всего две недели меня не было в городе, а они же в завязке были! Я всем их друзьям печень отбил, стараясь хоть как-то наставить родственников на “путь истинный”
— Ну-ка, моя хорошая. — Я подкладываю ей на стул диванную подушку. — Так лучше?
Она довольно кивает, её косички (точнее, то, что от них осталось) болтаются. Ставлю перед ней тарелку с супом, и она берёт ложку неуклюже, но с таким удовольствием принимается за еду, что у меня самого аппетит просыпается.
Проливает пару капель, потому что спешит и с опаской на меня глаза поднимает и вся в комок сжимается. Вот же ж… сразу понимаю — ругали? Обижали? ДА я им, вот только найду!!!
— Ешь, ешь. Вкусно? – и получаю улыбчивый ответ глаз, пока вытираю стол, сажусь рядом, ем с ней за компанию. Она жуёт, болтает ножками под столом, рассказывает Потапычу про "вкусный супчик". Трогательно до слёз — такая кроха, а уже пытается быть взрослой.
Пока она ест, я смотрю на неё и думаю: " Её нужно искупать". Грязь на шее, в ушках, колтуны в волосах — сколько она не мылась? Сердце сжимается от жалости.
Заканчиваем трапезу, даже не добравшись до пюре, только котлету в прикуску с супом съела, и я беру племяшку на руки, несу в ванную. Она не сопротивляется, только зевает, её сонные глаза уже начинают слипаться.
Включаю воду, ставлю малышку в ванну. Начинаю отмывать, осторожно тру мочалкой её спинку, коленки с ссадинами, стараюсь не задеть царапины.
— Больно? — спрашиваю, а она качает головой.
Шампунь — это отдельный ад, колтуны они не поддаются, но я терпеливо расчёсываю пальцами, пока она мурчит песенку из мультика.
Всё мужское, с резким запахом, совершенно не подходящее для детей, а уж тем более для маленьких девочек.
После ванны Кнопка окончательно расслабляется, и глазки уже совсем не открываются. Я заворачиваю её в большое полотенце, вытираю насухо, она зевает, обнимая меня за шею.
"Нужно её переодеть. Но во что?"
Оставляю ее на диване перед мультиком.
Роюсь в вещах, нахожу старую футболку — самую маленькую, что есть. Но Вике она всё равно огромная, как платье. Приходится завязать её по бокам, чтобы не болталась. Стелю постельное на диван и укладываю её, накрываю пледом. Она тут же засыпает, тихонько сопя, сжимая в руках Потапыча.
Плетусь в душ, устал, пипец как. Смываю с себя усталость и напряжение этого дня. Вода горячая, бьёт по плечам, и я думаю: "Что дальше? Опека? Ужасаюсь сам этих мыслей, завтра надо брата искать. Скоро мне на работу, и куда деть племяшку я пока ума не приложу. Чёрт, это не шутки."
Когда выхожу, то иду в спальню, чтобы одеться, и вижу её. Мою голодную, чумазую девочку — нет, уже чистую, мирно спящую на моей кровати, обнимая своего драного Потапыча. На её лице — спокойствие, уголки губ чуть приподняты, как будто снится что-то хорошее. Кажется, она впервые за долгое время спит не в страхе, а в тепле и безопасности. Я сажусь на край кровати, глажу её по светлым волосам — они ещё влажные, мягкие теперь, без колтунов.
И где мне спать-то?
Глава 4 Михаил
Просыпаюсь от резкой боли в спине, будто вчера мне пересчитали все ребра, как в молодые годы прям.
Пытаюсь разогнуться, позвонки хрустят, во рту пересохло, как в пустыне, а в голове гудит, словно шаманы всю ночь долбили в бубен.
Спал на диване, в позе, в которой нормальный человек только в гробу лежит. Моя холостяцкая берлога не рассчитана на такие подвиги.
Оглядываюсь — дверь в спальню открыта, я вчера не закрывал. Вика там, спит без задних ног, свернувшись калачиком под одеялом. Из-под него торчит только светлый хвостик её волос. Выглядит как маленький котёнок, который наконец нашёл тёплое место. Улыбаюсь, хотя спина ноет, и потихоньку прикрываю дверь, чтобы не разбудить.
Беру телефон, плетусь в ванную. Контрастный душ — единственное, что может привести меня в чувство. Горячая вода, потом ледяная — вроде отпускает, но в голове всё равно бардак.
Надо завтрак Вике готовить, а я даже не знаю, с чего начать. Сам-то я по утрам тренируюсь, потом протеин и кофе, и на работу. А что едят дети? Вспоминаю, как в детском саду нас кормили кашей. Фу, до сих пор передёргивает от той слипшейся овсянки, кинь ее на потолок, прилипнет и будет висеть соплей. Но, наверное, для Вики кашу надо. Должен же я справиться с какой-то кашей?
На кухне роюсь в пакетах с доставки, что вчера привозили. Нахожу пачку овсянки, молоко, сахар, вроде всё есть. Ставлю кастрюлю, лью молоко, сыплю крупу.
В голове крутится: "Семён, мля, Галя, вы где, чёрт вас дери?" Надо их искать. Он ведь год как не бухал! И Галка в божий вид пришла. Дитем занималась, цветы, даже, во дворе навтыкала, а брат крышу отремонтировал и собирался дом обшивать, утеплять. Шабашку себе нашел и деньги домой нести стал. Я уезжал, у них все нормально было! Вику домой вернуть надо, я же... Я вообще не знаю, что с ней делать!
Достаю телефон, открываю контакты — сначала позвоню в полицию, потом в больницы. Может, эти горе-родители загремели куда? Но… должны же были сказать, что дома ребенок один! И… тогда бы Вику у них забрали сразу. Уже было такое однажды, что ее чуть не забрали. Благо вмешался и брат одумался.
Звоню в ближайший участок, пытаюсь объяснить ситуацию. Тётка на том конце что-то бормочет про заявление, я пыхчу, пытаясь объяснить, что дело срочное. В этот момент слышу шипение, чёрт, молоко убегает!
Кастрюля пузырится, белая пена лезет через край, заливает плиту. Я бросаю телефон на стол, хватаю тряпку, выключаю газ. Но это не всё, крупа пригорела, воняет горелым на всю кухню.
— Мля, да чтоб вас! — ругаюсь, открывая окно, чтобы проветрить.
Ну как, как можно так облажаться с кашей? Это же просто каша, а не сложное блюдо ресторанное!
Оборачиваюсь и вижу в дверях заспанную Вику.
Она стоит, потирая глаза, в моей футболке, смешная такая. Потапыч под мышкой, светлые волосы растрёпаны, бровки сдвинуты, как будто она решает мировую проблему. Серьёзная, не говорит ни слова.
— Доброе утро, —отвечаю приветливо, “надевая” улыбку. — Пойдем умываться, сейчас будем завтракать.
Веду её в ванную, включаю воду, помогаю умыть лицо. Она молчит, только шмыгает носом, но послушно трёт щёчки. Только щетки зубной у меня нет. Ладно, что там чистить? Все равно молочные выпадут скоро. Быстро решаем все остальные вопросы и возвращаемся на кухню.
Сажаю её на стул, подкладываю вчерашнюю подушку. Ставлю перед ней тарелку с кашей — выглядит она так себе, комковатая, с лёгким запахом гари. Вика смотрит на неё подозрительно, и не двигается. Бровки всё ещё сдвинуты, губы поджаты.
Я делаю себе бутерброды — хлеб, сыр, колбаса. Ставлю тарелку на стол, и тут замечаю, как Вика пялится на них. Глаза голодные, но с такой осторожностью, будто боится, что отберут.
— Ешь, Викусь, — говорю мягко, подвигая тарелку с бутербродами к ней. — Бери, это вкуснее каши.
Она опасливо тянется, берёт один бутерброд маленькими пальчиками, аккуратно откусывает, будто боится, что я передумаю. На меня косится, но голод побеждает. Жуёт медленно, тщательно, как будто это не бутерброд, а деликатес.
Я сижу напротив, ем свой. Но тут раздаётся резкий звонок в дверь. Вика вздрагивает, глаза становятся круглыми, бутерброд падает на стол, и она шустро ныряет под него, прижимая Потапыча к груди.
— Вика, всё нормально, — охреневаю от ее реакции.
Чёрт, что делать? Вытаскивать её или дверь открывать? Вдруг горе-родители явились?
Кулаки чешутся так, что я уже представляю, как вмажу Сёме по морде за то, что дочь бросили. Но она сидит под столом, дрожит, и я не знаю, как её успокоить. Если это брат, он пожалеет, что вообще родился.
Приглашаю вас в новинку нашего моба!
https://litnet.com/shrt/cYFH
Глава 5 Михаил
— Всё нормально, я пойду открою дверь, я ты будь тут, — хотя сам не верю, что все у меня хорошо.
Ладно, иду к двери, надеясь, что это всё-таки брат, и я смогу выдать ему всё, что накопилось.
Открываю и вот он, Лёха, стоит, как привидение. Сонный, в солнечных очках, хотя на улице пасмурно, футболка мятая, волосы торчат, как у пугала. В руке держит докторский чемоданчик, старый, потёртый, с которым он таскается двадцать четыре на семь,потому что мы вечно встреваем куда-то. Снимает очки, а под ними глаза красные, как у вампира после ночной смены.
— Ты трезвый? — спрашиваю я, прищурившись.
— Ты придурок? Конечно, да, — фыркает он, ставя чемоданчик у порога и потирая щёку. — Просто… девочки были такие… ммм… что еле оторвался! И во всём ты виноват, Мишаня. Если б ты вчера в баню приехал, я бы не перебрал с… впечатлениями. Дай пройти, без кофе я не оживу. И где ребёнок? Давай, выкладывай всё!
Я только руками развожу, пропуская его в квартиру. Он хватает свой чемоданчик, как будто боится, что я его стырю, и тащит за собой. Идём на кухню, и тут Лёха замирает.
Из-под стола торчит белобрысая макушка Вики, её светлый хвостик, который я вчера еле в вид человеческий привел. Лёха смотрит то на макушку, то на меня, очки в руке болтаются, челюсть чуть не падает.
— Ты чё, взрослого ребёнка где-то украл? — шепчет он, тыча пальцем в сторону стола.
— Ш-ш-ш! — шикаю я, бросая на него хмурый и серьезный взгляд. — Не ори, спугнёшь.
— А я и не ору.
Сажусь на корточки, заглядываю под стол.
Вика сидит, прижав Потапыча к груди, глаза огромные, как у котёнка, которого загнали в угол. Смотрит на меня, потом на ноги Лёхи и торчащий чемоданчик, и снова на меня — пугливая, но любопытная. Я тяну к ней руки:
— Викусь, вылезай, всё нормально. Это Лёша, мой лучший друг. Хороший муж… дядя, не бойся.
Она мотает головой, прижимаясь к ножке стола, будто это её крепость. Я пытаюсь ещё:
— Викуля, он добрый, как… как мишка из твоего мультика. Давай, вылезай, познакомлю вас.
Она опять мотает головой, бровки сдвинуты, губы поджаты.
Чёрт, что делать?
Вспоминаю, что Лёха сладкоежка, у него всегда конфеты в карманах, как будто он кондитерскую ограбил. Поворачиваюсь к нему:
— Лёх, конфеты есть?
Он ухмыляется, ставит чемоданчик на пол, роется в кармане и достаёт яркую карамельку в блестящем фантике.
— Поделюсь, так и быть, с самой смелой девочкой, — говорит он погромче, подмигивая. — Эта конфета для тех, кто не боится. Сила от неё – ого-го, огромная!
Я беру конфету, показываю Вике. Она выглядывает из-под стола, как пугливый зверёк. Сначала высовывает только носик, потом половину лица, но тут же ныряет обратно, будто проверяет, не обидем ли. Я держу конфету поближе, шепчу:
— Викусь, это тебе. Самая смелая, да? Бери, не бойся.
Она снова выныривает, как суслик из норки, туда-сюда, то покажется, то спрячется. Глаза то на конфету, то на Лешкины ноги, то на меня — осторожная, но соблазн побеждает. Маленькая ручка тянется, быстро, как мышка, хватает конфету и — шмыг! — обратно под стол.
Но через секунду слышу шуршание фантика, а потом тихое чмоканье — жуёт, зараза.
Осмелев после сладкого, вылезает потихоньку, прижимаясь к моей ноге, как котёнок к хозяину.
Стоит, прячась за мной, сжимает Потапыча и оставшуюся часть конфеты, чмокает, глядя на Лёху исподлобья. Я глажу её по голове, а она даже не улыбается, держится за мою штанину.
Лёха смотрит на неё, потом на меня, и шепчет, ткнув в свой чемоданчик:
— Мишаня, ты серьёзно? Ты где дитя взял? Рассказывай, что за хрень тут творится.
Наши прекрасные! Сегодня будет еще одна глава, а пока, приглашаем вас в еще одну новинку нашего моба)
Притворись её мамой
Зоя Астэр
https://litnet.com/shrt/SJnc
Глава 6 Михаил
Я киваю, стараясь не дёргаться, чтобы не спугнуть Вику. Она и мне-то доверяет с оглядкой, а Лёха для неё вообще чужак. Огромный дядька грозного вида.
Надо её как-то выманить, чтобы Лёха, как врач, проверил, всё ли с ней нормально.
— Лёх, — говорю тихо, — она пугливая, видишь? Не ори, не маши руками. Надо уговорить её, чтобы ты посмотрел её ссадины, коленки. Работай, доктор. Ты что с детьми никогда не работал?
Лёха фыркает, но присаживается на корточки, ставя чемоданчик на пол. Вика вжимается в мою ногу ещё сильнее, её пальчики дрожат, и я чувствую, как она напряжена, готовая бежать, как пить дать! Я б точно дернул, увидев такого бородача.