Спецназ на тропе войны: Между львом и лилией. Жаркая осень в Акадии. Все дороги ведут в Реймс

– Север, – Андрей тоже поднял руку, – с тебя доклад по АКБ ко всем радиостанциям, и предложения по их зарядке. Вопросы?

Группа синхронно покачала головами.

– Добро. Тогда разойдись. А вас, Руссо, – голосом папы Мюллера произнес Хас, – я попрошу остаться.

– Ну, и что ты думаешь? – спросил Хас, когда они остались одни.

– А что тут думать, – пожал плечами Рустам, – ты, в принципе, все верно сказал. Вообще же надо как следует все оценить и взвесить.

В это время у длинного дома, как его называл Кузьма, началась какая-то движуха. Хас какое-то время прислушивался, а потом тронул Рустама за плечо:

– Пойдем-ка, понюхаем, что там стряслось. Что-то не нравится мне вся эта возня.

Когда они подошли к дому, то увидели группу индейцев, которые что-то возбужденно говорили и жестикулировали, показывая руками в сторону леса. На земле сидел молодой изможденный индеец в окровавленной одежде. Видимо, он был или сильно избит, или легко ранен. Хас увидел стоящего в толпе и опиравшегося на плечо симпатичной рыжеволосой девушки Кузьму, ухватил его за рукав и спросил:

– Что там у них произошло? – и кивнул головой в сторону о чем-то горячо спорящих индейцев.

– Так это, индейцы из лесу возвратились. Они за раненым своим ходили. Ну, которого вместе со мной подстрелили. Раненого нашли и привели. От него они узнали, что по его следу белые трапперы идут. Он со скалы их заметил – они по ущелью шли. Скачущий Олень их как следует по лесу покружил, но, похоже, что они крепко его след взяли. Скоро они будут тут.

– Эти охотники – американцы? – спросил Хас.

– Кто? – не понял Кузьма.

– Я говорю – это англичане идут? – тут же поправился Хас, вспомнивший, что до американцев здесь еще дело не дошло. Надо было чуть-чуть потерпеть – всего каких-нибудь двадцать лет.

– Да, англичане, – ответил Кузьма.

– И что теперь будет?

– Биться с ними будут, вот что. Если они наше селение найдут, то запросят подмогу, и индейцам тут не жить. Опять придется все бросить и бежать. Ведь эти ироды вырежут всех. Они ни баб, ни детишек не пощадят. Вон, когда я у макуасов жил, мне рассказывали, что губернатор Массачусетса Уильям Шерл платит сорок фунтов за скальп индейца-мужика и двадцать фунтов – за скальп бабы. Большие деньги, между прочим… Вряд ли здесь по-другому.

Хасим и Рустам переглянулись. Вот она, первая кровь… Быстро же… Но выбора у них не было. Англичане большими силами выйдут сюда и начнут резать всех подряд, не разбираясь, кто здесь индеец, а кто русский. Если что, то и их скальпы сбагрят, как скальпы французов. Да и Хасу неожиданно захотелось схлестнуться с англичанами, если честно. Он ощутил боевой кураж, как тогда, на юго-востоке, когда они распотрошили группу британской САС.

– Сколько их? Откуда идут? Далеко отсюда?

– Этот воин – его зовут Скачущий Олень – говорит, что две руки будет – человек десять. Идут они с восхода, – Кузьма махнул левой, невредимой рукой в сторону леса. – Здесь скоро будут, вроде в верстах трех-четырех отсюда. Надо уходить побыстрее. Они, хоть сразу и не нападут, но пошлют за своими, а те к вечеру будут здесь.

Хасим и Рустам еще раз переглянулись между собой.

– Кузьма, скажи индейцам, чтобы они не вздумали пока соваться в лес. Иначе мы и их можем порешить под горячую руку. Мы сами с этими охотниками за скальпами разберемся.

Оба, не сговариваясь, быстрым шагом зашагали в сторону своих. Подходя к дневке, Хас на ходу скомандовал:

– Группа, к бою! Готовность десять минут! Рюкзаки не берем!

Парни, привычные к подобным делам, быстро облачались в разгрузки, разбирали оружие, досылали патрон в патронник и строились в одну шеренгу по подгруппам.

– Внимание! – произнес Хас. – Время и судьба все решили за нас. Сейчас к нашему лагерю по лесу подбирается отряд англичан, человек десять. Хотят выследить индейцев и затем напасть на лагерь. Если нападут на лагерь – то разбираться не будут, кто тут индеец, а кто – нет. Задача: выдвинуться в лес. Группу англичан обнаружить и уничтожить. Одного оставить живым. Надо поговорить с ним. Засаду ставим следующим образом – тыльник выделяет наблюдателей, обнаруживает англичан, пропускает их мимо себя, передает по радейке нам, и дальше следит, чтобы ни одна британская морда живой не сбежала. Два ядра садятся вдоль дороги, дистанция от дороги двадцать-тридцать метров. Интервал между подгруппами десять метров. Головняк садится поперек тропы в двадцати-тридцати метрах от нас. Короче, ставим классическую «Г-образную» засаду. Местность позволяет. Снайпера не работают, только наблюдают. Пулеметчикам расход БК разрешаю полста выстрелов. По моей команде. Давить не надо. Их там мало и оружие у них кремневое. Они стреляют метко, но перезаряжают свои «зверобои» долго. Все работают одиночными или отсечками. Хочу видеть: ван шот – ван килл[46]. Вопросы?

– Где их искать-то в лесу? – спросил Мажор.

– Элементарно, Ватсон. Они охотники, а, значит, идут по индейским следам. Индейцы доведут нас до тропы, по которой они возвращались. Еще вопросы? Нет? Хорошо. Джентльмены, каждый из вас знает, что ему делать. Давайте пойдем и немного поработаем. Напра-во!

Группа повернулась направо и порысила в сторону леса.

12 июня 1755 года. Долина реки Джуниаты.Томас Форрестер Вильсон, траппер и трейдер, бывший студент

Минут через десять после того, как босс с ребятами нас покинули, я посмотрел на Робина Хейза – именно он был правой рукой нашего командира – и мотнул головой в сторону Оделла. Тот подошел к незадачливому натуралисту и спросил:

– Ну, что скажешь, хирург? Развязывать тебя пока не буду, а вот кляп могу вынуть. Но только когда пообещаешь хорошо себя вести. Если согласен, то кивни.

Джонни кивнул, и Хэйз вытащил грязную тряпку из его рта. Оделл закашлялся, а Хэйз отеческим тоном сказал:

– Здесь тебе не Нью-Джерси, где и индейцев-то, наверное, почти не осталось. Здесь они – хуже диких зверей. Особенно местные, сасквеханноки. У них у многих есть ружья – когда-то им раздали их шведы. Они убивают наших людей, насилуют наших женщин, и вообще, чем быстрее мы их уничтожим, тем лучше.

Хэйз говорил неправду – я-то знал, что сасквеханноки на самом деле весьма миролюбивое племя. Воюют они только тогда, когда на них нападают, а про насилие в отношении женщин я не слышал ни разу. Да и Оделл, судя по физиономии, не поверил Хейзу, но ничего не сказал.

Впервые про заказ на уничтожение сасквеханноков я услышал после того, как наши ребята вырезали какую-то их деревню милях в тридцати от Монокаси. Мне, к счастью, в этом участвовать не пришлось – как нового человека в группе, меня оставили в дозоре. Но выстрелы я слышал, да и трупы видел своими глазами – а там были все – от стариков до младенцев. Меня от такого зрелища вырвало, за что Скрэнтон с компанией заставил именно меня, плюс Артура Честера, еще одного новичка, которого точно так же стошнило, побросать мертвые тела в овраг. Деревня была чуть в стороне от маршрута солдат Брэддока, и Скрэнтон решил, что трупы можно не засыпать.

Нас с Честером Скрэнтон взял к себе в Монокаси, за половинные паи («вы же новички»). Речь шла лишь о сопровождении группы Брэддока до форта Дюкень, хотя шеф туманно намекнул про какие-то «дополнительные заработки».

Чем Артур ранее занимался, не знаю. А я до этого торговал с индейцами, но не здесь, а западнее, пока меня не схватили и не побили новые конкуренты. Забрав ружье, нож, деньги и весь запас шкур, они подожгли построенную мною избушку, и их главарь напоследок бросил:

– Еще раз тебя увидим, пеняй на себя. Это теперь наша территория.

Денег у меня почти не оставалось – в углу избушки в землю была зарыта кубышка с четырнадцатью испанскими долларами, которую, к счастью, бандиты не нашли. Этого не хватало даже на новое ружье, без которого жизнь трейдера была невозможной. Подумав, я отправился в Вильямсбур, к родителям. Шел недели три, сторонясь каждой тени – меня не только медведь, любой волк бы убил на раз – из оружия же у меня была лишь палка с острым наконечником, выдернутая из тына избушки, из еды – ягоды и другие «дары леса». Два раза заходил к знакомым индейцам, которые меня кормили – что ни говори, а краснокожие, которых я знаю, пусть не «благородные дикари» из трудов герцога де Лаонтана, но намного более приличные люди, нежели большинство белых, часто даже родственников.

Каким-то чудом дошел я тогда благополучно до родного дома. Постучался в дверь, но дворецкий, Джим, увидев меня, замахал руками и виновато произнес:

– Масса Том, подождите здесь.

– Почему, Джим? – удивился я.

– Вы же знаете, что родители запретили вам появляться на плантации, – сказал Джим, стыдливо опустив глаза. – Но я попробую с ними поговорить. Ведь вы такой исхудалый и оборванный…

Но минут через пятнадцать он вышел, скорбно качая своей черной кудрявой головой:

– Увы, масса Том, я им и про блудного сына напомнил, и рассказал, как вы жалко выглядите. Миссис сказала, что нет у нее больше сына. Вот, возьмите, – и он протянул мне старое ружье и мешочек с монетками, – здесь восемнадцать шиллингов – все мои сбережения. Берите, масса Том, вы всегда были добры к нам, невольникам, не то что ваши братья… В этом узелке – кое-какая еда. А здесь – пулелейка, свинец и порох. Берите и ступайте. Даст Бог, увидимся еще с вами при других обстоятельствах…

Он обнял меня, заплакал и помахал рукой на прощанье.

Моя настоящая фамилия не Вильсон, а… Впрочем, неважно; Вильсон – девичья фамилия моей любимой бабушки. Вырос я в богатой семье, да и помолвлен был с дочерью вице-губернатора колонии. И послали меня учиться на хирурга в университет Вильяма и Мэри, в родном Вильямсбурге. А за полгода до диплома вдруг… впрочем, об этом я лучше расскажу в другой раз. Кончилось все тем, что родители объявили мне, что у них теперь три сына вместо четырех, выдали мне двадцать фунтов и велели на глаза им больше не попадаться.

Тогда-то я подался в недавно построенный городок Ричмонд, где открыл врачебную практику. Но не прошло и месяца, как ко мне явился чиновник от губернатора и заявил, чтобы я немедленно прекратил сие занятие, так как лицензии на лечение больных у меня нет.

Я отправился дальше на запад, в предгорья Голубого хребта, где и занялся торговлей с индейцами. Языки их – как ленапе, так и сасквеханноков – я выучил быстро, все-таки с детства знал французский, немецкий, латынь, а в университете еще добавил к этому списку древнегреческий… А с местными индейцами проблем не было, особенно после того, как я вылечил вождя одной из сасквеханнокских деревень от лихорадки, а сыну другого спас поврежденную волком ногу. Деревень этих больше нет – в прошлом году, как мне рассказали в Монокаси, почти все их жители перемерли от оспы, а оставшиеся в живых куда-то ушли.

В Монокаси я и отправился после неудавшегося визита к родителям, надеясь примкнуть к каким-нибудь трейдерам либо трапперам. Я понял, что в одиночку этим лучше не заниматься. За зиму мои деньги практически все закончились, и мне пришлось подрабатывать у местных немцев при рубке леса. А вы знаете, какие они скупые – заработанного еле-еле на жизнь хватало… Там я и познакомился с Честером. И когда пришел Скрэнтон, он развесил объявления о том, что ему нужны люди. Нас он выбрал из двух десятков желающих, а лично меня – за то, что я умею врачевать. Почему он выбрал Честера, даже не догадываюсь.

С молодым Оделлом я сдружился сразу; учил его индейским языкам (он страшно удивился, узнав, что «индейского» языка нет, и что сасквеханнокский от ленапе отличается сильнее, чем древнегреческий от английского), а также языку жестов[47]. Я рассказывал Оделлу про нравы и повадки разных племен, про природу и географию. Да и про врачебное дело мы с ним потолковали – он знал его лучше меня, все-таки я студент-недоучка.

Зато я смог показать ему растения, которыми лечатся индейцы, и рассказал, как именно они их употребляют. И вот сейчас я слушал, как Хэйз рассказывал ему, почему индейцев нужно перебить. Во мне все кипело, но что я мог поделать? Тут свои, лесные законы. Одно слово против начальства, и меня найдут с дыркой в голове в каком-нибудь овраге. Если вообще найдут…

Через полтора часа мы развязали Оделла, поели и решили по очереди вздремнуть. Мы с Адамсом легли первыми; помню еще, как сквозь сон я услышал далекие выстрелы, а минут, наверное, через двадцать меня вдруг начали трясти за плечо, и голос Хэйза разбудил меня:

– Эй, Вильсон, просыпайся! Оделл сбежал!

12 июня 1755 года. Долина реки Джуниаты.Майор Сергей Наумов, позывной «Хазар»

Сергей расположился в кустах, метрах в двадцати от тропы, по которой должны были пройти англичане. Индеец довел их до нужного места и на довольно скверном английском языке наскоро рассказал об особенностях рельефа, после чего отправлен Хасимом обратно в лагерь.

Участок для засады был выбран там, где тропа делала небольшой поворот, что и позволяло поставить Г-образную засаду. Сергей со своей подгруппой расположился метрах в пятидесяти от ядра Хаса. Между офицерами подгруппы было по пять-семь метров, что давало нам возможность маневрировать во время боя.

Медленно тянулись минуты, и Сергей поневоле возвращался мыслями к молодой жене и маленькой дочке. Как они там? Семья осталась в Рязани – он так и не успел перевезти их к себе. Ничего, в крайнем случае родители заберут их в Казань.

Внезапно справа раздалось тихое «чи-чи» от Апача, который сидел крайним правофланговым в его подгруппе. Хазар сквозь просветы в зелени нашел Апача, тот начал жестами передавать информацию: «Наблюдаю противника. Направление 11 часов. Семь человек».

Сергей немного приподнялся, пытаясь рассмотреть двигавшихся людей. Вроде как их должно было быть около десяти, хотя количество сообщали ориентировочно, так что это не догма. Мимо него, крадучись, проследовала семерка людей, одетая в костюмы из выделанной оленьей кожи. На некоторых из них были бобровые или енотовые шапки. На ногах мокасины, в руках ружья. У двоих-троих за поясом имелись томагавки. И у всех были ножи.

Двигались и вели себя в лесу они достаточно профессионально. Сергей моментально оценил их уровень. Недооценка противника ведет к скорой встрече со Всевышним. Однако Хазара и его подгруппу люди не заметили и не учуяли. Британские камуфляжи прекрасно работали в лесу, да и опыта у группы было на три роты таких охотников. Ведь и Сергей, и все остальные несколько лет устраивали «сафари» в лесу не на дичь, а на себе подобных, и делали это весьма хорошо. Пропустив охотников мимо себя, еще раз пересчитав их и убедившись, что сзади них никого больше нет, он дал два длинных тоновых сигнала тангентой радиостанции и получил один длинный тоновый сигнал в ответ. Значит, его инфа принята. Через какое-то время в гарнитуре радиостанции раздался приглушенный голос Хасима:

– Триста!

Сергей знал, что по этой команде офицеры приникли к коллиматорным прицелам и разобрали цели.

– Тридцать!

Пальцы стрелков выбирают свободный ход спускового крючка, одновременно с глубоким вдохом-выдохом, насыщающим мозг кислородом и придающим ему гиперактивность.

– Три!

На полувыдохе одновременный спуск и характерное шипение пуль при вылете из автоматов, снабженных пэбээсами[48].

– Дробь огонь! Наблюдать.

– Хазар – Самуму!

– На приеме!

– Семь! Как принял меня?

– Принял тебя! Подтверждаю, семь!

Значит, никто из охотников не ушел.

– Урал – Самуму!

– Урал – да!

– Подгруппе – досмотр и контроль! Остальным – прикрывать.

Потянулись очередные минуты ожидания… Минут через пятнадцать-двадцать в гарнитуре прозвучало:

– Внимание группе! Сбор в основной точке. Как приняли меня?

– Удав – да!

– Урал принял!

– Хазар – да! – ответил Сергей и дал своей подгруппе команду сворачиваться и уходить. Основной точкой была обозначена индейская деревня, из которой они пришли.

На опушке леса группа собралась вместе и построилась в походный порядок. В центре ядра Урала находился один из охотников, с кляпом во рту, с руками, стянутыми за спиной, и в окровавленной куртке. Его под руки тащили Казак и Мастер. Группа скорым шагом направилась в деревню…

Глава 4

Беглый хирург

12 июня 1755 года. Где-то в лесах долины Джуниаты.Джонатан Оделл, хирург при отряде генерала Эдуарда Брэддока

Сегодняшний день стал одним из самых черных дней во всей моей жизни. Люди, к которым я успел проникнуться уважением, оказались не более чем жестокими убийцами несчастных, которые всего лишь родились с красной кожей вместо белой. Меня поразило, с какой радостью на лице мои недавние товарищи готовились к убийству. Да и на лицах троих из тех, кто остался со мной, я увидел лишь сожаление, что им не доведется поучаствовать в кровавой вакханалии. Вот разве что Томас Вильсон, с которым я успел сдружиться за эту неделю, не выказывал восторга.

В экспедицию я попал, когда к родителям приехал дальний родственник моей матери, генерал Эдуард Брэддок. Узнав, что я только что отучился на хирурга, он неожиданно предложил:

– Джон (так как он был родственником, то называл меня по имени), а не хотел бы ты прогуляться с нами за Аппалачи? Наш главный хирург подцепил желтую лихорадку и не сможет отправиться с нами.

Я сначала попытался осторожно отказаться, но, подумав, что увижу новые земли и людей, их населяющих, дал ему себя уговорить, тем более что деньги он мне предложил весьма неплохие. Но довольно быстро я понял, что мои таланты понадобятся еще нескоро.

По моей просьбе, дядя Эдуард поручил меня Эбенезеру Скрэнтону и его людям. Сам Скрэнтон показался мне настоящим «горным человеком» – он очень хорошо знал местную природу, умел ориентироваться на местности. Когда же один из его людей вывихнул ногу, а я ее сразу вправил, мне наконец-то стало интересно.

А про Тома Вильсона я, как оказалось, уже слыхал. У нас в университете рассказывали про некого студента-медикуса из колледжа Вильяма и Мэри, у которого в его университетской комнате нашли двух дам, «на которых из одежды были только чепчики», и с которыми он занимался не просто развратом, а тем, что Церковь осуждает под названием fornication[49]. Когда я узнал, что Вильсона выгнали из университета в последний семестр, я не нашел ничего лучшего, чем прямо спросить у него, не он ли это был. Тот рассмеялся и ответил:

– Все было немного не так, Джонни. Видишь ли, однажды на прогулке я познакомился с некой шотландкой, недавно приехавшей к родственникам. После очередного совместного променада она попросилась посмотреть наш колледж. Приводить женщин было строжайше запрещено, но я на свою голову не сумел устоять и отказать ей в ее просьбе. И когда мы пришли в мою комнату, она у меня вдруг спросила, как мы лечим женщин. Узнав, что обследовать их приходится на ощупь – как ты знаешь, их тела перед осмотром драпируются специальными покрывалами, – она неожиданно сказала, что женские тела сильно отличаются от мужских. Теоретически мы это знали – книги с иллюстрациями у нас были, – но на практике даже анатомию мужского тела мы изучали по трупам казненных, которые иногда власти передавали колледжу. А что уж говорить о телах женских…

Дженни – так ее звали – сказала мне безапелляционно, что хирургу необходимо знать анатомию человека, которого он лечит. Тут бы мне ее выставить, а я заинтересовался. Она вдруг сняла с себя все, кроме чепчика, и предложила мне ознакомиться с ее… органами. Никакого fornication там и близко не было, да и доцент вошел в мою комнату сразу после того, как она разделась – наверное, ему донес кто-то из моих соседей. Оказалось потом, что Дженни прислали в Виргинию после какого-то скандала в Шотландии, и что приехала она к родственникам моей невесты.

То, что после этого из университета меня отчислили, было плохо. То, что родители выгнали меня из дома – еще хуже. Вот разве что то, что помолвка моя расторгнута, меня, наоборот, обрадовало – бывшая моя невеста была больше всего похожа на откормленную свинку, да еще с трубным голосом и скверным характером.

Вильсона я мог слушать часами – он и рассказывал мне про природу и про разные индейские племена, учил меня лекарственным растениям и индейским языкам… Я думал было поговорить с ним, но понял, что он полностью зависит от Скрэнтона – Вильсон успел рассказать про свою одиссею – и вряд ли сможет мне помочь. Так что пришлось действовать на свой страх и риск.

Когда меня наконец развязали и покормили, Вильсон с Адамсом завалились спать, а я подумал, что нужно предупредить дядю Эдуарда о преступлениях Скрэнтона с компанией. Улучив момент, когда Грант с Хейзом уселись играть в кости, я рванул в ту сторону, где, как мне казалось, находился лагерь Скрэнтона. Через минуту раздался топот – как в моем направлении, так и почему-то в совершенно другой стороне. Я побежал еще быстрее – все-таки я был чемпионом университета в ежегодном студенческом забеге. Увидев какую-то полянку, я выбежал на нее и, подумав, повернул налево, где и затаился за кустами. Минуты через две через полянку перебежал Грант и скрылся в лесу. Переждав минут пять, я подался еще левее и пожалел об этом, оказавшись в густых зарослях черной малины. Продираясь сквозь колючки, я вдруг услышал утробный рев. Футах в ста от меня появилась черная туша, стоявшая на задних лапах. Медведь…

Я замер – к счастью, зверю было не до меня. Через минуту рычание стихло, и туша исчезла за малинником. Как можно тише я начал красться в обратном направлении, вслушиваясь в шорохи леса и молясь про себя Господу об избавлении от диких зверей. Когда же я вновь оказался на поляне, то наконец почувствовал себя с Господней помощью в относительной безопасности. Я как можно тише пошел к тому ее краю, где, как мне казалось, проходил путь к лагерю отряда дяди Эдварда. И тут я вдруг понял, что это не та поляна – вокруг той определенно не было таких огромных дубов.

Спасти меня могло только чудо – я не знал, где нахожусь, а вокруг меня были медведи, дикари, которые вряд ли посмотрят на меня благосклонно после того, как на них напали, а также сам Скрэнтон и его люди. И именно они, при всем моем отвращении к ним – мой последний шанс.

12 июня 1755 г. Деревня Аткваначуке.Капитан 3-го ранга Хасим Хасханов, позывной «Самум»

Группа возвратилась в деревню. Пленного тут же потащили к месту дневки. Его вид вызвал любопытство у индейцев. Когда же группа добралась до места базирования, вокруг нас собралось практически все племя, включая вождей. Мастер достал из своего рюкзака раскладной алюминиевый стул, на который Казак подсечкой ловко усадил пленного, и они с Мастером тут же подперли клиента с боков, удерживая его на стуле. Я встал напротив него, сделал едва заметное движение, и англичанина освободили от кляпа.

– Do you speak English? – задал я стандартный проверочный вопрос.

Англичанин молчал, лишь с ненавистью глядя на непонятных ему и необычно выглядевших людей.

Ну что ж, не хочешь говорить с нами по-хорошему, придется поговорить с тобой по-плохому. Я постарался изобразить на лице хищную улыбку. Группа, заметившая ее, тут же стала плотнее, не желая пропустить интереснейшее зрелище. Все уже знали этот мой волчий оскал. Знали и то, что у меня начинали говорили даже глухонемые и мертвые. Еще одно незаметное движение головой, и пленному тут же снова забили кляп в рот.

Я подошел вплотную к англичанину. Тяжелый боевой кинжал «Гербер» Mk 2, имеющий серрейторную заточку[50] с одной стороны лезвия, бесшумно вылетел из ножен. Коротко размахнувшись, я всадил его на треть в правую ляжку англичанина. Глаза у того полезли из орбит, он протяжно замычал и попытался вскочить со стула, но Казак с Мастером мгновенно придавили его к месту. Дав ему время сполна насладиться болью, я начал серрейторным концом лезвия не спеша вспарывать ляжку. Пленный уже не мычал. Он уже визжал сквозь кляп, забитый ему в рот. Кровь обильно пропитывала штанину. Я остановился и по-английски снова поинтересовался у пленного:

– Ну что? Ты хочешь говорить?

Пленный отчаянно закивал головой.

– Подожди. Я еще не закончил.

И еще на пару миллиметров взрезал ему ляжку. Англичанин вновь завизжал сквозь кляп.

Я выпустил рукоять ножа и кивнул Мастеру. Тот вынул кляп изо рта англичанина, и по лагерю разнесся поросячий визг, переходящий в ультразвук. По моему кивку Мастер опять забил кляп в рот пленному.

– Ты будешь визжать или говорить? – я вкрадчиво поинтересовался у пленного, снова берясь за рукоять ножа. Англичанин отчаянно закивал и попытался успокоиться. Его опять освободили от кляпа, после чего начался продуктивный диалог.

Если отделить его стоны, писки и вопли от информации, то выходило, что их отряд был нанят генералом Эдвардом Брэддоком по рекомендации адъютанта последнего, Джорджа Вашингтона из вирджинской колониальной милиции. И что группа Скрэнтона – так звали англичанина – получила дополнительный заказ от немецких переселенцев из поселка Монокаси в северном Мэриленде, которые положили глаз на земли сасквеханноков и собирались расселить там новоприбывших соотечественников. А потому им совершенно не были нужны населявшие их будущий Heimat[51] индейцы.