Афинский синдром

Часть 4. Афинский синдром

11 июня (30 мая) Плоешти. Ставка командования русской армии.

Капитан Тамбовцев Александр Васильевич.

Вчера вечером со мной по рации связался Александр Александрович и сообщил, что он переговорил с отцом, и вопрос о его неофициальном визите в Афины решен. Впрочем, было понятно, что визит такой фигуры, как наследник российского престола, трудно назвать неофициальным. Цесаревич берет с собой, как мы с ним и договорились, кроме адъютанта графа Сергея Шереметева, еще своего кузена, полковника герцога Сергея Лейхтенбергского и двух казаков. Я не возражал: круг «информированных» надо понемногу расширять.

Переговорив с Цесаревичем, я связался с адмиралом Ларионовым и согласовал с ним время прибытия вертолета, маршрут и порядок следования. Согласно плану, мы вылетим рано утром, дозаправиться на «Адмирале Кузнецове», после чего доберемся до крейсера «Москва», стоящего сейчас на якоре у острова Лемнос в Мудросской бухте. А на нем, с огромной для здешних мест скоростью 18 узлов (можно сказать, «с ветерком») мы и отправимся в Пирей.

Как было ранее договорено, еще до рассвета мы на двух фаэтонах выехали в условленное место. Туда должен был прибыть вертолет. По дороге, трясясь в фаэтоне, я предупредил герцога и двух станичников, чтобы они держали язык за зубами и ничему не удивлялись. Похоже, что цесаревич, со своей стороны, уже провел предварительный инструктаж, потому что Сергей Лейхтенбергский, не задавая лишних вопросов, дал честное слово русского офицера не разглашать то, что ему доведется увидеть. А казаки – здоровенные донцы (под стать цесаревичу), с бородами лопатой – поцеловали свои нательные кресты, заявив, что будут немы как могилы, и «не видать им Тихого Дона, если они кому скажут хоть слово».

Первой неожиданностью для спутников цесаревича стали наши «ангелы-хранители» из команды капитана Хона. Они пятнистыми призраками вынырнули из кустов, когда фаэтоны почти приблизились к условленному месту. Кузен цесаревича невольно вздрогнул, а казачки схватились за рукоятки шашек, бормоча что-то про нечистую силу. Убедившись, что прибыли свои, морпехи козырнули цесаревичу, вызвав его довольную улыбку, и снова растворились в кустах. Мне пришлось объяснять взволнованным казакам и герцогу Лейхтенбергскому, что это не нечистая сила, а что-то вроде «пластунов» с нашей эскадры.

Второй неожиданностью, буквально упавшей им на голову, стал вертолет, приземлившийся на нашем походном аэродроме. Сначала в небе засвистело, застрекотало. Потом появилась винтокрылая машина, окрашенная в серо-голубой «морской» цвет. Зависнув неподвижно в вышине, она стала быстро снижаться, и вскоре коснулась колесами земли, подняв в воздух облако пыли. Александр Александрович и граф Шереметев, уже знакомые с вертолетом, невозмутимо, с видом знатоков, наблюдали за его приземлением и с усмешкой поглядывая на герцога Лейхтенбергского, который побледнел как смерть и жалобно посматривал то на меня, то на цесаревича. А казаки, те струхнули не на шутку. Они дико озирались, лихорадочно крестились, и, если бы не каменное спокойствие цесаревича, точно бы пустились наутек. Цесаревичу пришлось даже провести разъяснительную работу, объяснив станичникам, что нечистый тут ни при чем, а машина сия сделана человеческими руками, и летает по небу по воле Господней. Слава Богу, обошлось без такого русского антишокового народного средства, как хорошая затрещина. Как ни странно, простое и доходчивое объяснение Александра Александровича вполне удовлетворило и Сергея Лейхтенбергского, и казаков.

Вот вертолет взмыл в небеса, и мы начали свое путешествие. Из-за свиста и воя турбин поговорить во время полета толком не удалось. Но было видно, как и герцог Лейхтенбергский, и особенно казаки, с детской непосредственностью прильнули к стеклам иллюминаторов. Особую их реакцию вызвал «Аллигатор» сопровождения, который присоединился к нам, едва мы пересекли Дунай. Примерно на полпути, уже за Разградом, мы увидели внизу группу конных турок, сопровождавших коляску с каким-то вельможей, одетым в расшитый золотом мундир. Что поделаешь: дороги небесные и земные где-то соприкасаются. Получилось все в точности, как в том старом анекдоте: «Идем, никого не трогаем…». Мы бы и в самом деле не тронули этих турок. Но вот конвой, сопровождавший этого важного господина стал палить по вертолетам из своих карамультуков. Порох дымный – и выстрелы были видны хорошо. Казаки достали свои огромные «смит-вессоны» и начали прикидывать, как пальнуть сверху по супостату. Я показал им кулак: не хватало, чтобы в азарте они высадили стекла иллюминаторов.

Нашему сопровождению такое хамство со стороны турок не понравилось. «Аллигатор» заложил вираж, и по турецким кавалеристам, сбившимся в кучу, полетели НАРы и ударили пушечные очереди. Наши гости, от цесаревича до казаков, во все глаза смотрели на бой вертолета из XXI-го века с кавалерией из века XIX-го. Когда осела поднятая разрывами пыль и развеялся дым, позади нас на дороге лежала перевернутая взрывом коляска и бились в запутавшихся постромках кони. Кавалеристы удирали в разные стороны, отчаянно нахлестывая своих скакунов. Но не все. На дороге валялось десятка два убитых лошадей и человеческих тел. Пилот жестом подозвал меня к себе и крикнул в самое ухо: Ребята просили передать, что это должно научить кое-кого уважать нас, когда мы мирно летим по своим делам!»

Кивнув, я перебрался к цесаревичу и, почти крича ему в ухо, передал слова пилотов эскорта. В ответ тот поднял вверх большой палец – мол, все нормально. Дальнейший полет прошел без приключений.

Приземление на палубу авианосца прошло незаметно и буднично. Конечно, вид с высоты на гигантский корабль, рядом с которым хищный силуэт «Адмирала Ушакова» казался игрушечным, впечатлил всех, даже тех, кто его уже видел. Впрочем, долго им любоваться не пришлось, нас там уже ждали, и поэтому вертолет сразу же пошел на посадку. «Полковника Александрова» встретили прогуливающиеся по палубе майор Османов с султаном Абдул-Гамидом. Они обменялись рукопожатиями, как старые знакомые, почти друзья. Цесаревич представил им своих спутников. Узнав, что перед ним сам бывший правитель огромной империи, «Тень Аллаха на земле», герцог Лейхтенбергский от изумления несколько растерялся, а казаки, те вообще остолбенели, словно их отоварили пыльным мешком по голове. Немного позднее один из них тихонечко подошел ко мне, и шепотом спросил: «вашбродь, а что, это и взаправду султан турецкий?» На что я ответил любознательному станичнику: «Да, это Его Султанское Величество Абдул-Гамид II, в ночь на двадцать пятое мая плененный нашими «пластунами» в Константинополе». Казак уважительно посмотрел на султана, а потом на майора Османова, одетого в непривычный для того времени пятнистый камуфляж.

Почти сразу же после приземления подошел вахтенный офицер и передал нам приглашение пройти в адмиральскую каюту. Командующий эскадрой контр-адмирал Ларионов сообщал нам, что пока наш вертолет дозаправляется топливом для дальнего перелета, можно выпить чаю в его обществе и обговорить кое-какие насущные вопросы. Казакам предложили пообщаться с морпехами, а остальные пошли вслед за вахтенным офицером. Пройдя через бесконечные лабиринты переходов авианосца, мы вошли в ярко освещенное помещение, где нас уже ждал контр-адмирал.

– Александр Александрович, я рад снова видеть вас, – с широкой улыбкой сказал командующий эскадрой наследнику Российского Престола.

От такой фамильярности у герцога Лейхтенбергского глаза полезли на лоб. А цесаревич, как ни в чем не бывало, так же широко улыбнувшись, ответил на приветствие адмирала:

– Виктор Сергеевич, я не менее вас рад снова быть вашим гостем! – Затем повернулся к своим спутникам. – Господа, разрешите вам представить: контр-адмирал Российского флота, Виктор Сергеевич Ларионов, победитель турок, освободитель Константинополя!

Адмирал слегка поморщился от такого славословия в свой адрес. Когда ему представили герцога Лейхтенбергского, он с жалостью посмотрел на юношу. Я понял адмирала. В нашем времени Сергей Максимилианович Лейхтенбергский, сын великой княгини Марии Николаевны, сестры императора Александра II и герцога Максимилиана Лейхтенбергского, внук императора Николая I и правнук Жозефины Богарнэ, был убит в бою 12 октября 1877 года. Турецкая пуля, попавшая ему в голову, уложила наповал 27-летнего генерал-майора. Все произошло в нескольких метрах от цесаревича, который в то время командовал Рущукским отрядом. Но теперь история развивалась по-другому сценарию, и Сергей Лейхтенбергский, скорее всего, останется в живых и оставит свой след в истории.

За чаем контр-адмирал Ларионов вкратце рассказал нашим гостям из Российской империи о предстоящем путешествии:

– На вертолете вы долетите до острова Лемнос, где в гавани Мудроса вас уже ждет ракетный крейсер «Москва». Тотчас после вашего прибытия крейсер снимется с якоря и отправится в Пирей. Визит будет неофициальный. Цесаревич встречается со своей кузиной – чисто семейное мероприятие. А вот вам, Александр Васильевич, – адмирал повернулся ко мне, – предстоит провести негласные переговоры с греческим королем и с премьер-министром. Не обессудьте, вы у нас здесь служите кем-то вроде канцлера. Цель переговоров – склонить греков к военному и экономическому союзу с Югороссией. Можно пообещать им кое-какие территории ныне уже покойной Османской империи – например Крит, где население давно уже стремится воссоединиться с материковой Грецией. Впрочем, скажите им, что все будет зависеть от степени их лояльности к Югороссии. А еще, Александр Васильевич, я попрошу вас встретиться с дипломатами некоторых европейских стран, чтобы обозначить нашу позицию. Думаю, что пришла пора организовывать свою государственность. Впрочем, эту тему мы еще с вами обсудим.

В дверь постучали. Вошедший вахтенный офицер доложил:

– Товарищ контр-адмирал, вертолет готов. Можно вылетать.

Попрощавшись с адмиралом, мы снова отправились с нашим сопровождающим. Выйдя на палубу, мы увидели, что наши казаки стоят у вертолета, по-хозяйски его осматривая. Увидев цесаревича, оба вытянулись во фрунт. Стоящие рядом морпехи отдали честь. Шила в мешке не утаишь, и уже все на корабле знали, что за «полковник Александров» прилетает к нам уже второй раз. Мы подошли к машине и, попрощавшись с майором Османовым и султаном, забрались в салон. Заревели двигатели, завертелись винты, и вертолет взмыл в воздух.

Мы долго летели над Черным морем, потом впереди показался турецкий берег. Когда мы пролетали над Константинополем, я жестом указал цесаревичу на иллюминатор. Он долго с любопытством рассматривал проплывающий внизу город, корабли, стоявшие на его рейде. Потом летели над Мраморным морем. Вот позади остался пустынный остров Мармарис, где герои Василия Звягинцева построили свой Царьград…

Ярко-голубые воды вскоре закончились, и мы увидели укрепления Дарданелл. Я снова привлек внимание цесаревича. Он приник к стеклу. Под нами лежали разгромленные огнем корабельной артиллерии форты и береговые батареи. Досталось им изрядно. Позиции турок были перепаханы так, что, казалось, ничто живое на них не могло уцелеть. В общем-то, так оно и было.

Цесаревич с изумлением смотрел на вывороченные из земли каменные глыбы, развороченные кирпичные брустверы, отброшенные взрывами стволы огромных орудий. Потом он с уважением посмотрел на меня и снова поднял вверх большой палец.

Еще немного, и впереди появился остров Лемнос. В бухте Мудроса стоял на якоре ракетный крейсер «Москва». На его вертолетную площадку и опустилась наша машина.

– Ну вот, господа, мы и прибыли, – обратился я к цесаревичу и его спутникам. – Дальше наш путь будет по морю. Добро пожаловать на борт ракетного крейсера «Москва», флагмана Черноморского флота России в нашем времени.

11 июня (30 мая) 1877 года. Заголовки российских газет

"Московские ведомости": «Чудо на Босфоре! Корабли под андреевским флагом разбили турок и захватили Константинополь!»

"Северный вестник" Санкт-Петербург: «Великая победа над Турцией! Стамбул наш, султан Абдул-Гамид II взят в плен!»

Федор Михайлович Достоевский.

Дневник:

«Для меня этот день был одним из самых счастливых в жизни. Прошлого года, в июне месяце, я написал в своем дневнике, что Константинополь рано ли, поздно ли, должен быть наш. Тогда было горячее и славное время: подымалась духом и сердцем вся Россия, и народ шел «добровольно» послужить Христу и православию против неверных, за наших братьев по вере и крови, славян. Я хоть и назвал тогдашнюю статью мою «утопическим пониманием истории», но сам я твердо верил в свои слова и не считал их утопией, да и теперь готов подтвердить их буквально. Вот что я написал тогда о Константинополе:

«Да, Золотой Рог и Константинополь – все это будет наше… И, во-первых, это случится само собою, именно потому, что время пришло, а если не пришло еще и теперь, то действительно время уже близко, все к тому признаки. Это выход естественный, это, так сказать, слово самой природы. Если не случилось этого раньше, то именно потому, что не созрело еще время».

И вот – свершилось! Время созрело! Столица древней Византии захвачена доблестными моряками, которые под флагом с крестом Апостола Андрея Первозванного совершили чудо – сокрушили супостата и вошли в древний Царьград.

Что будет дальше? Наследовать Константинополь одним грекам теперь уже совсем невозможно: нельзя отдать им такую важную точку земного шара, слишком уж было бы им не по мерке. Царьград будет наш – вот что хочется мне именно теперь опять подтвердить, но уже с некоторой новой точки зрения.

Да, он должен быть наш не с одной точки зрения знаменитого порта, пролива, «средоточия вселенной», «пупа земли», не с точки зрения давно сознанной необходимости такому огромному великану, как Россия, выйти наконец из запертой своей комнаты, в которой он уже дорос до потолка, на простор, дохнуть вольным воздухом морей и океанов. Я хочу поставить на вид лишь одно соображение, тоже самой первой важности, по которому Константинополь не может миновать России. Это соображение я потому преимущественно перед другими выставляю на вид, что, как мне кажется, такой точки зрения никто теперь не берет в расчет, или, по крайней мере, давно позабыли брать в расчет, а она-то, пожалуй что, и из самых важных.

Возникает вопрос: как же война, ведь она несет горе и смерть? Некоторые мудрецы наши проповедуют о человеколюбии, о гуманности, они скорбят о пролитой крови, о том, что мы еще больше озвереем и осквернимся в войне, и тем еще более отдалимся от внутреннего преуспеяния, от верной дороги, от науки.

Да, война, конечно, есть несчастье, но много тут и ошибки, в рассуждениях этих, а главное – довольно уж нам этих буржуазных нравоучений! Подвиг самопожертвования кровью своею за все то, что мы почитаем святым, конечно, нравственнее всего буржуазного катехизиса. Подъем духа нации ради великодушной идеи – есть толчок вперед, а не озверение.

Конечно, мы можем ошибаться в том, что считаем великодушной идеей; но если то, что мы почитаем святынею – позорно и порочно, то мы не избегнем кары от самой природы: позорное и порочное несет само в себе смерть, и, рано ли, поздно ли, само собою казнит себя. Война, например, из-за приобретения богатств, из-за потребности ненасытной биржи, хотя в основе своей и выходит из того же общего всем народам закона развития своей национальной личности, но бывает тот предел, который в этом развитии переходить нельзя, и за которым всякое приобретение, всякое развитие значит уже излишек, несет в себе болезнь, а за ней и смерть. Так, Англия, если б стала в теперешней восточной борьбе за Турцию, забыв уже окончательно, из-за торговых выгод своих, стоны измученного человечества, – без сомнения, подняла бы сама на себя меч, который, рано ли, поздно ли, а опустился бы ей самой на голову.

Когда раздалось царское слово, народ хлынул в церкви, и это по всей земле русской. Когда читали царский манифест, народ крестился, и все поздравляли друг друга с войной. Мы это сами видели своими глазами, слышали, и всё это даже здесь, в Петербурге. И опять начались те же дела, те же факты, как и в прошлом году: крестьяне в волостях жертвуют по силе своей деньги, подводы – и вдруг эти тысячи людей, как один человек, восклицают: «Да что жертвы, что подводы, мы все пойдем воевать!»

Здесь, в Петербурге, являются жертвователи на раненых и больных воинов, дают суммы по нескольку тысяч, а записываются неизвестными. Таких фактов множество, будут десятки тысяч подобных фактов, и никого ими не удивишь. Они означают лишь, что весь народ поднялся за истину, за святое дело, что весь народ поднялся на войну и идет. О, мудрецы и эти факты отрицать будут, как и прошлогодние; мудрецы все еще, как и недавно, продолжают смеяться над народом, хотя и заметно притихли их голоса. Почему же они смеются, откуда в них столько самоуверенности? А вот именно потому-то и продолжают они смеяться, что всё еще почитают себя силой – той самой силой, без которой ничего не поделаешь.

А меж тем сила-то их приходит к концу. Близятся они к страшному краху, и когда разразится над ними крах, пустятся и они говорить другим языком, но все увидят, что они бормочут чужие слова и с чужого голоса, и отвернутся от них и обратят свое упование туда, где царь и народ его с ним.

И начало теперешней народной войны, и все недавние предшествовавшие ей обстоятельства показали лишь наглядно всем, кто смотреть умеет, всю народную целость и свежесть нашу, и до какой степени не коснулось народных сил наших то растление, которое загноило мудрецов наших.

И какую услугу оказали нам эти мудрецы перед Европой! Они так недавно еще кричали на весь мир, что мы бедны и ничтожны, они насмешливо уверяли всех, что духа народного нет у нас вовсе, потому что и народа нет вовсе, потому что и народ наш, и дух его изобретены лишь фантазиями доморощенных московских мечтателей, что восемьдесят миллионов мужиков русских суть всего только миллионы косных, пьяных податных единиц, что никакого соединения царя с народом нет, что это лишь в прописях, что все, напротив, расшатано и проедено нигилизмом, что солдаты наши бросят ружья и побегут как бараны, что у нас нет ни патронов, ни провианта, и что мы, в заключение, сами видим, что расхрабрились и зарвались не в меру, и изо всех сил ждем только предлога, как бы отступить без последней степени позорных пощечин, которых «даже и нам уже нельзя выносить», и молим, чтоб предлог этот нам выдумала Европа. Вот в чем клялись мудрецы наши, и что же: на них почти и сердиться нельзя, это их взгляд и понятия, кровные взгляды и понятия.

И, действительно, да, мы бедны, да, мы жалки во многом; да, действительно у нас столько нехорошего, что мудрец, и особенно если он наш «мудрец», не мог «изменить» себе и не мог не воскликнуть: «Капут России и жалеть нечего!» Вот эти-то родные мысли мудрецов наших и облетели Европу, и особенно через европейских корреспондентов, нахлынувших к нам накануне войны изучить нас на месте, рассмотреть нас своими европейскими взглядами и измерить наши силы своими европейскими мерками. И, само собою, они слушали одних лишь «премудрых и разумных» наших. Народную силу, народный дух все проглядели, и облетела Европу весть, что гибнет Россия, что ничто Россия, ничто была, ничто и есть и в ничто обратится.

Дрогнули сердца исконных врагов наших и ненавистников, которым мы два века уж досаждаем в Европе, дрогнули сердца многих тысяч жидов европейских и миллионов вместе с ними жидовстующих «христиан»; дрогнуло сердце Биконсфильда: сказано было ему, что Россия все перенесет, все, до самой срамной и последней пощечины, но не пойдет на войну – до того, дескать, сильно ее «миролюбие».

Но Бог нас спас, наслав на них на всех слепоту; слишком уж они поверили в погибель и в ничтожность России, а главное-то и проглядели. Проглядели они весь русский народ, как живую силу, и проглядели колоссальный факт: союз царя с народом своим! Вот только это и проглядели они!»

11 июня (30 мая) 1877 года, Черное море. БПК «Североморск».

Старший лейтенант Игорь Синицын.

Выйдя из Одессы, мы попали в полосу плохой видимости, и почти до самой Варны шли в полном тумане. Погода была противная, накрапывал мелкий нудный дождь. Лишь на траверзе Констанцы туман и облачность рассеялись, и выглянуло солнышко. Все повеселели. Даже Ольга, у которой по мере приближения к Варне настроение становилось все хуже и хуже. Я догадывался о причине ухудшения самочувствия. Но ничего поделать не мог.

Скажу честно, у меня у самого на сердце скребли кошки. Уж очень я привязался к этой голубоглазой проказнице. Это если не сказать больше. Я понимал, что нас разделяют сто с лишним лет истории. Да и разница в возрасте у нас солидная – почти десять лет. Но ничего с собой поделать не могу. Ольга тоже страдает. Она старается как можно чаще бывать со мной, молча, умоляюще смотрит мне в глаза, словно именно от меня зависит, оставаться ей на «Североморске» или отправиться на Дунай под опеку отца.

Кстати, именно из-за этого и состоялся тяжелый для меня разговор с капитаном 1-го ранга Перовым. Он был человеком умудренным, много повидавшим в жизни, поэтому от него не укрылись наши с Ольгой страдания. Вечером он позвал меня в свою каюту, где задал вопрос в лоб:

– Игорь, что у тебя с Ольгой?

Я попытался отшутиться – дескать, что у меня, взрослого мужика, может быть с четырнадцатилетней девочкой. На что командир сказал, что Джульетте тоже было примерно столько же, сколько сейчас Ольге. И любовь ее к Ромео довела бедняжку до летального исхода. А с учетом пылкой африканской крови ее великого деда… Тут уж мне стало совсем не до шуток.

В общем, судили и рядили мы с ним долго. Сошлись на том, что отправлять девушку к отцу – не лучший выход. Ведь он сейчас на фронте, командует гусарским полком. Я заглянул в справочник и узнал, что 13-й Нарвский гусарский полк всю войну использовался в авангарде, сам полковник Пушкин со своими гусарами отчаянно рубился с черкесами и регулярной турецкой кавалерией. Отправлять к нему Ольгу – это значит подвергнуть ее неоправданному риску. Ведь, зная ее непоседливый характер, нетрудно предположить, что она найдет способ быть рядом с отцом. Так дело не пойдет…

С другой стороны, оставлять ее на «Северодвинске» нельзя. Как я понял, у начальства на наш корабль свои виды. Предполагается направить БПК в Средиземное море, где он будет ядром крейсерского отряда кораблей Черноморского флота и каперской флотилии греков. Мы будем тем «большим дядькой», который станет присматривать за своими подопечными, наводя их на цели, а в случае необходимости прикроет их от других «больших дядек». Брать Ольгу в долгое и опасное крейсерство – тоже не выход…

И тогда я вспомнил ту красавицу-корреспондентку из телеканала «Звезда», которая снимала наши маневры в Босфоре, и нас – героических морских пехотинцев на фоне дворца султана. Если мне память не изменяет, зовут ее Ириной. Можно попросить ее присмотреть за Ольгой. Ну и заняться ее образованием. Этим мы убьем двух зайцев. Первое – как-никак, Ольга будет в относительной безопасности. И второе – Ирина проведет с Ольгой воспитательную работу, подтянув ее сознание до уровня XXI века. Дело в том, что Ольга уже стала догадываться, откуда и кто мы. Не знаю, может, кто-то из наших матросов в ее присутствии проговорился, а может, девица дошла до всего своим умом – но мне она стала задавать такие вопросы, что правду я ей сказать не могу, а врать не умею. Как там писал Хайнлайн – сия девица «не дура».

Пусть Ирина введет ее в реалии нашей жизни. Я думаю, две молодые представительницы слабого пола быстрее найдут общий язык. Прикинув и так, и этак, мы с командиром пришли к выводу, что это, пожалуй, будет наиболее приемлемым вариантом.

Не обошлось наше путешествие без приключений. На траверзе Констанцы, или, как ее пока еще здесь называют, Кюстенджи, на нас из тумана выскочил турецкий пароходофрегат. По всей видимости, он рассчитывал на то, что в условиях плохой видимости сумеет добраться до Синопа, где пока еще не было нашего гарнизона. Но не повезло турку. Точнее, не турку, а англичанину, который командовал этим фрегатом. Он попытался от нас оторваться, но после предупредительного выстрела спустил флаг, даже не сделав попытки оказать сопротивление. Видимо, британский коммодор Грэг Кларк очень дорожил своею жизнью.

Правда, протестовал он очень бурно: брызгал слюной и угрожал нам карами земными и небесными. Но продолжалось это слюноизвержение недолго. Возмущенного британца отправили в компанию его соотечественника, плененного в Батуме, а турок высадили на шлюпки и предложили плыть назад, в Кюстенджи, благо расстояние до него было не более десяти-двенадцати миль. Доплывут, если жить захотят. А фрегат утопили – конструкция у него была старая: гребные колеса и паровая машина, донельзя изношенная, – так что пускать на дно такое антикварное судно было не жалко. Подрывной заряд в машинное отделение, глухой взрыв, облако пара, поднявшееся до клотиков – и фрегат, накренившись, вскоре лег на борт, а потом, перевернувшись, скрылся под водой.