- -
- 100%
- +
– Ты, конечно, прав, – ответил Александер. – Но Югороссия – тоже часть русского мира, и проблемы Российской Империи мы принимаем близко к сердцу. И страна, которая не выполняет своих обязательств перед Российской Империей, не может быть нашим другом.
«Однако! – подумал я. – Другими словами, любая страна, которая так или иначе будет вести себя недружественно по отношении к России, навлечет на себя гнев Югороссии».
Алекс мне не угрожал, нет – он просто излучал дружелюбие, но мне нужно дать понять нашему правительству, что с этого момента правила игры резко изменились, и ни в коем случае нельзя подвергать себя опасности навлечь гнев державы, которую представляет мой собеседник.
Я попробовал обойтись, как говорится, малой кровью.
– Но эту проблему можно решить иначе. Например, наше правительство немедленно выплатит оставшуюся задолженность…
– Но, Джордж! – воскликнул югоросский канцлер. – С этим согласиться не сможем уже мы – ведь все разумные сроки уже давно истекли. А если взять количество намытого там золота, то сразу становится ясно, что цена вырастет в много-много раз. Уже заплаченные деньги мы согласны рассмотреть в качестве опции на будущую покупку, не более того. Можно, конечно, сделать так – России официально возвращается суверенитет над Северной Калифорнией, специальная комиссия, состоящая из наших и ваших специалистов, заново оценит эти земли – и, если сумма будет выплачена в течение года после подписания договора, Северная Калифорния вернется в состав штата Калифорния.
– Александер, вы же знаете, что каждый штат суверенен, – ответил я, – и что нам потребуется согласие палаты представителей и губернатора Калифорнии… Мы же не можем заставить один из штатов делать что-либо против своей воли!
Мистер Тамбовцев улыбнулся одними губами.
– Джордж, вы только что проделали это со штатами Юга, попутно уничтожив немалую часть этих самых штатов, а после учредив там управление из центра.
– Но они же незаконно объявили о своей независимости… – возмутился я.
– Вы так полагаете? – усмехнулся канцлер Югороссии, – а как же ваш тезис о суверенности каждого штата? Вы же сами только что сказали, что не можете заставить какой-либо штат делать что-либо против своей воли. А тут таковых было более десятка. И еще. Долгие годы почти все белые жители этих штатов были лишены элементарных гражданских прав, и управляли ими негры и «мешочники», понаехавшие с севера. И только в результате компромисса, приведшего к президентству Хейса, этот режим на юге был отменен.
Я оторопел от услышанного. Неужели это могло быть правдой?
Но канцлер Тамбовцев продолжал:
– Более того, в штате Мэрилэнд в начале Войны между Штатами арестовали политиков, журналистов и просто людей, которые поддерживали диалог с Конфедерацией, и посадили их в тюрьму без предъявления каких-либо обвинений, да так, что многие из них умерли в неволе.
– Вы уверены, в этом Александер? – наконец выдавил я из себя. – Этого просто не может быть…
– Увы, все так и было, – вздохнул Тамбовцев. – Вы же учились в Колледже Нью-Джерси, у вас, конечно, были друзья-южане.
– Конечно, были, – ответил я.
– Напишите им, – посоветовал мне югоросский канцлер, – и спросите у них самих. Если, конечно, все они сейчас живы.
– Я напишу и спрошу, – с трудом выдавил я.
Югоросский канцлер махнул рукой.
– Ладно, Джордж, проехали, давайте пойдем дальше. У нас еще есть два пункта – вы их видели в моем списке…
– Да, конечно, – расстроено кивнул я. – Что там у вас еще?
– Во-первых, – сказал мистер Тамбовцев, – после передачи Аляски САСШ гарантировали права православного населения – но с тех пор их ущемляют, особенно среди коренных народностей. А еще: САСШ незаконно захватили остров Кодьяк, который не входил во владения Русско-Американской компании.
– Неужто? – удивился я.
– Именно так, – сказал мистер Тамбовцев. – Так что мы хотели бы включить подтверждение полных прав православного местного населения, а также признание суверенитета Российской Империи над островом Кодьяк, в текст любого договора, который Югороссия подпишет с Североамериканскими Соединенными Штатами.
Я пожал плечами и сказал:
– Вы понимаете, что я лично такие вопросы не решаю. Сначала мне будет необходимо проконсультироваться со своим правительством…
– Разумеется, Джордж, – кивнул югоросский канцлер, – мы это прекрасно понимаем. Как я уже вам говорил, наш телеграф к вашим услугам. Да, мы хотели бы включить в договор и еще один, последний пункт: нам хотелось бы, чтобы нас заранее – не позднее, чем за неделю – оповещали о любых военных действиях начатых по инициативе САСШ вне их границ. Точно так же мы готовы оповещать вас о любых наших военных действиях на американском континенте. Это, конечно, не касается самообороны собственных границ – ни наших, ни ваших. Но именно самообороны! Мы бы очень не хотели, чтобы наши торговые корабли или гражданский персонал внезапно оказались в зоне боевых действий. Говоря «наши», мы имеем в виду и граждан Югороссии, и подданных Российской империи. Последствия такого события могут оказаться непредсказуемыми…
– Хорошо, господин канцлер, – ответил я, почувствовав в его голосе скрытую угрозу, – я немедленно составлю телеграмму моему правительству. Можем ли мы продолжить наш разговор, например, послезавтра? За это время я, вероятно, уже успею получить ответы и из Президентского дворца и из Государственного департамента.
– Договорились, Джордж, – голос канцлера снова стал доброжелательным. – А теперь давайте выпьем еще по рюмочке коньяку и поговорим о поэзии и о драматургии. Сейчас в Вашингтоне все равно еще только лишь семь часов утра, и времени у нас более чем предостаточно.
8 сентября (27 августа) 1877 года. Утро. Штутгарт.
Капитан-лейтенант Виктор Брюсов.
– Stuttgart, meine Herren! Штутгарт, господа! – сказал проводник и поклонился.
Джон сунул ему пару купюр – проводник склонился еще ниже – потом носильщики взяли наш багаж, и мы вышли на перрон старого штутгартского вокзала.
Для меня это было возвращением в детство. Родился я в Москве, где мой отец работал инженером на одном из заводов. В девяносто первом, когда мне было всего шесть лет, он погиб – его сбила навороченная тачка, вырулившая на тротуар, и даже не остановилась, оставив его умирать на обочине. Нашлись свидетели, которые описали машину, а двое даже записали ее номер, но потом все вдруг забрали свои показания обратно, и в возбуждении уголовного дела было отказано. А через год мать вдруг объявила, что она выходит замуж за герра Йоахима Мюллера из Штутгарта.
Мюллер все время приходил в наш дом с подарками – мне от него перепадали то одежда, то геймбой, то одноразовый фотоаппарат. Но мне он сразу не понравился. Мама кричала, что это потому, что я к нему ревную, но когда отгремела свадьба и мы уехали в Германию, оказалось, что я был прав. Нельзя сказать, что он был таким уж плохим человеком. Но он был швабом. А швабы – немцы, населяющие Вюрттемберг и западную Баварию – пожалуй, самая скупая нация в мире.
В доме у него не было ни единой художественной книги, только низкопробные журналы, пара путеводителей и три-четыре книги на тему «сделай сам». Маме он сразу подарил швабскую кулинарную книгу, на которой все еще алел ценник «одна марка» – судя по всему, куплена она была на распродаже остатков неудачного издания. Впрочем, телевизор был неплохой, но программы были настолько скучными, что смотреть мне его совсем не хотелось.
Разговоры по-русски были запрещены – хотя, конечно, когда его дома не было, мы с мамой переходили на родной язык. Еда и одежда покупались только в самых дешевых магазинах, и мы почти всегда были голодными.
В уроках вождения маме было отказано («слишком дорого»), спал я на старом диване. Я записался было в футбольную команду, но Йоахим отказался платить взносы. Его понятия о расходах соответствовали швабскому анекдоту про щедрость: «Если это стоит менее одной марки, то покупай и не смотри на ценник!»
Но с футболом мне все же повезло – тренер команды, герр Клаус Обермайер, когда я, сдерживая слезы, сказал, что не смогу играть, ответил просто: «Если этот жлоб за тебя не хочет платить, то заплачу я. Вижу, что ты такой же, как и все русские, и никогда не сдаешься. Из тебя будет толк. Отец мне много рассказывал про Восточный фронт. Он часто мне говорил: Клаус, если бы русские и немцы воевали на одной стороне, мир давно был бы наш…»
Клаус показал мне, что швабы тоже бывают разные. Я сдружился с его сыновьями – Тобиасом и Штефаном, и вскоре мы с ними превратились в самых результативных нападающих молодежных команд во всем столичном регионе. После каждой тренировки мы ужинали у Обермайеров, и всю мою футбольную экипировку подарил мне тот же Клаус. И, главное, я очень неплохо заговорил не только по-немецки, но и на швабском диалекте. Йоахим даже постоянно ставил меня в пример маме, будто это была его заслуга.
Через четыре года мама, наконец, не выдержала, и решила вернуться в голодную Россию. Она согласилась на быстрый развод практически на условиях Йоахима (тысяча марок плюс билеты на поезд, отказ от всех других претензий).
Оставшаяся часть моего детства прошла сначала в Москве, потом в Питере, где мама еще раз вышла замуж, и где я и окончил знаменитую «Дзержинку» – как раз в том самом году, когда в Мюнхене с трибуны прозвучала знаменитая речь Путина. Гром оркестра, торжественное вручение дипломов и новеньких погон – и вот уже поезд везет меня в Мурманск, на Северный флот.
С Тобиасом и Штефаном я переписывался до самого последнего времени. Они даже приезжали несколько раз к нам в гости в Петербург и постоянно звали меня к себе в Германию. Но я уже делал карьеру военного моряка, и лишь молил Бога, чтобы глупость и подлость европейских политиков не заставила меня убивать моих немецких друзей.
И вот, после пересадок в Вене и Мюнхене, мы с мистером Девоем оказались в Штутгарте, городе моего детства. Жаль, не только мои друзья, но и Клаус еще не родились. Мы купили билеты на вечерний поезд в Париж. Вещи отдали носильщикам – камеры хранения здесь еще нет, но за небольшую плату все сохранится в лучшем виде, так мне сказал Джон. А мы пошли посмотреть город, благо время еще было.
По пути Джон отправил телеграмму в Париж – там к нам должен присоединиться Джеймс Стивенс, «патриарх» ирландской борьбы за независимость. Его мнение будет много значить и для наших планов, и по вопросу, достоин ли я стать королем Ирландии. Конечно, мне лично этого не особенно-то и хочется. Но, как любила говорить моя мама: «Партия сказала – надо, комсомол ответил – есть!» Да и вряд ли они откажут, ведь без российской помощи их революция обречена на поражение.
Одеты мы были с иголочки, так что относились к нам везде подчеркнуто вежливо. Послав телеграмму, мы вышли по Кёнигштрассе к Дворцовой площади, обрамленной тремя величественными дворцами. И когда мы подошли к Новому замку, построенному по образу и подобию Версаля, навстречу нам попалась высокая, уже немолодая, но все еще красивая дама в сопровождении нескольких человек. Увидев нас, она спросила по-немецки, кто мы такие и откуда…
И тут я вдруг понял, что дама передо мной – ни кто иная, как сама вюрттембергская королева Ольга, дочь Николая I, некогда считавшаяся самой красивой невестой королевских кровей во всей Европе. Ее портрет висел в Музее земли Баден-Вюрттемберг в Старом Замке.
Клаус Обермайер, отец моих друзей детства, неплохо знал историю Вюртемберга, и нашел во мне тогда благодарного слушателя. Поэтому я знал, что ее муж, король Карл, был большим почитателем искусств (а также молодых людей), и примерно в эти годы проводил почти все свое время в обществе секретаря американского консульства в Штутгарте, некого Ричарда Джексона. У Ольги даже не было детей, ведь Карл практически сразу после свадьбы отказался исполнять свои супружеские обязанности, да и, вероятно, страдал бесплодием от венерической болезни, полученной в юности и кое-как залеченной тогдашними варварскими методами.
Зато все бремя правления небольшим королевством он сбросил им на плечи Ольги Николаевны.
Она делала все, чтобы не дать Пруссии подчинить себе свое маленькое королевство. И тут вдруг она узнала, что ее супруг взял немалые деньги в долг у Пруссии, и не счел нужным проинформировать супругу об этом. А условием для кредита было вступление Вюртемберга в Северно-Германский Союз под эгидой Пруссии. Так что одним росчерком пера он свел на нет всю ее многолетнюю политику, а Вюртемберг превратился в провинцию державы Гогенцоллернов, пусть даже и обладающую некоторой автономией. И как раз после присоединения Бадена, Вюртемберга и Баварии Северно-Германский Союз переименовали в Германскую империю.
Поклонившись, я поцеловал ее руку и ответил на том же языке, что мы – херр Брюсов и херр Девой, находимся в Вюртемберге проездом из Константинополя в Париж. После чего Ее величество перешла на английский:
– Так, значит, герр Брюсов, вы – один из тех легендарных югороссов, о которых с таким восхищением пишет наша немецкая пресса?
– Да, ваше величество, – просто ответил я.
Королева, похоже, заинтересовалась нами. Она наклонила голову и предложила:
– Господа, а не угодно ли вам присоединиться к нам? Мы немного прогуляемся по Дворцовому парку, а потом я была бы весьма польщена, если бы вы разделили со мной скромную трапезу.
Джон вслед за мной тоже поклонился и поцеловал руку королевы. «Да, – подумал я, – глядишь, и мою руку скоро так же начнут целовать. А оно мне надо?»
Ее величество Ольга провела нас не только по Дворцовому парку, но и показала Старый замок (уничтоженный во время Второй Мировой войны), Дворец кронпринца, церковь Штифтскирхе и другие красоты центра Штуттгарта.
Потом мы вернулись в Новый Замок, где радушная хозяйка показывала нам все красоты дворца – в моей истории он полностью выгорел в войну, и восстановили его лишь снаружи. Конечно, здешняя роскошь не выдерживала никакого сравнения с Питером (что Ольга, кстати, мельком упомянула), однако Девой восхищенно смотрел по сторонам. Но вдруг выражение его лица резко переменилось.
В Мюнхене, в ожидании поезда на Штутгарт, мы поели тамошних знаменитых белых сосисок. Судя по всему, они были уже не первой свежести – их полагается есть до полудня, а мы перекусили ими вчера вечером. Мой луженый желудок справился с этой напастью, а вот у Джона начались, скажем так, проблемы.
Ольга сразу подозвала служанку и поручила ей провести гостя «в ту комнату отдыха, что подальше», после чего повернулась ко мне и вдруг сказала по-русски:
– Господин Брюсов, а откуда у вас в немецком швабский акцент? Я б даже сказала, что вы родом из одной из деревень к югу от города.
А ведь по-немецки я произнес всего лишь одну фразу – но чуткое ухо королевы уловило мой акцент.
– Я в детстве прожил четыре года в Штутгарте, – ответил я.
– А где? – заинтересованно спросила королева Ольга.
– В Дегерлохе, на Фридрих-Эберт-Штрассе, – сказал я.
– А в церковь вы ходили? – продолжала допрашивать меня Ее величество.
– Да, конечно, в Русскую Церковь на Зайденштрассе, – ответил я не задумываясь, не добавив, впрочем, что это бывало крайне редко – только тогда, когда Йоахим отлучался. Сказал – и тут же прикусил язык, вдруг вспомнив, что Русская Церковь на Зайденштрассе была построена уже после смерти королевы Ольги.
В общем, как в анекдоте – «И тут Штирлиц подумал: а не сболтнул ли я лишнего?»
Как тут же выяснилось, лишнего я действительно сболтнул, потому что королева Ольга прекрасно знала подведомственные ей территории.
Она удивлением произнесла:
– Господин Брюсов, а вы знаете, что Зайденштрассе – совершенно новая улица, и никакой церкви, а уж тем более русской, там нет. Да и Дегерлох – всего лишь деревня, а не часть Штутгарта. Мы частенько туда выезжаем, подышать тамошним знаменитым воздухом. Но никакой Фридрих-Эберт-Штрассе я там не припомню. Кстати, а кто такой Фридрих Эберт?
– Не знаю, Ваше величество, – смутился я. – В том возрасте, в каком я тогда находился, я не задавал взрослым подобных вопросов.
Королева задумалась и медленно произнесла:
– Вы знаете, у меня уже были смутные сомнения в отношении югороссов – они как будто не из нашего мира. Ходят разные слухи и сплетни насчет них. И вот теперь я чувствую, что вы мне рассказали несомненную правду, но при этом у меня впечатление, что все это не от мира сего. В будущем Штутгарт, наверное, будет больше, чем сейчас, и вполне возможно, что Дегерлох станет частью города. Виктор, скажите, в каком году вы родились?
– В тысяча девятьсот восемьдесят шестом, Ваше величество, – ответил я.
Королева вскинула голову и сказала:
– Господин Брюсов, я хотела бы знать, что будет с моей многострадальной Родиной и с моим Вюртембергом в будущем… Ваш спутник вот-вот вернется, так что сейчас, я полагаю, не время это обсуждать, но не могли бы вы мне рассказать об этом хотя бы в двух словах?
– Ваше величество, – сказал я, – в будущем Россию и Германию, включая и Вюртемберг – в той истории, из которой мы сюда прибыли, ждут очень тяжелые времена. Но знайте, что Россия тогда выстояла и победила. А сейчас Югороссия, капитан-лейтенантом флота которой я имею честь быть, сделают все, чтобы России, да и всему миру, не пришлось снова проходить через великие потрясения.
Тут вернулся Девой, и «Шахерезада», то есть я, «прекратила дозволенные речи». Нас провели в скромную залу в Новом Дворце, где уже ждал накрыт стол. Обед был обильным, но знакомых швабских блюд не было – все кушанья имели незнакомые мне французские названия. А вот местные вина мне не понравились – моча мочой.
Потом мы уселись в салоне, куда нам принесли кофе и прекрасный коньяк, и придворные дамы удалились. Наступила тишина, прерываемая только тиканьем напольных часов, напоминавших нам о неумолимом ходе времени.
И тут Ольга неожиданно сказала:
– Господа, мне кажется, я догадываюсь, куда именно вы едете. Про вас, мистер Девой, я наслышана – вы ведь тот самый смельчак, который организовал побег на Катальпе. Да и вы, господин Брюсов, как можно судить по вашей фамилии, наверняка потомок королей? – Королева внимательно посмотрела на нас обоих. – Я уже догадываюсь, господа, что вы путешествуете по миру не из праздного интереса. Так что имейте в виду: королевство Вюртемберг, хоть и находится в прусской кабале, но все еще является формально независимым государством. Могу вас заверить: если случится так, что Ирландия станет независимой, то мы первыми признаем Ирландское королевство и окажем вам всю возможную помощь. И я надеюсь когда-нибудь посетить вас в Дублине или в древней Таре. Короче, там, где когда-нибудь будет ваша столица. Я вам это обещаю…
9 сентября (28 августа) 1877 года. Утро. Констанца, учебное судно «Перекоп».
Полковник ГРУ ГШ Бережной, майор Мехмед Османов и генерал Михаил Скобелев.
В учебной аудитории «Перекопа» было тихо, только с берега доносился отдаленный треск выстрелов, глухое уханье пушек и едва слышные крики «Ура!». Части русской армии, назначенные для формирования персидского экспедиционного корпуса, проходили ускоренный курс боевой подготовки «по-югоросски».
Это были состоявшие ранее в резерве и по причине общей скоротечности войны не успевшие принять участие в боевых действиях на Балканах 1-я гренадерская дивизия, Сводная Кавказская казачья дивизия, 2-я Донская казачья дивизия, 2-я саперная бригада, Отдельный Кубанский казачий полк, 7-й отдельный кубанский пластунский батальон и сводная горно-артиллерийская бригада. Кроме того, в походе принимала участие сводная гвардейская бригада, составленная из сводных рот всех гвардейских пехотных полков. Чтобы в дальнейшем гвардия не закисала, сводную гвардейскую бригаду предполагалось сделать постоянно действующим боевым формированием, регулярно обновляющим свой состав путем ротации.
Для вооружения Персидского экспедиционного корпуса со сладов ГАУ взамен ружей Крнка были выданы новейшие на тот момент однозарядные винтовки Бердана № 2 калибра 4,2 линии под патрон с дымным порохом. Уже почти три недели войска стояли лагерем на равнине в виду Констанцы и каждый день занимались тем, что раньше им и в голову не пришло. Марш-броски с полной выкладкой, передвижение по полю боя рассыпным строем, стрельба по индивидуально выбранной мишени, ползанье по-пластунски под огнем противника, метание на дальность и точность пироксилиновых бомб с вытяжным взрывателем – грубым аналогом немецкой гранаты-толкушки времен Великой Отечественной войны.
Для казачьих частей основным видом боя предполагалось сражение в пешем строю, но на случай если враг начнет спешно отступать, отрабатывалась и быстрая подача коноводами коней с последующим преследованием противника и сабельной рубкой бегущих. Для отражения массированных атак из арсеналов доставили картечницы Гатлинга-Горлова с боезапасом. Несколько дней назад из Москвы привезли новую униформу и разгрузки, пошитые по югоросским образцам из серо-зеленого плотного сукна. С учетом того, что действовать предполагалось в осенне-зимний период и в горах, позаботились и о стеганых двухслойных куртках, внешний тонкий слой которых был набит конским волосом, а внутренний и толстый – ватой. Короче, жить захочешь, еще не так раскорячишься. Не забыты были и двусторонние маскхалаты для разведчиков – изнутри белые, снаружи серо-коричневые, с петельками для прикрепления пучков травы и веточек.
С каждым днем Персидский корпус обретал все больше и больше черт, свойственных югоросской, а не русской императорской армии, становясь все более боеспособным и мобильным. К сожалению, время, отведенное на подготовку, заканчивалось. Корпус должен был выступить в поход первого сентября по принятому в России Юлианскому календарю.
Но куда должен был направиться корпус, информация была довольно противоречивая. Территория, которую позже назовут Ираком, выйдя из-под власти турецких пашей, была охвачена кровавой смутой. Армяне, турки, курды, арабы-сунниты, арабы-шииты, арабы-христиане, персы-шииты… Кровавый хаос начал переползать через границу в персидские пределы, где подняли голову все недовольные чуждой для персов тюркской династией Каджаров, и персидскому владыке Насеру ад-Дин Шаху пришлось обратиться за помощью к России. Династия Каджаров, к которой принадлежал Наср ад-Дин Шах, с Россией предпочитала дружить, конфликтуя при этом с Британией из-за влияния в Афганистане. Основной причиной конфликта были претензии персов на Герат. Один раз дело даже кончилось англо-персидской войной 1856-57 годов, в которой армии Персия потерпела сокрушительное поражение в сражении при Хушабе. Россия тогда сама была обескровлена Крымской войной, и не смогла оказать потенциальному союзнику действенной помощи. Сейчас же положение вещей в мире кардинально изменилось, и персов вполне можно было поддержать вооруженной силой.
Завоевательный поход превращался в спасательную миссию, что-то вроде ввода ограниченного контингента войск. Люди, совещавшиеся сейчас в учебной аудитории «Перекопа», должны были на ходу изменить планы персидской осенне-зимней кампании 1877-78 годов.
– Итак, господа-товарищи, обстановка неожиданно изменилась, – полковник Бережной расстелил на столе карту. – Известия, полученные нами из Багдада и Басры, требуют принятие новых решений. То, что в наше время называлось Ираком, сейчас объято огнем междоусобной войны. В Аравии зашевелились ваххабиты, угомоненные турками еще шестьдесят лет назад. В районе Багдада самый настоящий хаос. Турки бегут оттуда и из районов компактного проживания курдов на север, в Ангору. Арабы-шииты, в свою очередь, спасаются на юг, к единоверным им персам. Ваххабиты режут всех без разбора и грызутся с курдами, которым такие соседи тоже не нужны… Одним словом, на трупе убитого нами османского льва устроили пиршество шакалы. Из Ирака волнения перекидываются и в Персию. В Тегеране пока еще спокойно, но приграничные провинции с преимущественно неперсидским населением уже под контролем вооруженных банд. Достойной упоминания регулярной армии у персов нет, и Наср ад-Дин Шах просит нашей помощи в наведении порядка.
– Короче, все как было у нас, после агрессии янки во времена Буша-младшего, – вздохнул майор Османов, – без сильной власти там скоро останутся лишь трупы и брошенные деревни и города…
– И что вы так сильно за них переживаете Мехмед Ибрагимович? – осведомился Скобелев. – Дикари же они…
– Вот тут вы не правы, Михаил Дмитриевич, – ответил тот. – Не дикари, а просто одичавшие от безвластия люди. Русский человек, если его освободить от всех оков и ограничений, тоже может превратиться в такого монстра – любой турок от испуга спрячется. Да и не чужие они мне люди – все же я с ними одной крови, и я воспринимаю их радости и печали как свои.
– Это верно, Мехмед Ибрагимович, – кивнул Скобелев и задумался о чем-то о своем.