Воины Диксиленда. Затишье перед бурей

Часть 16-я «Воскрешение Конфедерации»

Быстроходный югоросский катер причалил к деревянному пирсу и я, вежливо попрощавшись с командой, сошел на берег. На мне был элегантный костюм, сидевший как вторая кожа. Только в Лондоне, на Сэвил Роу, умеют шить такие костюмы. Мои некогда черные волосы и окладистая борода практически полностью поседели, но лицо было все еще молодым, почти без морщин.

Оглядевшись, я увидел небольшое здание, над которым реял флаг Конфедерации. Глаза мои заблестели, а по щеке скатилась слеза. Через много лет я снова вижу этот флаг, развевающийся на флагштоке.

Минуту спустя я был окончательно сражен: от здания навстречу мне, размахивая тростью, шел сам президент Дэвис! Его сопровождали четверо молодых людей неброской наружности.

– Джуда, мой друг, добро пожаловать в Гуантанамо! – сказал президент, пожимая мне руку. Сопровождавшие его молодые люди приняли у матросов мой багаж и замерли в ожидании.

– Спасибо, мистер президент, – ответил я, сжимая его еще крепкую руку, словно боясь, что все увиденное окажется сном, и я сейчас проснусь, – очень рад, что я сегодня оказался здесь, среди своих друзей.

– Пойдем, я тебе покажу твое новое жилище, – сказал президент Девис, подводя меня к высокому и плотному армейскому офицеру к югоросской военной форме.

– Бен, познакомься – это майор армии Югороссии Сергей Рагуленко, наш главный военный советник. Майор, позвольте вам представить Джуду Бенджамина, государственного секретаря Конфедеративных Штатов Америки, – представил он нас друг другу.

Утирая непрошеную слезу, я негромко сказал:

– Мистер президент, можно, я еще немного постою здесь? Ведь я так давно не видел нашего славного флага…

Я стоял, смотрел на развевающееся в воздухе алое полотнище с косым синим Андреевским крестом, украшенным белыми звездами, и вспоминал всю свою минувшую жизнь…

Я, Джуда Филипп Бенджамин, родился в еврейской семье в Сен-Круа на Виргинских островах. Но едва мне исполнилось два года, наша семья переехала в город Фэйетвилль в штате Северная Каролина.

Мой отец, Филипп Бенджамин, попробовал себя в качестве бизнесмена, но быстро прогорел, и мы снова переехали, на этот раз в город Чарльстон, что в Южной Каролине. Вторая попытка начать бизнес кончилась тем, что все семейные сбережения были словно унесены ветром, и нашей семье пришлось перебираться в лачугу около порта. Тогда отец сказал мне: «Если не везет в карты, сынок, то повезет в любви. А бизнес, малыш – это те же карты».

Отец весь остаток жизни торговал фруктами с лотка около порта. Жили мы впроголодь, но деньги на обучение нас, детей, для моего отца были на первом месте.

Сначала я учился в разных хороших школах, а потом отец послал меня в Йельский университет, расположенный в северном штате Коннектикут, в городе Нью-Хейвен. Во время учебы я подрабатывал как мог, но, севши однажды играть в покер, быстро почувствовал логику этой карточной забавы, и начал зарабатывать игрой очень неплохие деньги. Вскоре из выигрышей я уже полностью оплачивал свое обучение, да еще и делился с родителями. Потом, на втором курсе, я начал писать рефераты за своих не столь одаренных товарищей, и денег, которые теперь зарабатывал, хватало и на образование младших братьев.

А вот с женщинами мне не везло. Ни одна из молодых евреек, с которыми меня знакомили в Нью-Хейвене и в Чарльстоне, мне не понравилась. Впрочем, как и я им.

Эти юные стервы в первую очередь оценивали толщину кошелька потенциального жениха, и только потом смотрели на прочие его достоинства. А это – та же проституция, небрежно прикрытая фиговым листочком брака. Я не аскет и не моралист, но одно дело провести с девкой за деньги одну ночь, и совсем другое – всю жизнь. И я все время вспоминал слова отца.

Летом, после первого курса, я случайно попал на митинг в центре Чарльстона. Речь держал сам Джон Калхун, сенатор от Южной Каролины и самый яркий южный политик. Он не уподоблялся проповеднику или артисту – он говорил языком, понятным для всех. Его речь была о том, как Север пытается подмять под себя Юг, и что Североамериканские Соединенные Штаты медленно, но верно превращаются в тиранию – хуже той, против которой колонисты восстали в далеком 1776 году, и что у каждого штата, да и у Юга вообще, есть полное право выйти из состава Федерации.

Раньше я не поверил бы Калхуну, но год, проведенный в Коннектикуте, укрепил меня в мысли о том, что «что-то прогнило в датском королевстве», и моя родина – это не Североамериканские Соединенные Штаты, а Дикси, штаты к югу от Линии Мейсона-Диксона, от Миссури на западе до Делавера на востоке. И моей первой настоящей любовью стала не женщина, а Юг.

Впрочем, женщин я тоже не чурался – чего-чего, а публичных домов в Нью-Хейвене хватало, и денег у меня было вполне достаточно и на них. Но мне хотелось не только телесного удовольствия, но и любви. А вот этого я найти никак не мог.

В 1827 году, когда мне было шестнадцать лет, после двух лет обучения в Йеле, рейд профессоров накрыл игру в покер, в которой участвовал и я. Я был единственным евреем из игроков, и, возможно, именно поэтому из университета исключили только меня. Но я не отчаялся и поехал в Новый Орлеан, где устроился клерком в адвокатскую контору, а через три года стал обучаться юриспруденции.

Из адвокатской конторы меня довольно быстро уволили, поскольку владельцам не понравился еврейчик, возомнивший себя будущей звездой-юристом. И я стал зарабатывать на жизнь уроками английского. Дело в том, что многие креолы даже через полвека после покупки Луизианы у Наполеона почти не говорили на английском. И вот одна из моих студенток, Натали Боше де Сен-Мартен, мне очень понравилась.

Как ни странно, несмотря на то, что я был евреем, ее родители буквально притащили нас с Натали к алтарю. Потом, конечно, выяснилось, что она была «слаба на передок». Но я слишком поздно узнал то, что знали все. Жениха из приличной семьи она бы никогда себе не нашла.

И вот, после того, как я в двадцать один год я с первого раза сдал экзамен на степень юриста, к которому многие другие готовились годами и пересдавали по многу раз, мы с Натали обвенчались в католическом храме в Новом Орлеане. В синагогу Натали идти отказалась, да и я, собственно, не был ревностным иудеем.

Вскоре после свадьбы Натали родила мне дочь, которую мы назвали Нинетт. Больше детей у нас не было. Позже я узнал, что вскоре после родов Натали «залетела» от кого-то из своих случайных знакомых, и в результате тайного аборта стала бесплодной на всю жизнь. А когда Нинетт было семь лет, моя супруга вдруг объявила, что она уезжает в Париж, и что «ты можешь иногда приезжать», не забыв присовокупить, что пришлет мне адрес, по которому я смогу высылать ей деньги. И тут я понял, что буду и дальше любить жену и содержать ее, несмотря на ее выкрутасы. Тем более что деньги, и немалые, у меня тогда уже водились.

Когда я в 1851 году стал сенатором от Луизианы, Натали ненадолго послушалась меня и переехала ко мне в Вашингтон. Но уже через несколько месяцев, брызгая слюной и истерично крича, что она не хочет больше жить в глухой провинции, укатила обратно в Париж.

После этого я, как это было и раньше, проводил по месяцу в году в своем парижском доме. Я даже думал остаться там навсегда. Но когда я обратился в местную адвокатскую коллегию, мне быстро дали понять, что мантия адвоката мне не светит. Ведь я иностранец, а французский язык у меня хоть и безукоризненный, но в нем имелся луизианский акцент, «а это недопустимо».

Так что с любимой женщиной мне все же не повезло. Да и над моей первой и главной любовью, нашим милым Югом, сгущались тучи. Наконец, в 1861, я оказался одним из тех, кто уехал из Вашингтона навсегда. Сначала генпрокурор Конфедерации, потом военный секретарь, и, наконец, госсекретарь. Я делал все, чтобы Юг стал свободным и независимым. Но наобещавшие мне три короба англичане и французы обещаниями и ограничились.

После капитуляции Юга я сказал президенту Дэвису, что ни при каких условиях не буду жить под властью янки. Дэвис попенял мне (дескать, они пообещали никого не трогать), сдался новым властям, и оказался в тюрьме. А я сумел бежать в Англию практически без гроша в кармане. Я жил на гонорары за мои книги по юриспруденции, пользовавшимся спросом и в Старом свете. Но, главное, я был на свободе.

И тут отцовская поговорка дала сбой. Чтобы работать адвокатом, нужно было и здесь пройти как минимум трехгодичный курс, а потом сдать экзамен. Я же сдал этот экзамен за пять месяцев, и стал одним из самых уважаемых адвокатов в Лондоне. Когда я поехал в Париж к жене, которую не видел шесть лет, она бросилась ко мне на шею, исповедовалась во всех своих грехах и изменах, и обещала больше так никогда не поступать.

Жизнь налаживалась… Пусть газеты янки писали, что жена изменяла мне, потому что я импотент, а кое-кто даже намекал, что я содомит – мне было все равно. Я был счастлив во всем, кроме одного. Моя первая любовь – Дикси – лежала, изнасилованная проклятыми янки, и я уже не надеялся когда-либо увидеть ее свободной.

В сентябре этого года я поехал к жене в Париж, а в начале октября, незадолго до отъезда, ко мне на улице подошел вежливый молодой человек.

– Мистер Бенджамин, – сказал он, – у меня к вам рекомендательное письмо.

Он никак не был южанином: его английский был с явным иностранным акцентом, причем не испанским, французским или немецким…

Я взял из его рук конверт, достал нож, вскрыл его, и увидел знакомый почерк президента Дэвиса. «Мой дорогой Джуда, – писал тот, – я прошу Вас выслушать человека, который передаст вам это письмо, и верить ему, как мне. Ваш друг Джефферсон Дэвис».

– Мистер Бенджамин, меня зовут Александр, – сказал мне незнакомец, когда я дочитал письмо и кивнул ему в знак согласия. – Не хотели бы вы выпить кофе? В Кафе де ля Пэ есть приватные кабинеты, где нам никто не помешает.

Я был в недоумении: президент Дэвис никогда бы не прислал ко мне просителя. Да и к тому же откуда он узнал, что я буду в это время в Париже? Так что что-то здесь было не так…

Через десять минут мы сидели в кафе, и перед нами стояли чашки с кофе. Александр неожиданно произнес:

– Мистер Бенджамин, президент Дэвис просил вам передать, что правительство Конфедерации возобновляет работу с середины ноября, и что ваше присутствие там будет обязательным.

Я ошеломленно смотрел на собеседника.

– Да-да, правительство Конфедерации возобновляет свою работу, – повторил тот. – А вы, как-никак, государственный секретарь…

– Мистер Александр… – хрипло произнес я.

– Просто Александр, – поправил он.

– Александр, – сказал я, – Конфедерация, увы, мертва, янки плотно контролируют весь Юг.

– Мистер Бенджамин… – назидательно сказал тот, – позвольте вам кое-что объяснить.

– Зовите меня просто Джуда, – тихо произнес я. На мгновение мне показалось, что передо мной не живой человек, а воплощенный ангел Господень – настолько чужеродными выглядели его мимика и телодвижения.

– Так вот, Джуда, – сказал Александр, – Конфедерация обязательно возродится, и в скором времени начнется освобождение ее территории от власти янки. Правительство уже собралось в полном составе, не хватает только вас. А где именно расположено правительство Конфедерации в изгнании вы узнаете чуть позже. Если мы, конечно, договоримся.

– Но Конфедерацию никто не признает, если уж ее никто не признал тогда, – уныло сказал я, – и она снова будет обречена…

– Джуда, – усмехнулся мой собеседник, – Конфедерацию уже признали. Это сделало государство, которое я имею честь представлять. И мы готовы помочь святому делу освобождения юга от тирании янки всем, чем можно: деньгами, причем немалыми, новейшим оружием и первоклассными военными специалистами. Один умный человек сказал в похожем случае: «Враг будет разбит, и победа будет за нами».

– Но кто вы? – недоумевающе произнес я.

Александр снова усмехнулся.

– Это вы узнаете, как только согласитесь на предложение вашего президента. Вашего, заметьте, не моего.

«Значит, вы югоросс, милейший Александр…» – подумал я про себя.

Я был в Портсмуте по делам одного из своих клиентов в ту самую ночь, когда югороссы непонятным образом уничтожили весь базировавшийся там британский флот и сильно разрушили сам порт. Обстрел и взрывы меня не испугали. Больше всего меня поразила та легкость, с которой они уничтожили главную базу военно-морских сил Объединенного королевства. Да, если это государство со всем его могуществом станет нашим союзником, то у нас появится реальный шанс.

Я поднял голову и сказал:

– Я согласен, Александр. Только один вопрос, раз уж я согласился. Вы ведь югоросс?

– Ну, вот и хорошо, – кивнул тот. – Да, вы угадали, я действительно югоросс. Ну а пока вам предстоит вместо Лондона добраться до острова Флореш, что в Западных Азорах. В начале ноября вас оттуда заберут.

– А у меня будет время вернуться в Лондон и привести в порядок все мои дела? – растерянно спросил я. – У меня ведь клиенты…

– Лучше этого не делать, чтобы противник ни о чем не догадался, – ответил Александр. – У вас же есть там партнеры? Напишите им, что вам придется срочно отправиться на лечение, и что вы просите, чтобы они взяли клиентов на себя на время вашего отсутствия. А жене и дочери не говорите ничего. Пусть они думают, что вы вернетесь в Лондон. Так будет безопасней и для них, и для вас. – Он достал из кармана большое портмоне. – Вот, смотрите. Это билет на поезд в Бордо. Отходит послезавтра – именно тогда, когда вы собирались уехать в Лондон. Вот билет на пакетбот, следующий рейсом Бордо-Лиссабон. А это билет на пароход, идущий в Веракрус. Договоритесь с капитаном о том, что вы сойдете во Флореше. Так многие делают. Потом поселитесь в гостинице «Осиденталь» в городе Санта Круз, там на ваше имя уже зарезервирован номер. Через несколько дней после вашего приезда на Флореш зайдет наш корабль. На нем вы и отправитесь прямо на встречу с Джефферсоном Дэвисом.

– Значит, вы были уверены, что я соглашусь? – спросил я.

– Конечно, – ответил он. – Вы же патриот своей родины.

Дальше все пошло как по маслу. Жена проводила меня до перрона, я сел на поезд до Кале, подождал, пока супруга уйдет, и пересел в нужный поезд на Бордо.

Дальше были Бордо, Лиссабон, Санта Круз… А потом на Флореш зашла эскадра огромных югоросских кораблей. На крейсере с труднопроизносимым названием «Severomorsk» ко мне с самого начала отнеслись как к официальному лицу дружеского государства, с соблюдением положенного дипломатического этикета. Далее – шесть дней морского путешествия, и вот я на Кубе, куда я когда-то бежал от янки по дороге в Англию, и откуда я, с Господней помощью, вернусь туда, откуда уехал, как мне тогда казалось, навсегда.

И только там я поверил, что наш Юг возрождается. И что мне действительно стало везти в любви…

Я терпеливо ждал, пока мой старый друг Джуда стоял, вытянувшись как по стойке смирно, а по его щекам текли скупые мужские слезы. Тут я понял потаенный смысл слов югоросского майора Сергея Рагуленко (которого местные кубинцы звали команданте Серхио Элефанте): «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью».

Вот наконец Джуда немного успокоился, вытер платком слезы и надел шляпу.

– Идемте, мистер президент, – сказал он, – теперь я готов выслушать все, что вы мне скажете.

Мы с ним вошли в недавно построенный небольшой домик с претенциозным названием «Временный Капитолий Конфедерации». Теперь я понял, почему майор Рагуленко так настаивал на необходимости этого здания. Если все Гуантанамо, со всеми его потрохами, принадлежало Югороссии, то тут, во временном Капитолии, была территория Конфедерации. Обстановка самая обычная: большой круглый стол, несколько стульев, на столе кувшин с водой и несколько стаканов, а также огромная Библия.

За столом уже сидели Джон Рейган, адмирал Семмс, генерал Батлер и единственный на сегодня наш гость – генерал Форрест.

Джуда обнялся со всеми, кроме генерала Батлера. Я вспомнил, что у них были кое-какие трения в бытность Джуды военным секретарем. Впрочем, после минутной задержки и эти двое торжественно пожали друг другу руки.

Я выдержал двухминутную паузу и запел «Дикси», наш гимн:

– «I wish I were in the land of cotton…» («Как я хочу оказаться на земле, где растет хлопок…»)

Нестройный хор голосов поддержал меня в пении; мы не хор в католической капелле, подумал я, зато мы поем от всей души.

Когда отзвучали последние слова: «Жить и умереть в Дикси», – наступила тишина. Лишь было слышно, как глухо тикают, методично помахивая маятником, большие напольные часы в углу комнаты.

– Господа, – сказал я, выдержав подобающую моменту паузу, – я рад, что вы все нашли возможность присоединиться к нам здесь, вдали от нашей Родины, на клочке земли, арендованном нашими югоросскими друзьями. Сейчас у нас появился исторический шанс воссоздать нашу родину, которая вот уже двенадцать лет стонет под пятой оккупантов, саквояжников и скалавагов и их черных приспешников. Недалек тот день, когда наш народ обретет свободу, за которую мы так храбро боролись целых четыре года. Давайте же примем присягу на фамильной Библии генерала Батлера, привезенной им из Дикси сюда, в Гуантанамо, где возрождаются наша армия, наш дух и наша нация!

Я первым произнес присягу:

– Я, Джефферсон Финис Дэвис, клянусь в верности Конфедеративным Штатам Америки и моему штату Миссисипи, и обещаю до последнего вздоха и последней капли крови защищать свободу моей родины, да поможет мне Господь!

Все, включая Джуду, который номинально был иудеем, и католика адмирала Семмса, приняли присягу на этой англиканской Библии. Я подумал, что все мы уже присягали Конфедерации, но только один Джуда так и не нарушил клятвы верности. И сейчас его голос зазвучал звонко и четко, как будто он сразу помолодел на тридцать или сорок лет.

После церемонии мы все отсалютовали знамени Конфедерации, стоявшему на постаменте в углу небольшого зала, после чего я сказал:

– Господа, теперь, когда все мы приняли присягу, я могу вам рассказать о подробностях нашего соглашения с югороссами. Но лучше будет, если я раздам вам точные копии этого договора, каким-то чудесным образом сделанные нашими югоросскими друзьями. Каждая из этих копий – ваша, но прошу вас позаботиться о том, чтобы никто не узнал не только о содержании нашего договора, но и о самом его существовании. Помощь, которую мы получаем от Югоросии, до самого последнего момента должна оставаться тайной за семью печатями.

Джуда внимательно посмотрел на меня и покачал головой.

– Господин президент, – сказал он, – четырнадцать лет назад я договаривался и с англичанами и французами о военной поддержке с их стороны. Тем не менее, никакой военной или другой помощи мы от них так и не получили. Можем ли мы сейчас доверять югороссам?

Я ответил:

– Джуда, югороссы – это не англичане и не французы, а самые настоящие джентльмены, чье слово тверже стали. Все, что они нам обещали, было выполнено в кратчайшие сроки. Фактически все, что мы сейчас имеем, получено с их помощью. Погоди немного, и генерал Форрест еще покажет тебе нашу новую армию Конфедерации, которую мы создаем с их помощью. Под руководством их инструкторов наши молодые джентльмены, изнуряя себя тренировками и маневрами, учатся воевать не числом, а умением. Если у них выйдет хотя бы половина от того, что они хотят, то каждый солдат новой армии Конфедерации будет строить трех или пяти солдат янки. И я, и другие участники переговоров с Югороссией убеждены в том, что она неукоснительно выполнит и другие пункты нашего соглашения. – Немного помолчав, я добавил: – Да и сам факт вашего присутствия здесь, друг мой – разве он не свидетельство в их пользу?

– Да, вы правы, мистер президент… – Джуда склонил голову в знак согласия. – Я просто восхищен тем уровнем организации дела, который был мне так продемонстрирован. Признаюсь, что у них есть чему поучиться, хотя бы в организации ведения дел.

При этих словах Джуды, мы с адмиралом Семмсом многозначительно переглянулись. Это Джуда еще не был в Константинополе, в бывшем султанском дворце Долмабахче. Вот где организация дела, которая, с точки зрения каждого взрослого джентльмена, поставлена югороссами на недосягаемую высоту, причем совсем не в ущерб самому делу.

Потом и Джуда, Рейган и Батлер углубились в чтение предоставленного им Соглашения. Ведь до сего момента только я, генерал Форрест и адмирал Семмс были досконально знакомы с этим документом.

Через десять минут внимательного чтения Джуда поднял голову.

– Господин президент, – промолвил он, – я, как патриот и как юрист, должен сказать, что я весьма благодарен и вам, и нашим югоросским друзьям за то, что этот договор был составлен и подписан. Тем не менее, мне неплохо бы кое-что обдумать, а также поговорить с секретарем Рейганом об исполнении некоторых пунктов этого договора. Нет, я не призываю ни к его изменению, ни тем более к его отмене. Просто мне хотелось бы понять, каким именно способом мы сможем продвигаться вперед при исполнении этого документа.

Да, Джуду не зря всегда называли «мозгами Конфедерации». И тогда я спросил, нет ли у кого-нибудь еще каких-либо возражений. Когда никто не отозвался, я поднялся из-за стола и обвел всех внимательным взглядом.

– В таком случае, – сказал я, – объявляю первое заседание правительства Конфедерации закрытым. О дате следующего заседания вы все будете оповещены дополнительно после того, как госсекретарь Бенджамин сообщит нам о своих соображениях относительно исполнения договора. Тогда мы сможем продолжить обсуждение. Все, все свободны. И да поможет нам всем Господь!

И все мы вышли из зала заседаний, не забыв перед этим поцеловать наш флаг с синим Андреевским крестом на усыпанном звездами красном фоне…

Джефферсон Дэвис встал, выдержал паузу и торжественно произнес:

– Заседание правительства Конфедеративных Штатов Америки объявляю открытым!

Сказав это, президент Девис запел «Дикси». К нему присоединились все присутствующие: госсекретарь Бенджамин, секретарь финансов Рейган, военный секретарь Батлер, военно-морской секретарь Семмс и генерал Форрест в качестве гостя.

Когда все расселись по своим местам, Дэвис сказал:

– Ну что, Джуда, что ты теперь скажешь о нашем договоре с Югороссией?

Бенджамин встал, раскрыл бювар с бумагами и откашлялся.

– Я впервые вижу договор, в котором я не нашёл ни единого изъяна, – сказал он. – Более того, югороссы показали себя весьма щедрыми партнерами. И, насколько я могу судить, в настоящий момент они неукоснительно выполняют все взятые на себя обязательства. Эх, если бы французы и англичане, четырнадцать лет назад гарантировавшие нам такую помощь и поддержку, выполнили хоть четверть данных мне обещаний… Да какую четверть, хоть одно! Меня удивило то, что взамен югороссы просят так мало. Ведь тихоокеанские территории они вполне могли бы получить и сами, без всякого вмешательства со стороны Конфедерации – достаточно им было бы организовать блокаду основных портов САСШ, плюс обстрел Нью-Йорка, Бостона и Балтимора. Тогда Хейз приполз бы к ним на брюхе и согласился на все их условия. Но в договоре прописаны лишь те территории, которые уже в той или иной степени принадлежали им, либо, как в случае с Орегонской территорией, были дарованы русским императором Александром Первым своим подданным, но потом захвачены САСШ и Англией. Единственным исключением является побережье от Сан-Франциско до Монтерея, которое ранее было испанским, а потом мексиканским. Но и на него у русских никак не меньше прав, чем у САСШ, захвативших эти земли в результате войны с Мексикой. И я весьма благодарен нашим русским партнёрам за всё, что они делают для возрождения Конфедерации. Причём делают абсолютно бескорыстно. Но нужно задать себе такой вопрос: что будет после нашей победы? Ибо я верю, что победа будет за нами, и Юг будет свободным. Так вот: после победы нам придётся заново создавать экономику Юга. В первую очередь будет необходимо восстановить сельское хозяйство. И если крупный рогатый скот в Техасе или рыболовство на нашем побережье – это работа для белых жителей Конфедерации, то хлопок и табак мы привыкли производить на плантациях, которые приносили прибыль только тогда, когда на них трудились рабы. А рабство мы возвращать не собираемся.

– Джуда, – заметил секретарь финансов Рейган, – но ведь есть же система разделения продукции – когда негры работают на тех же плантациях, что и раньше, только за долю в урожае.