Возвращение Лотоса

Глава 4. Разоблачение

Весна в Англии не приходила. Она подкрадывалась на цыпочках, словно лесная фея.

В Лаосе смена сезонов чувствовалась всем телом сразу: воздух становился гуще, вода теплее, листья тяжелее, земля начинала пахнуть иначе. Здесь же весна действовала осторожно, почти стыдливо.

Сначала просто менялся свет. Он больше не был тускло-свинцовым и коротким, как в январе, а становился мягче, длиннее, будто под самым серым покровом неба начинала разгораться тайная, сдержанная жизнь. Потом исчезал утренний лед у ручьев. Холодные ветра потеплели, и стали дуть не яростно, а тихо и ласково. Потом на черных ветвях, которые всю зиму казались мертвыми, вдруг появлялись крохотные зеленые точки, так незаметно, что замечал их только тот, кто слишком долго смотрел в пустоту.

Я замечала. Наверное, потому что сама жила почти так же: не оживая по-настоящему, а только подавая едва уловимые признаки того, что внутри еще не все умерло.

Девочки в школе тоже менялись с весной. Становились шумнее. Чаще смеялись. Писали менее аккуратно. Глядели в окна на уроках. Младшие приносили в карманах первые цветы и прятали их в молитвенники, где лепестки быстро превращались в нежную пыль. Старшие становились беспокойнее, чувствительнее к взглядам, одежде, письмам из дома и к собственной красоте, которая только-только начинала осознаваться ими как сила.

Даже мисс Харрингтон в это время года делалась чуть менее суровой. Словно нежные краски, которыми играла природа вокруг, смягчала на время и ее тяжелый нрав.

Я продолжала писать Джии.

Уже не каждый день, это было бы слишком тяжело для души. Но регулярно. С надеждой, которая с каждой неделей становилась все труднее и труднее.

Ответов по-прежнему не было. Я страшилась думать о худшем. Нет, я слишком многих в своей жизни уже потеряла. Джи должна жить. И я обязательно найду способ отыскать ее.

Чтобы избавиться от тягостных мыслей, я старалась как можно дольше бывать на воздухе. Не сидеть в комнате под крышей, где вечерами мне начинало казаться, что тишина вползает в грудь и там превращается в камень. Не задерживаться слишком долго в учительской, где мисс Бреттон вязала, мисс Лоуэлл вздыхала над счетами, а мисс Харрингтон скрипела пером так, будто выводила не замечания в тетрадях, а приговоры живым и мертвым.

Я укутывалась потеплее и шла в поля, а затем дальше за холмы. Там я открыла живописную горную долину, полную зелени, распускавшихся цветов и тихих ручьев. Я опускалась на большой камень у кромки воды и слушала пение ветров.

В один из таких дней солнце особенно радостно светило. Стало жарко. Я сняла черное пальто, очки и распустила волосы, которые теперь доходили у меня до ключиц. Их остригли еще в госпитале.

Встряхнув головой, как когда-то давно я делала дома, устремляю свой взгляд далеко за горизонт. Там серебрились воды реки. Это было такое редкое счастье посмотреть на этот мир не через линзы моих очков. И я наслаждалась каждой минутой, каждым лучом весеннего солнца, игравшего на моем лице и в моих волосах.

- Вы все-таки нашли это место, - произнес мистер Джойс.

Я знала, что это он. В такие прогулки я все чаще его встречала. Не нарочно. Во всяком случае, я старалась верить, что не нарочно.

Он шел с книгой под мышкой, с письмами, с ключами, с очередной школьной заботой, а в действительности, как уже знала, просто по теми же дорожкам, по которым любила ходить я. Он никогда не навязывался и не пытался удерживать меня рядом силой разговора. Но если наши шаги совпадали, шел рядом достаточно долго, чтобы сделать молчание между нами не тягостным, а странно мирным.

Я повернула голову и встретилась с его внимательным взглядом, в котором я уже давно угадывала затаенный огонь.

- Это место восхитительное. Словно дом для цветочных эльфов, - говорю с приветливой улыбкой.

Ободренный моим приветствием, мистер Джойс приблизился и опустился на соседний камень, предварительно положив школьные папки на землю.

— Все еще считаете Англию скучной? – спросил он, довольно щурясь от слепящего солнца.

Я задумалась, прежде чем ответить.

— Нет. Не скучной. Только… будто она не доверяет тому, кто смотрит на нее впервые.

Он улыбнулся.

— Значит, вы начинаете ее понимать.

Я не была уверена, что хочу понимать эту страну.

Понимать Англию значило признать, что она уже проникает в меня. А я до сих пор боялась любых новых корней. Будто, если позволю этой земле коснуться сердца, окончательно предам Лаос, мать, Джию, отца и ту прежнюю Киару, которая утонула у Гибралтарского пролива.

- Не желаете ли пройти немного дальше? – предложил мистер Джойс. – Там, за поворотом, открывается чудесная поляна, на которой уже зацвел весенний вереск.

Мы спустились чуть ниже.

Ручей здесь делал резкий поворот между камней и, ударяясь о них, вспыхивал серебром. Я подошла ближе и присела на корточки, касаясь ладонью прозрачной холодной воды.

Здесь же между камней цвели розовато-лиловые цветы с легким, травянисто-медовым ароматом.

- Мне казалось, что вереск цветет в конце лета, - говорю, наклоняясь к цветам.

- Так и есть, - кивнул мистер Джойс, - эти цветы зовут эрика весенняя. Они зацветают рано, даже могут расти из снега. Столько в них силы и жажды жизни.

- Расти из снега…- прошептала я, зачарованно рассматривая удлиненные цветки, раскачивающиеся на ветру. – Порой мне хочется стать таким цветком и суметь прорасти из холодного, мертвого снега.

Поднимаю глаза и встречаюсь с горячим взглядом мистера Джойса. Смущенно отворачиваюсь и смотрю вперед.

— А там что? — спросила я, кивая на дальний склон по другую сторону.

— Уже другое графство.

— Какое?

— Дербишир.

Я замерла, кажется, на секунду сердце перестало биться.

— Что вы сказали? Какое графство?

— Дербишир, - повторил мистер Джойс, всматриваясь в мое побледневшее лицо. – Что с вами, мисс Симоне?

Мир качнулся перед глазами. И словно неистовый ураган ворвалось воспоминание прошлого. Яркое, горячее, живое, страстное. Глаза Эдварда. Его голос. И эти слова: «Я отвезу мой прекрасный лотос в Дербишир и поселю среди роз».

Чтобы не упасть, опускаюсь прямо на землю. Мистер Джойс уже возле меня, придерживает за руку.

- Мисс Симоне, вам нехорошо?

- Нет, все в порядке, мистер Джойс, просто минутная слабость. Прошу давайте вернемся.

- Конечно!

В темных глазах мистера Джойса дрожал настоящий испуг. Осторожно придерживая мой локоть, он проводил меня до дверей пансиона, в котором я жила.

В эту ночь я проснулась, когда яркая луна остановилась против моего окна и стала слепить глаза. Я поднялась и села в кровати, любуясь серебристо-белым ликом хозяйки ночи. Сердце тревожно билось в груди, словно чувствуя, что скоро должно что-то произойти.

На следующий день после обеда ко мне пришла одна из младших учениц.

Щеки у нее пылали от бега, а белый воротничок сбился набок.

— Мисс Симоне, — выпалила она, едва отдышавшись. — Мистер Джойс просит вас зайти к нему в кабинет. Немедленно.

Сердце у меня дрогнуло.

Я поднялась из-за стола, где проверяла рисунки, поправила очки и вышла в коридор. Школа после уроков звучала особенно гулко, как пустой музыкальный ящик, из которого еще долго после окончания мелодии идут слабые отголоски.

Кабинет мистера Джойса находился в дальнем конце коридора, рядом с комнатой для бухгалтерских книг и маленькой библиотекой. Дверь была приоткрыта.

Я постучала.

— Войдите, мисс Симоне, — сказал он.

И голос его прозвучал совсем не так, как обычно.

Тихо. Напряженно. Очень серьезно.

Когда я вошла, он стоял у окна. На столе перед ним лежал конверт.

Он повернулся ко мне и очень долго молчал, прежде чем заговорить.

— Мисс Симоне, — сказал он наконец. — Мне кажется… нет, я почти уверен… что вы не та, за кого себя выдаете.

И в эту минуту я поняла: моя маска начала трескаться.

Глава 5. Новое место

— Мисс Симоне, взгляните, я правильно использовала этот глагол? - Мэри Элдридж подносит к моим глазам листок с начатым сочинением.

Мы с классом расположились за партами в школьном саду.

С приходом весны многие девочки начали заболевать, и, приехавшая через неделю, строгая инспекция выявила, что дети слишком мало проводят времени на свежем воздухе, и слишком много в холодных классах. Посему было принято решение, чтобы часть уроков перенести на улицу, благо погода к этому только располагала. Стоял май. Ясный и солнечный. Невыразимо прелестный. Чистое-чистое небо бездонное в своей сияющей синеве раскинулось надо головой. В тенистых углах и вдоль дорожек показались первые крокусы и нарциссы. Ослепительный свет заполонил все пространство вокруг, играл в свежей зелени кустов и деревьев, отражался от крыши и окон школы.

Выйдя из задумчивости, я опустила глаза на сочинение Мэри.

— Довольно неплохо, мисс Элдридж, только не забудьте использовать те прилагательные, которые мы разбирали на прошлом уроке, - отвечаю девочке с одобрительной улыбкой.

- Конечно, мисс Симоне, - отвечала она, довольная моей похвалой.

Другие ученицы последовали ее примеру, и тоже приносили свои работы на проверку. Тема сочинения была выбрана самая что ни на есть удачная: приход весны. Девочки с большим воодушевлением взялись за ручки, и я с тихой радостью наблюдала за их склоненными над партами лицами. Правда некоторые парты пустовали: Эвелин Марч с подругами отсутствовали на уроке. Их забрали домой семьи, чтобы переждать вспышку школьной простуды в родных стенах. Меня это только радовало, в классе словно спало невидимое напряжение.

Было томительно жарко. Я сняла шерстяной пиджак, оставшись только в платье. Глазами невольно обращаюсь к зданию школе, к окну на втором этаже. Это был кабинет директора.

Мистер Джойс отсутствовал уже три дня. Перед глазами встал тот день, когда он вызвал меня к себе.

— Вы знаете, что это? – спросил он, показывая на конверт. – Это письмо от некой мисс Фанни Маркес. Она пишет с просьбой сообщить ей, здесь ли работает ее давняя подруга – мисс Жослин Симоне. Они подруги детства, и мисс Маркес переживает, что та перестала ей писать. К письму она приложила фото.

Все то время, что мистер Джойс говорил, я не дышала. Возмездие должно было настигнуть меня, я знала это, только не думала, что это произойдет настолько скоро.

Мистер Джойс положил передо мной фото. С него на меня смотрела настоящая Жослин Симоне, такой, какой я ее запомнила: веселое лицо в обрамлении светло-каштановых кудрей. Я устало прикрыла глаза, продолжая кожей ощущать прожигающий насквозь взгляд мистера Джойса.

- Кто вы такая? – его голос прозвучал строго и сухо. – И какая цель вашего прибывания здесь?

Я могла бы еще раз солгать. Придумать очередную правдоподобную ложь. Но все эти уловки лишь усугубили бы мое положение. Я вздохнула и начала:

- Меня зовут Киара Марэ, я дочь Эдмонда Марэ, плантатора с Лаоса…

И я все ему рассказала. Медленно и спокойно, как рассказывают люди простую, совершенно обыденную историю. Я умолчала лишь об Эдварде и беременности. Эта часть меня таилась слишком глубоко в душе и была столь сокровенной, что казалось, даже предсмертные муки не заставили бы меня говорить об этом.

Все время, что я говорила, мистер Джойс сидел за столом, аккуратно сложив руки. Но, едва я закончила, он встал и начал ходить по комнате. В его движениях, в выражении темных глаз застыло напряжение.

— Вы понимаете, что я не могу вам верить, мисс Симоне… или мисс Марэ?

Я вздрогнула при произнесении моей настоящей фамилии, настолько я смирилась с тем, что Киара Марэ умерла.

- Я понимаю, мистер Джойс, - отвечаю, чуть склонив голову.

Он замолчал на мгновение, нервным движением взъерошил пятерней волосы и затем продолжил:

- Вы понимаете, что, если бы это письмо попало к кому-нибудь другому из школы, к той же мисс Харрингтон, вы незамедлительно были бы переданы в руки властям по обвинению в мошенничестве.

Я смотрела на сложенные руки у себя на коленях.

- Да, мистер Джойс, я хорошо это понимаю. Я осознаю, насколько низок мой поступок. Но тогда в госпитале, это казалось единственным решением, чтобы не попасть в приют для бездомных.

Он приблизился ко мне, и я подняла на него глаза.

- Если вы решите уже сейчас передать меня полиции, я приму это как достойное наказание за мой проступок. Я взяла имя другой женщины, обманула ваше доверие, подвела школу.

Мистер Джойс молчал, не сводя с меня пытливого взгляда. Я видела, что в нем происходила внутренняя борьба, и исход ее решал мою судьбу в эту секунду.

Затем он отошел к высокому окну и сложил руки за спиной.

- Идите, мисс Марэ, мне надо подумать. Но учтите, если вы решите бежать, я окончательно удостоверюсь, что все сказанное вами здесь не более чем очередная ложь.

Я поднялась на ледяных ногах и ушла. В этот же вечер он уехал.

Эти три дня стали для меня отдельной пыткой.

Я продолжала вставать под утренний колокол, надевать серые платья, очки и туго убирать волосы. Продолжала вести уроки, проверять тетради, поправлять детские локоны, замечать пятна чернил на манжетах и слушать, как по окнам хлещет дождь или, напротив, как ветер раскачивает молодую зелень в школьном саду.

Внешне я жила по-прежнему.

Внутри же всё время ждала удара.

Каждый шаг мисс Харрингтон в коридоре казался мне началом разоблачения. Каждый взгляд мисс Лоуэлл — жалостью человека, уже что-то знающего. Каждый стук в дверь ночью — знаком того, что за мной пришли.

Я почти не спала.

Лежала, уставившись в темный потолок под самой крышей, и слушала шепот ветра. Весенние ночи в Англии стали мягче, но и в них оставалась прохладная пустота, от которой в сердце еще сильнее сгущалось одиночество.

Днем я уходила гулять дальше обычного.

Теперь, зная, что за ручьем начинается Дербишир, я не могла не идти туда снова и снова. Стоило только закончиться последнему уроку, как я накидывала пальто и шаль и, не оглядываясь, спускалась с холма.

Тропа уже успела стать мне знакомой.

Мимо старых каменных стен. Мимо низких кустов шиповника. Мимо луж, в которых небо казалось глубже, чем вверху. Мимо ручья, скользящего между камнями.

Там, на границе между двумя графствами, я часто останавливалась и долго смотрела вперед.

Ветер шевелил молодую траву. Склон покрывался цветами. Вдали бледнели холмы. А где-то за ними жил тот Дербишир, который часто грезился мне ночью. Волшебная страна, утопающая в розах.

На четвертый день вернулся мистер Джойс. И я была сразу вызвана к нему.

В школе было особенно тихо. Уроки уже закончились, и пустые стены сохраняли в себе только слабое эхо детских голосов. Из дальней комнаты доносилось, как мисс Лоуэлл распоряжается насчет молока к ужину. Где-то наверху скрипела половица. В открытое окно тянуло молодой листвой и влагой.

Я постучала.

— Войдите.

Чарльз Джойс стоял у стола.

В этот раз на его лице не было той болезненной строгости, что в день письма. Он выглядел усталым, но внутренне уже решившим что-то. В руке держал конверт.

— Присядьте, — сказал он.

Я не села.

— Лучше говорите сразу.

Он выдохнул и положил письмо на стол.

— Я не сообщил никому в школе о вас.

Я молчала.

— И не сообщу.

Теперь я подняла на него глаза.

— Вы поверили мне?

Мистер Джойс потер руки.

- Я навел некоторые справки. В Индокитае действительно бушевала эпидемия холеры в начале зимы, и пассажирское сообщение было перекрыто. В целом остальная информация соответствует вашему рассказу, мисс…, - он запнулся, не зная, как ко мне обращаться.

— Благодарю вас, — сказала я тихо.

Он покачал головой.

— Не спешите благодарить. Здесь вам больше нельзя оставаться.

Я знала, что услышу именно это. И все равно сердце сжалось.

Он продолжил:

— Школа — слишком открытое место. Любое письмо, любая случайная встреча, любой человек из вашего прошлого или прошлого настоящей мисс Симоне может разрушить все.

Я села. Не от слабости. А от внезапного чувства утраты. Школа Святой Агнессы была не домом. Но это было первое место, где я научилась снова дышать.

Где боль хотя бы иногда становилась тише.

— Куда же мне идти? — спросила я.

Чарльз пододвинул ко мне письмо.

— Я нашел вам другое место.

Конверт был подписан строгой рукой. Печать незнакома.

— Это от леди Ашборн, — продолжил он. — Ей нужна учительница и компаньонка при внучке.

— Внучке?

— Девочке семь лет. Умна, избалована не слишком, но сложна по характеру и, как мне кажется, очень одинока. Я сам занимался с ней некоторое время, пока не принял место директора в Святой Агнессе. Теперь я не могу ездить так далеко.

— И вы рекомендуете меня?

Он посмотрел на меня с мягкой усталостью.

— Да.

Я опустила глаза на письмо.

Леди Ашборн. Новое имя. Новый дом. Новая попытка спастись под другой крышей.

— Когда?

— Завтра утром, если вы согласны.

Я закрыла глаза.

Снова уходить. Снова не успев пустить корни.

— Я согласна.

Я не хотела пышных прощаний. Но дети, как всегда, почувствовали перемену раньше взрослых.

На следующее утро Мэри Элдридж подошла ко мне на уроке с таким лицом, будто уже знала нечто дурное.

— Мисс… вы уезжаете?

Я кивнула. И этого оказалось достаточно.

Младшие девочки зашептались. Кто-то заплакал. Мисс Лоуэлл сморкалась в платок уже открыто. Мисс Харрингтон сказала, что временные кадры редко бывают надежны.

Некоторые подошли попрощаться. Другие только смотрели. Кто-то сунул мне в руку первоцвет. Кто-то письмо. Мэри молча протянула маленький рисунок: ручей, склон и женщина в темном платье у воды.

— Я вас запомню, — сказала она.

У меня защемило сердце. Я наклонилась и поцеловала ее в лоб.

Когда я вышла из школы, небо было ясным, а ветер пах новой травой. Но вместо радости весны я вдруг ощутила ту давнюю, знакомую боль: я снова ухожу из места, где могла бы однажды стать собой, и даже не знаю, ждут ли меня впереди новые стены или новая гибель.

Машина ждала у ворот.

Чарльз помог уложить мой чемодан, потом закрыл дверцу и сел рядом.

Некоторое время мы ехали молча.

Поля шли волнами. По склонам текли ручьи. На изгородях сидели птицы. Тонкие облака плыли высоко, не скрывая солнца, но делая свет мягче.

— Расскажите мне о ней, — попросила я наконец. — О леди Ашборн.

— Она вдова, — ответил Чарльз. — Очень благородна. Очень умна. И не терпит пустословия.

— Уже страшно.

Он улыбнулся.

— Не бойтесь. Она может быть суровой, но редко бывает несправедливой.

— А внучка?

— Девочка сложная. После смерти родителей долго жила не в этом доме. Плохо переносит перемены. Не любит лишних людей и почти не смеется.

— Вы говорите о ней так, будто она дикий зверек.

— Иногда это близко к истине.

Он замолчал. Я же погрузилась в пучину мыслей. Время тянулось медленно. И вот к концу второго часа мы свернули с дороги на длинную подъездную аллею.

И тогда дом открылся передо мной.

Он стоял на пригорке, каменный, широкий, молчаливый, с высокими трубами, старой башенкой и окнами, в которых отражалось весеннее небо. По обе стороны от лестницы тянулись розарии, пока еще не цветущие, но уже полные темной, упругой жизни. За домом виднелись старые деревья, чьи ветви только начали одеваться молодой зеленью. На гравии лежали влажные полосы света.

Одна высокая, сухоплечая, в черном платье, с лицом строгим и неподвижным, как полированное дерево. Это, как позже оказалось, была экономка, миссис Грей.

Вторая полная, уже немолодая, в темно-синем платье и кружевном воротничке, с внимательными карими глазами. В ней чувствовалась та особая привычка быть незаметной, без которой не выживают рядом с аристократией долгие годы. Это была миссис Уолтон, личная помощница леди Ашборн.

А сама леди стояла в глубине холла.

Высокая. Прямая. Серебристые волосы убраны безукоризненно. На ней было темное платье такого кроя, который сразу говорил о старом воспитании и неизменной привычке держать спину как знамя рода. Лицо у нее было сухое, острое, почти красивое своей сдержанностью. И глаза, холодные, серо-голубые, умеющие видеть больше, чем им показывают.

Мое сердце сжалось. Я медленно приблизилась к ней и, сделав поклон, проговорила:

- Мисс Симоне к вашим услугам, миледи.

Глава 6. Дом леди Ашборн

Это был старинный английский дом. Один из тех, которые возводились еще в те времена, когда мужчины носили доспехи, а на щитах писали имя своих дам сердца.

Он оказался не мрачным, как я ожидала, а молчаливым. Английская роскошь, не та, что блистает позолотой, хрусталем и десятками голосов, как приемы в колониальных домах Лаоса, а та, что годами накапливает достоинство в камне, дереве, старом серебре, коврах и в самой привычке к пространству.

Особняк стоял на пригорке, окруженный террасами, еще не расцветшими розариями, лужайками и аллеями старых деревьев, чьи ветви уже начали зеленеть. Каменный фасад светлел под бледным английским солнцем.

Внутри было прохладно. Пол в холле был выложен темным деревом, стертым у порогов до шелкового блеска. На стенах висели портреты, не слишком броские, но явно старые и дорогие. Где-то очень далеко тикали часы. Пахло полированным дубом, пылью, лавандой, затухающими углями в камине и еще чем-то, что всегда бывает в старых аристократических домах, запахом непрерывности, ведь здесь жили не годы, а целые поколения, и они все еще не до конца ушли.

— Мисс Симоне, — и строгие глаза леди Ашборн остановились на моем лице. — Мистер Джойс отзывался о вас сдержанно. Это хорошо. Люди, которых слишком хвалят, редко оправдывают ожидания.

Я сделала легкий поклон.

— Надеюсь, миледи, я не причиню вам разочарования.