Обрати на меня внимание

Глава

.

Пролог

Нет сюжетов, которые не повторялись бы за многовековую историю человечества. Любое чувство уже воспето в сонетах, истерзано подвигами героев. Их лица всегда обращены к небу в надежде, что и их испытание будет замечено там, среди звёзд.

В минуты одиночества единственными свидетелями наших стенаний становятся небеса. Звёзды смотрят на нас из прошлого — из времени, когда ещё не было ни наших мыслей, ни нас самих. Мир от этого кажется чуть прекраснее: на земле есть боль, но на небе её нет.

В одну из тех ночей, когда тревога обнимала меня плотнее любого одеяла, мне приснился сон. В нём были мы — прежние. Я, напуганная, проверяющая веру на прочность. И ты — погружённый в себя, мрачный и молчаливый. Мы ехали в машине, пока водитель вёз нас куда-то вперёд. Но вдруг остановка. Ты вышел и покинул меня.

Я ждала. Сначала спокойно, потом тревожно. Сумерки растекались по дороге, время тянулось вязкой пустотой. Тогда я поняла: ты бросил меня в путешествии, которое так и не началось. Дорога продолжилась без меня. Я чувствовала себя зверем, вывезенным в лес — раненым, провинившимся, покусавшим хозяина.

А потом всё изменилось: в том же сне я увидела, как твоё путешествие превращается в сказку. Ты смеялся, был лёгким, беззаботным. Не со мной. Я не знала, где нахожусь сама. Мысли и чувства покрыла пыль из обиды и потери.

Проснувшись в ту ночь, я решила рассказать о событиях, которые навсегда лишили меня чего-то, но и подарили новое. То, что нельзя получить иначе, кроме как сыграв в жестокую игру, поставив на кон единственное — сердце.

Глава 1

С детства мужчины внушали мне страх. Стоило лишь встретить их взгляд — и он темнел, а на лице появлялась та самая улыбка, от которой я чувствовала себя грязной, даже если просто проходила мимо. Любое слово, сказанное ими, звучало как проклятье и оставалось со мной на годы. Мне было одиннадцать, когда сосед сверху смерил меня взглядом и ухмыльнулся: «Какие ножки». А однажды девятилетний мальчишка сказал мне, восьмилетней девочке, что я вырядилась в велошорты, чтобы мне было проще раздвигать ноги. С тех пор я никогда их не надевала. Я помню жгучий стыд, который я ощутила, когда старшеклассник попытался заглянуть мне под юбку.

Мама не поверила мне, когда я говорила, что пожилой водитель маршрутки, приставал ко мне, к школьнице, целуя в щеку. «Тебе показалось», — сказала она. Эта фраза вросла в меня как часть моей женской судьбы, вплелась в мои Х-хромосомы. Это означало одно — закрой глаза на все, что считаешь безобразным. Меня учили не верить себе, но на всякий случай обходить мужчин стороной, как бешеных собак. Если крикнет — молчи. Если идёт за тобой — беги. Если унижает — терпи. С такой школой выживания трудно поверить в любовь.

Я никогда не пыталась ни с кем совпасть, но верила: однажды появится тот, кто похож на меня. Мы, конечно, узнаем друг друга без слов. По словам, по глазам, по голосу. Но мир только смеётся над такими надеждами и начинает играть с тобой. И вот в одно мгновение тебя подхватывает волна, а в другое ты уже под водой, захлебываешься и пытаешься предпринять попытки выжить. Будучи студенткой второго курса, совсем юной, не испытывавшей ни любви, ни тоски, я была рада любым чувствам, только не пустоте, с которой мне приходилось мириться долгие годы.

В юности, признаться, это и не пустота еще, а свободное место для чего-то увлекательного. Чистое пространство превращается в пустоту, когда ожидание не заканчивается встречей. Эту встречу я ждала давно. Образ, живший в моей голове, рисовал для меня идеального человека. В моих мечтах он был выше меня, но лишь настолько, чтобы любое прикосновение к нему не превращалось в подъем на Эверест. Цвет его глаз совпадал с моим, как и оттенок волос. Мы могли смотреть друг на друга как в отражение зеркала и всегда находить ответы. Как мечтательно и самозабвенно. Стендаль писал, что любовные мечтания не поддаются учету и что при первом впечатлении любовь порождают лица, указывающие на то, что в человеке есть что-то вкушающее одновременно и уважение и жалость. Наверное, и меня нельзя винить за надежды.

Мне было девятнадцать лет, и я терпела специальность, на которой училась лишь потому, что не платила за обучение ни рубля. Я мечтала стать писательницей, но уже второй год становилась журналисткой, и только потому, что это отдаленно походило на то, чем я хотела заниматься на самом деле. Я стала с недоверием относиться к судьбе, когда спустя год после моего поступления, в вузе открылась новая специальность «Писательское дело». Проделки свыше, не иначе.

Конечно, о своих разочарованиях я никогда никому не рассказывала, потому что в доме нас было трое, и каждый молился о чем-то своем, а за пределами дома я была одна, даже когда с кем-то. Порой приходя домой, я понимала, что в нескольких комнатах мне совершенно некуда себя приткнуть. Так моя жизнь томилась в ожидании встречи с образом. Не сказать, что все мое существование было ради этой самой встречи, но знать, что будущее приближает этот день, для юной девушки стало важным.

Это был конец осени. Листья удобряли землю и термометр ежедневно отбирал у нас по градусу тепла каждый день. Я любила это время года: любила октябрь за его золотые оттенки, любила даже ноябрь, за тишину и спокойствие. Тишины отнюдь не было в стенах моего вуза. Закончилась агитация в рамках конкурса «Преподаватель года». В день голосования всем номинантам было запрещено появляться в вузе, но веселый шум и скопление людей вокруг одного из участников конкурса подсказали, что кто-то нарушил правило.

— А за себя можно голосовать? — засмеялся он, наблюдая за тем, как студенты ставили галочки напротив имен. Тогда-то моя первая и далеко нелестная мысль о нем и промелькнула в моей голове. Придурок.

Я стояла в стороне и смеялась над его нелепыми фразочками, которые цепляли, пожалуй, всех, кто находился на этаже. Я не могла оценить по существу искрометный юмор нового преподавателя. Он стал раздражать меня с первых секунд, а с тех пор, как начался этот дурацкий конкурс, и вовсе вообразил себя солистом бойзбенда.

По правде сказать, я не уверена, что в его поведении было что-то предосудительное, просто все эти маленькие глупые шутки, которые он бросал направо и налево выводили меня из себя. Он упивался вниманием, и я продолжала наблюдать за тем, как люди цеплялись за его очарование. Его звали Габриэль и его французское происхождение помогало ему, как ни странно, преподавать французский язык. А я, не имея к этому предмету никакого отношения, была спокойна на счет дальнейших с ним пересечений где-либо, даже несмотря на то, что он все же относился к моей кафедре. Последнее, кстати, стало основной причиной агитации на моем факультете, дескать голосуйте за нашего родненького Габриэля. Внимание ему льстило настолько, что он выглядел довольным почти всегда.

Теперь я понимаю, что прошло много лет с тех пор, как я в последний раз видела его таким беззаботным и легким. Может быть, он все же вел внутри себя борьбу, о которой я так и не узнала ничего, и эта самая борьба впоследствии что-то с ним сделала, ожесточила его. Впрочем, все знать не дано никому. Иногда мужчины строжатся, чтобы придать себе зрелости и солидности, оттого теряя энтузиазм и ребячество очень рано. Но мне приятно иногда вспоминать того парня, окруженного толпой студентов.

От таких никто не учит бежать или защищаться, а потому я смеялась. Габриэль с первой секунды действовал на меня как щекотка. Мне казалось, он безоружен. Было ли это ошибочное суждение или мы сами вверяем другому человеку свои слабости, сложно сказать. Но в стороне мне пришлось оставаться недолго. Куда бы я не смотрела в тот момент, везде отражался он: в зеркалах и на идеально вымытой напольной плитке. Он напоминал мне Нарцисса, отражавшегося в ручье, любующегося своим отражением. С этой мыслью мое веселье только усилилось. Я сторонилась льстецов и жутко гордилась этим, что, вероятно, делало меня не лучше их.

Он всегда был и одновременно отсутствовал. Даже в комнате, куда он еще не вошел, он уже занимал больше места, чем все остальные. О нем постоянно говорили или мне только так казалось.

Таким образом, Габриэль стал размытой фигурой в моей жизни, а я любила определенность во всем, и чем меньше я понимала о нем, тем сильнее настраивалась против него. Я привыкла в некотором роде к откровенному проявлению раздражительности, так что, возможно, не исключено, что я пару раз закатила глаза, наблюдая за его сольным концертом.

— Надо проголосовать, — поторапливал нашу компашку мой одногруппник Даня. — Все! Голосуйте за Габриэля, слышите? Давайте поддержим, он ведь наш!

Даниил был отличный парень. Простой, веселый, добрый. Он располагал к себе, и мы живенько побрели голосовать. По ошибке или нет, я отдала свой голос другому кандидату на звание преподавателя года. Так что, может быть, Габриэль все же раздражал меня чуть больше, чем я полагала?

К началу зимы все уже давно забылось. Я усердно работала над своей зачеткой, с большим удовольствием посещала пары и участвовала в университетских мероприятиях. Тогда все это во мне вызывало немалый интерес, в том числе и академический, а потому вскоре стали ходить слухи о том, что я могу быть приглашена на специальный прием для отличившихся студентов. Конечно, я была в предвкушении, и пришла домой с этими новостями в чудесном расположении духа.

Ужин в моей семье проходил всегда по-разному, не менялось только суетливое отношение моей матери к готовке. Она пыталась накормить и согреть всех, кто попадал в поле ее зрения, но меня особенно. Возможность обрадовать ее подпитывала все мои начинания, а потому моя комната была увешена грамотами, дипломами и обставлена кубками. Тогда все получалось само собой: и первые места в литературном конкурсе, и предложения о специальных проектах с иностранцами, и публикации моих статей в газетах и журналах. Я знала себя хорошо и другие меня тоже знали, а потому необходимости «искать себя» никогда не возникало. Я знала кто я и чего я хочу.

Напротив меня за столом — портрет отца. Немой, но всегда присутствующий. Он располагается там с тех пор, как я появилась на свет, и его участие в моей жизни было ровно таковым. Конечно, я не могла не любить отца, но о том, что такое бывает узнала годами позже. Он всегда говорил, что мы с ним больше друзья, чем родитель и ребенок, но, как правило, это работает до тех пор, пока не провинишься. Со мной такое не случалось, и я проскочила многие вещи, включая некоторое бунтарство в подростковом возрасте, и мы могли быть вполне довольными положением вещей в нашей жизни.

— А ты не помнишь ее? Ой, да кем она только не гуляла, — за столом активно осуждали общую знакомую, о которой я слышала за всю жизнь от силы раза полтора.

Так было всегда: сначала молитва за столом, затем сплетни и осуждение, затем снова молитва, но уже на сон грядущий. А другие богобоязненные семьи разве живут не так же? Впрочем, ничего нового я для себя почти никогда не слышала. Все то же шипение на тех, кто смеет отходить от правил. Я не была трусливой ни в чем, но жутко боялась разочаровать Бога. Мне казалось, что с небес на меня иногда посматривает кто-то жутко правильный, тот, кто понимает меня только когда я веду себя хо-ро-шо. Для меня существовала прямая связь между родителями и Богом. Я была уверена — если я веду себя неправильно, Бог будет наказывать меня молчанием, как делали все взрослые. Он перестанет меня слышать и тогда я точно останусь совсем одна. Поэтому я не сплетничала, не злилась, не обвиняла никого в своих неудачах, кроме себя, училась на «отлично» и была прилежной во всем. Ну, и вишенка на торте — я контролировала все, до чего могла прикоснуться хотя бы мысленно. Наверное, все описанное выше послужит моим психологическим портретом, но знание героя в лицо во многом помогает понять его мотивы и поступки.

И тем не менее обсуждение за столом шло в том же направлении. Меня, впрочем, не особо волновали подробности чужой жизни, к тому же, такие интимные. Но одно дело — порицать, другое — вести разговор на тему. Первое люди постарше обожали, второе напрочь игнорировали. Так что, это было негласное правило в нашем доме. Никакого осуждения за мой внешний вид: за длину юбки, цвет волос, макияж, никакого «а можно мне...» или «а могу я пойти...», но, когда дело доходило до темы секса, стоило говорить вполголоса, а лучше помолиться. Мы были не единственной семьей с такими убеждениями. Большая часть моих подруг и хороших знакомых росли в такой обстановке, но им удавалось кивать на слова родителей, а затем молча заниматься своими делами. Я так не могла. А потому обходила эту тему стороной, я не была к ней готова, не была готова даже к ее обсуждению. Блок. Стена. И я встала из-за стола и ушла к себе, потому что была не согласна с ними, но не знала, как об этом говорить хоть с кем-то.

Я вернулась в свою комнату. Свет настольной лампы привлекал меня к письменному столу. На нем меня преданно ждали мои книги, стопка тетрадей и кружка с остывшим чаем. Всё вокруг было обычным, будничным, но в этой тишине мои мысли становились громче, чем любой шум улицы. Когда меня наполняли эмоции, я выражала их единственно возможным для меня способом — с помощью письма.

— Поживее, это же день здоровья! — вопил физрук.

Один день в году в нашем учебном заведении всегда был посвящен Дню здоровья, что для студентов означало только одно — придется потеть. Если быть точной, месяц целиком был посвящен этой теме, но за каждым факультетом закреплялась своя дата. Все курсы собирались в спортзале, где для нас устраивали соревнования и эстафеты. Забавное зрелище, если сидишь на скамье. Если участвуешь — жалкое. Зато можно без конца смеяться над другими, чем мы и были заняты уже долгое время.

— Поступило предложение — товарищеский матч по баскетболу. Студенты третьего курса против преподавателей, — в зале прошлось улюлюканье. Я только не поняла к чему, ведь половине наших преподов от шестидесяти и выше. Только когда справа кто-то из девчонок пустил слюну, я поняла, что к чему. Ну, конечно. Его величество Габриэль.

Есть такой тип людей, которые особо и играть-то не умеют, зато эффектно передвигаются по полю. Они создают видимость, входят в роль, но никакой пользы не несут. Так вот, чем-то похожим был занят Габриэль, перебегая из одного конца зала в другой с остальными членами команды.

— Какой придурок, — одновременно произнесенная фраза заставила нас с Лией засмеяться. — Бегает да руками машет.

— Как бабочка, — добавила я.

— Точно.

Мяч вылетел из рук игроков и попал прямо к нам под ноги. Габриэль поторопился вернуться с ним к командам и поднял его, на мгновение остановив взгляд на Лии.

— Слушайте, — Лена наклонилась ко мне. — Он такой красавчик.

— Кто? — и зачем только спросила ей Богу.

— Габриэль, конечно. Блин, он мне очень нравится.

— Лен, да он же дебил, — слова Лии не подействовали нисколечко. Лена продолжила наслаждаться вялой игрой. Меня радовало, что моя лучшая подруга разделяет мое мнение о нем. Я не могла понять, почему он вызывает во мне столько чувств. То раздражение, то интерес. Глупость какая-то. Да, он определенно мой типаж, кареглазый брюнет, но что-то в нем было и отталкивающее...

Но его имя почему-то засело у меня в голове. Я задумалась о том, какого произносить его. Не так, как обычно, а вкладывая в него особое чувство. Имя человека такая интимная вещь, и когда Лена без конца говорила о нем, я вдруг захотела, чтобы она замолчала. Я представила, какого это, стоять близко к нему, как в то мгновенье, когда Габриэль на секунду приблизился к нам.

Я продолжила смотреть матч и даже пару раз поучаствовала в играх сама, но теперь взгляд метался по залу в поисках определенного игрока. Словно на мне было наказание Геры. Вздор. Я выкинула все эти глупости из головы и вскоре совсем позабыла про него, но ненадолго.

Мы с моим близким другом прекратили наше общение накануне. Мое переживание этого события сильно раздражало мою подругу детства. Ей казалось, что лучший способ пережить это — начать общение с кем-то новым. Так что она закидывала меня страничками парней в социальных сетях с подписью «лайкни, сам напишет». Короче она была в активном поиске и трудилась не покладая рук, так что ради нашей дружбы я кое-как комментировала кандидатов и ее старания. Но лайкать фотографии незнакомых парней не торопилась. Пока однажды она не умудрилась прислать страницу Габриэля.

Если кратко, то наша переписка состояла из длительного спора о том, что в проявлении инициативы нет ничего страшного. Я не хотела общения с новым человеком, меня вполне все устраивало. Я рассматривала знакомства как поход в магазин. В бутике маме не хватало и часа, в то время как я могла за несколько секунд понять, вызывает ли что-то у меня интерес.

Среди кандидатов Софы, подходящих для меня, не было, я убеждалась в этом с каждой новой страницей. Но Габриэль ее зацепил. Ее увлекало то, что я могу видеться с ним ежедневно и после рассказывать подробности. Меня злила ее настойчивость. Впервые меня что-то так злило, я никак не могла отделаться ни от нее, ни от него. С тех пор, как я узнала о его существовании, судьба подкидывала его в мою жизнь снова и снова, и чем дальше, тем чаще.

В конце концов, Софа успокоилась, и я совсем позабыла об этом. Но на новогодних каникулах ей понадобился мой телефон. У меня он был новый, с отличной камерой, всем частенько хотелось с его помощью обновить аватарку в социальных сетях, поэтому я не заподозрила ничего, пока не заметила улыбку на ее лице.

— Что ты сделала? — строго спросила я.

— Да ничего я не сделала.

— Я же вижу, в чем дело? — София убеждала меня, что все в порядке и мне всего лишь показалось. Но она меня словно не слышала, когда ей того не хотелось. — Ладно, — сдалась я.

Подруга сменила тему и снова увлеклась чем-то, кроме создания фотки профиля для социальной сети. Ее хитрая улыбка действовала мне на нервы.

20:39 от Габриэль Павлов

Привет

Это еще что?! Впрочем, ответ на вопрос сидел прямо передо мной. Я открыла переписку и обнаружила, что он, нет, не писал мне, он отвечал.

— Ты что, написала от меня Габриэлю? — София лишь засмеялась. — Зачем ты это сделала?! — ее нисколько не смущала моя реакция.

— Знаешь, что, пора уже забыть своего Сережу. У тебя ежедневно перед глазами мелькает такой красавчик, почему самой не написать? Давай, пообщайся с ним.

— Я ведь говорила, что не хочу.

— Тогда я сама.

Щёлк — и моё «нет» превратилось в предательство. Как она могла? Неужели мой отказ ничего не значил? Я ощущала себя полной дурой, хотя, казалось бы, и не при чем вовсе.

Я просидела у нее в гостях еще полчаса ради приличия, но говорить с ней не хотелось совсем. Ее мама была близкой подругой моей, поэтому поссориться в праздники было глупо. Я решила, что будет правильнее немного подождать, прежде чем уйти. Моя обида только веселила Софию, и я стала задумываться о том, насколько наши интересы разошлись. А я и не сразу заметила это. Мы больше не были детьми, которым нравилось играть в одни и те же игры. Ее теперешние игры мне были не по душе.

О чем она ему писала и отвечал ли он было мне совершенно неинтересно. Я просто была зла на эту глупую выходку, моя лучшая подруга прошла сквозь меня и создала нечто, что теперь не позволяло мне смотреть на нас как прежде. Ерунда? Я уже не была так в этом уверена. Дома я обнаружила приглашение на прием для студентов.

Коридоры университета всегда были шумными: двери хлопали, студенты спешили на пары, кто-то увлекался зубрежкой или напротив, активным обсуждением последних новостей с товарищами. А я пряталась. В тихом уголочке у аудитории, в которой реже всего проводились занятия, я могла сделать передышку от суеты дня и бесконечного множества мелькающих лиц передо мной.

— Тоже физру прогуливаешь? — мой одногруппник закупился едой и шел прятаться на третий этаж нашего факультета, куда заглядывали крайне редко. Все мы сюда шли за одним и тем же.

— Да, но они сами виноваты. Кто ставит физру в другом корпусе? — он закивал в согласии со мной и от греха подальше потопал на этаж выше, чтобы не попасться, а я продолжила читать.

Я читала книгу Трумана Капоте «Завтрак у Тиффани», и пока держалась мысли о том, что это довольно скучная и в то же время весьма грустная история о непростой жизни молодой девушки. Но мне нравилось мое времяпровождение: обложившись снэками и чтивом, я уютно прогуливала пару. В любом случае, я хотя бы не потела в вонючем спортзале.

Суета студентов за дверьми в скором времени оповестила меня о завершении занятия. Небольшая кучка людей быстро скрылась с этажа, чтобы преподаватель не надавал заданий вдогонку. Я усмехнулась про себя и проигнорировала взгляд на себе. Не хотела привлекать к себе лишнее внимание и потому продолжила заниматься своими делами.

— Привет, — я подняла взгляд.

Передо мной стоял Габриэль.

— Привет.

Он уселся рядом со мной и спросил, чем я занимаюсь. Затем вгляделся в обложку книги и произнес:

— А, что-то женское... — меня покоробили его слова, но удивленная происходящим я только и могла, что вежливо отвечать на его вопросы. — Что прогуливаешь?

— Физкультуру, — он усмехнулся, без осуждения.

Спустя несколько минут он снова задал тот же вопрос, а затем опешил. Я улыбнулась, и он улыбнулся тоже. Неловкость между нами была такой ощутимой, что мне показалось, должно быть, весь этаж покраснел от моего смущения.

— Я уж думал ты не придешь, а потом увидел тебя тут, — добавил он. Я зафиксировала у себя в голове проверить после, о чем идет речь.

Габриэль был очень молод. Оказалось, что он перескочил пару классов, а теперь преподавал в качестве аспиранта у нас на факультете. У него совсем не было акцента, и французом он был лишь наполовину.

— Мне пора, — произнесла я, поглядев на часы. — У меня репетиция приема, нужно быть вовремя.

— Ты тоже идешь? — с улыбкой спросил он. — Можем вместе, мне как раз туда.

От него исходил приятный аромат и тепло. София была права, он был чем-то новым и мне начинало казаться, что я и впрямь нуждалась в этом. Меня нужно было растормошить, разбудить от долгой спячки, пробудить во мне что-то, и глядя на его мягкую улыбку я почувствовала, что процесс начался. Так всегда бывает, когда испытываешь что-то впервые. На мгновение забываешь свои ощущения, а затем он в поле твоего зрения — и ты опять под гипнозом. Мы сдвинулись с места, и я начала задумываться о том, что никакие из моих мыслей и чувств будто уже не были осознанными. Я не выбирала ничего, не двигалась вперед, меня тянуло. В темноту. Потому что там, где чувства берут верх над человеком, не просачивается дневной свет.

Разговор ни о чем. Так бы я назвала беседу с ним, сопровождавшую нас всю дорогу. В холле вуза он начал отставать, а затем и вовсе попросил подождать и исчез. И я действительно ждала его какое-то время, а потом быстро поняла, что мне никогда не казалось, и что он порой просто пропадает, исчезает из вида. Он и впрямь так делал, но нарочно ли? А появился он спустя час уже в зале для репетиций. Мне оставалось только усмехнуться про себя и наблюдать, как он направляется к группе людей, к которым я не имела никакого отношения. Вот и познакомились.

Я открыла диалог с Габриэлем в социальной сети, чтобы прочитать переписку, которую с таким энтузиазмом вела София. Я удивленно захлопала ресницами на последних сообщениях. Могло ли все так совпасть или это совершенная случайность? Они договорились, что мы встретимся после четвертой пары на третьем этаже. И все случилось именно так. Я была в замешательстве.

Человек ищет любовь по-разному. Кто-то через признание и славу, а кто-то через обиды и унижения. Любят тоже по-своему, но не любят всегда одинаково. Это чувство точно ощущается человеком вместе с тем, как он входит в комнату. Все замирают: стихают голоса и каменеют лица. Но холод... От холода хуже всего. Нелюбовь, пожалуй, мука, искусная пытка для тех, кто не заразился оспой и не погиб в авиакатастрофе. Это наказание для тех, кто остался жить. При чем, нелюбовь испытывают даже отцы к детям и наоборот. Например, Зевс не любил своего сына Ареса, бога войны, за его кровожадность. Хотя сам однажды сверг и уничтожил своего отца Кроноса. На ум приходит только одна мысль: может, он лишь боялся своего сына? Боялся его силы. Да и как понять, не испытываем ли мы нелюбовь намеренно? Выбираем ли мы ее испытывать лишь к тем, кто сильнее нас, чтобы подчинить, чтобы ранить, чтобы заразить? Или Зевс не зря недолюбливал Ареса и его нужно было опасаться с самого начала?