О геополитике. Работы разных лет
- -
- 100%
- +
Karl Haushofer
Grenzen in ihrer geographischen und politishen bedeutung
Geopolitik der Pan-Ideen
Starre Hüter des gewesenen Standes (Status quo) als Hemmungen wahren Friedens, als Ursache von Umsturz statt Umbruch und Lebenserneuerung
Der kontinentalblock
© Мысль, 2016
Предисловие
Обострение интереса к тому, что можно отнести к понятию геополитики как научной дисциплины или суммы представлений, помогающих ориентироваться в политической сфере, объяснимо, более того, даже закономерно. Изменения, происходившие и накапливавшиеся на протяжении XX в. и особенно к его исходу в области международных и межгосударственных отношений, ломка и перестройка самой их структуры, повлекшие за собой глубокие сдвиги в расстановке сил на мировой арене, придали совершенно новый облик миру в целом. Это, естественно, побуждает всех, кому дороги судьбы нашей планеты, а не только специалистов и политиков-практиков задуматься над происходящим, над тем, что ожидает мир в будущем, пересмотреть прежние взгляды на глобальные проблемы мирового развития. Особую актуальность это имеет для России, история которой в XX в. подверглась столь кардинальным трансформациям.
При таком пересмотре мысль неизбежно обращается к поиску и выявлению того, что представляется постоянными составляющими в обстановке нынешних перемен, что, бесспорно, оказывало влияние на формирование обществ, государств, их взаимоотношений в прошлом, сохраняет свои качества в настоящем и, видимо, сохранит в будущем. К таким составляющим следует отнести положение народов, обществ, государств на Земле, сформировавшееся в процессе длительной эволюции и запечатленное на географических картах. Отсюда первый и, пожалуй, наиболее сильный побудительный стимул обращения к геополитике.
Сам термин «геополитика» был введен в научный оборот в 1916 г. шведским ученым Рудольфом Челленом, определившим ее как науку о государстве, олицетворяющем собой «географический организм в пространстве». Челлен не претендовал на роль первооткрывателя, считая своим учителем немецкого ученого Фридриха Ратцеля, опубликовавшего в 1897 г. книгу «Политическая география», где впервые была выдвинута мысль о государстве как живом организме, укорененном в почве. Ранее, в 1882 г., в Штутгарте вышел его фундаментальный труд «Антропогеография», в котором он сформулировал свои основные идеи о связи эволюции народов и демографии с географическими условиями жизни, о влиянии природной среды на культурное и политическое становление народов.
Возникшая в качестве научного направления на европейской почве геополитика впервые заявила о себе в Германии, где была создана наиболее сильная школа геополитики. Ее ярким представителем является Карл Хаусхофер, переводы четырех трудов которого, публикуемые впервые, – «Границы в их географическом и политическом значении» (1927), «Панидеи в геополитике» (1931), «Статус-кво и обновление мира» (1939) и «Континентальный блок» (1941) – образуют предлагаемую книгу. Эти работы помогут читателю создать весьма рельефное представление не только о взглядах их автора и школы, к которой он принадлежал, но и о самой геополитике в широком смысле слова. В историю этого направления Карл Хаусхофер вошел как ученый высокой профессиональной квалификации и широкой эрудиции. Он глубоко изучил труды своих соотечественников, а также англичанина Макиндера, шведа Челлена, француза Видаля де ла Блаша, американца Мэхена и других геополитиков. Он не обошел своим вниманием и русских ученых, прежде всего сочинения выдающегося публициста и социолога Н. Я. Данилевского, главный труд которого «Россия и Европа» был опубликован в Германии в немецком переводе. Следует напомнить, что российские ученые создали собственную школу геополитики, выдвинув доктрину евразийства. К этому надо добавить широкий круг научных дисциплин, к которым Хаусхофер прибегает при изложении результатов своих исследований помимо географии, – историю, антропологию, биологию, право, военную теорию…
Эрудированность Хаусхофера, его явная склонность к теоретическим обобщениям отнюдь не дают оснований утверждать, что мы имеем дело с кабинетным ученым. Да и может ли вообще настоящий географ, сочетающий разносторонние географические познания с политической деятельностью, замкнуться в башне из слоновой кости? К тому же весьма непростой жизненный путь Хаусхофера наделил его богатым практическим опытом.
Карл Хаусхофер родился в Мюнхене в 1869 г. в семье профессора. Однако вопреки семейной традиции он решил стать профессиональным военным, более двадцати лет прослужил в армии, участвовал в сражениях первой мировой войны и вышел в отставку в звании генерал-майора. В 1908–1910 гг. занимал пост германского военного атташе в Японии, что позволило ему вплотную соприкоснуться с проблемами Дальнего Востока и Тихого океана и обратиться к науке. Его первое исследование «Дай Нихон» («Великая Япония») было посвящено геополитике Японии и издано в Мюнхене в 1913 г. В 1921 г. Хаусхофер стал профессором географии Мюнхенского университета, где основал Институт геополитики.
В литературе встречаются утверждения, что Хаусхофер был «влиятельным» советником Гитлера. Более того, ему приписывают чуть ли не участие в составлении «Майн Кампф». Однако реальные факты свидетельствуют о неоднозначности отношений Хаусхофера с нацистским режимом. Действительно, Хаусхофер был лично знаком с Гитлером, такое знакомство состоялось при посредничестве ученика Хаусхофера – Рудольфа Гесса, ставшего впоследствии заместителем фюрера по нацистской партии. Именно Гесс довел до сведения Гитлера идеи Хаусхофера. Ряд его идей, таких, как выход народов и государств на «естественные» границы, целесообразность и даже необходимость территориальных уступок в пользу «ущемленных» в пространстве народов и государств, – на которые, несомненно, обратит внимание читатель публикуемых сочинений Хаусхофера, – был созвучен экспансионистским настроениям нацистских заправил. И все же с достаточным на то основанием можно говорить о том, что Хаусхофер оказал сильное влияние на взгляды Гитлера, а не наоборот, и это подтверждают, например, «Застольные разговоры Гитлера»[1].
Было бы, однако, если не антинаучным, то по меньшей мере несправедливым видеть Хаусхофера в роли безусловного адепта правившего в те годы в Германии режима. Истоки его концепций, как уже отмечалось, следует искать в идеях Ратцеля о государстве как живом организме, которое рождается, растет и умирает подобно живому существу. Отдает он дань и взглядам немецкого философа Освальда Шпенглера, который, следуя этой канве, разбивал историю на ряд независимых «культур», особых сверхорганизмов, имеющих индивидуальную судьбу и переживающих периоды возникновения, расцвета и умирания.
Из мемуаров гитлеровского разведчика Вальтера Шелленберга известно, что Хаусхофер сотрудничал с Рихардом Зорге[2], а из мемуаров австрийского писателя Стефана Цвейга, которого случай свел с Хаусхофером на пароходе, следовавшем в Токио, мы узнаем, что эта встреча вылилась в дружбу. Хаусхофер поразил его эрудицией, умением глубоко мыслить и убедительно излагать свои наблюдения, что импонировало Цвейгу как психологу-импрессионисту, автору ряда проникновенных биографий выдающихся личностей. Цвейг понимал, что гитлеровский режим попытается обласкать Хаусхофера, и, отыскивая причину этого, прозорливо усматривал ее в тех возможностях, какие предоставляла соответствующим образом скорректированная геополитика, дабы прикрыть «философским покровом» стремление к откровенной агрессии.
Действительно, воззрения Хаусхофера и статус его семьи не во всем совмещались с порядками нацистского рейха. «Прежде всего, – отмечает Стефан Цвейг, – жена Хаусхофера не принадлежала к чисто арийской расе, и его сыновья… никоим образом не соответствовали Нюрнбергским законам о гражданстве и расе»[3]. Известно, что сын Хаусхофера, Альбрехт, был близок к антигитлеровской оппозиции, участвовавшей в заговоре 20 июля 1944 г., и был арестован. Находясь в тюрьме, написал «Моабитские сонеты», которые считаются одним из образцов немецкой литературы антифашистского Сопротивления. Накануне капитуляции Германии, в ночь с 22 на 23 апреля 1945 г., Альбрехт был расстрелян гестапо[4].
Что касается самого Карла Хаусхофера, то он не разделял безоговорочно воззрений правящей верхушки. По мнению Цвейга, читавшего книги своего друга, исходные намерения немецкого геополитика «нацеливались на сближение наций»[5], т. е. расходились по существу с планами нацистских идеологов. Поэтому Цвейг категорически отвергает изображение Хаусхофера как некоего демонического «серого кардинала», который, отойдя на второй план, замышляет самые страшные планы и нашептывает их фюреру.
Представление об авторе публикуемых трудов не будет полным, если не упомянуть о его личных нестыковках с государственным режимом. Первая нестыковка относится к 10 мая 1941 г., когда ближайший сподвижник Гитлера – Рудольф Гесс, пытавшийся как-то нейтрализовать роль Англии в войне против Советского Союза, на истребителе Me-110 совершил перелет в Шотландию и приземлился на парашюте около поместья своего друга – герцога Гамильтона. Изложение мотивов, побудивших Гесса к этому полету, увело бы нас в сторону. Поэтому ограничимся упоминанием некоторых деталей, связывающих полет Гесса с именем Хаусхофера. Так, из воспоминаний В. Шелленберга известно, что Хаусхофер привлекался к расследованию в связи с полетом Гесса. На Хаусхофера пало подозрение в том, что он якобы вел какие-то «предварительные переговоры» в Швейцарии. Это подозрение не подтвердилось[6].
Хаусхофер не просто разделял мысли Бисмарка о недопустимости для Германии войны на два фронта – на Западе и на Востоке. Он был сторонником теории британского геополитика Макиндера, выступившего в 1904 г. с докладом «Географическая ось истории», в котором развивал концепцию о Евразийском континенте как наиболее благоприятном географическом плацдарме для контроля над всем миром. Отталкиваясь от этой теории, Хаусхофер выступал за блок Германия—Россия—Япония, был противником вторжения в Советский Союз, предсказывал, что германская армия потерпит поражение, «если попытается проглотить обширные земли России». Как отмечают американские авторы Палмер и Перкинс, за такую «крамолу» Хаусхофер угодил в концлагерь Дахау[7].
После освобождения в 1945 г., когда война уже окончилась, Хаусхофер возвратился в Мюнхен. Однако пережитое надломило его моральные силы, и 13 марта 1946 г. он вместе с женой Мартой покончил жизнь самоубийством. Таким образом, Хаусхофер повторил акт, совершенный его другом С. Цвейгом в 1942 г. в Бразилии, куда он эмигрировал, спасаясь от нацистских преследований.
Взгляды Карла Хаусхофера, иных геополитиков как немецкой, так и других школ могут показаться в свете изменений, происшедших в мире, и научно-технических достижений – создания ядерного и термоядерного оружия, межконтинентальных баллистических ракет и искусственных спутников Земли – устаревшими и неприменимыми в новых условиях. И с рядом концепций, выдвигавшихся в прошлом, следует распрощаться. Не следует, однако, забывать, что геополитика зародилась как динамичная дисциплина, творцы и сторонники которой весьма гибко приспосабливали свои взгляды к менявшимся условиям. Геополитика как таковая не изжила себя. Более того, процессы развития общества в XX в. раздвинули ее рамки, придав ей новые измерения, и это делает необходимым в наше время иметь ясное представление об ее основах. Тем более к этому призывает само положение России, которая может сыграть роль крупного и полезного моста между Европой и Азией. Первым его звеном может явиться укрепление и развитие сообщества новых государств, возникших на постсоветском пространстве.
Чрезвычайный и полномочный посол в отставкедоктор исторических наукИ. Г. УсачевГраницы в их географическом и политическом значении
Обоим моим сыновьям посвящается
Предисловие
Систематическое военно-географическое самообразование, связанное со склонностью и долгом, а также служба за рубежом и ход войн дали мне возможность, исходя из собственной интуиции и опыта, изучить многие важнейшие вопросы границ на Земле в мирное и военное время, отчасти поверхностно – во время поездок и путешествий, отчасти основательно – в тяжелой ответственной борьбе за прочность границ на родине и за ее пределами.
Среди этих границ были не только германо романский рубеж на всем его протяжении от Фландрии вдоль Мааса и Мозеля до Вогез и Бургундских ворот, в Юре[8] и, кроме того, в пересеченных ландшафтах Швейцарии, итальянская альпийская граница; не только проницаемая германская граница с западными и восточными славянами во всех разновидностях – от Балтики до Карпат и нижнего течения Дуная и Дравы, – но и границы частей Света и морских акваторий: европейско азиатская, азиатско африканская, индо тихоокеанская, северо западная граница Индии и рубеж по религиозному и расовым признакам в Гималаях; индийско китайские переходы в Индокитае, китайско японо русская пограничная проблема в Маньчжурии[9] и Монголии[10]. Наслоение физических, биологических и антропогеографических рубежей и многообразных пограничных зон, океанских и континентальных контрастов с их переходными формами в районах крупных рек и морских побережий оживило мои представления и добытые опытом понятия, весьма далекие от теории. Когда же я, наконец, – в противовес столь сильному пограничному инстинкту и пограничному сознанию, которые мне довелось почувствовать у чужеземных народов, – поздней осенью 1918 г. в качестве командира резервной дивизии, продвигаясь от лежавших в руинах имперских границ в глубь страны, испытал полную утрату инстинкта в вопросах границы собственной высокоодаренной нацией, ее слепое доверие к враждебной фразеологии, болезненно пережил вместе с ней самообман по поводу фактически неугасающей на границе борьбы за жизненное пространство на Земле, тогда возник стимул к этой работе и ее замысел, продиктованный собственной внутренней потребностью и предвидимой будущей склонностью моего народа.
То, что кажется само собой разумеющимся лидерам младо-китайцев[11] относительно крупных концернов – грабителей мира, в 1914–1918 гг. вырвавших новые, более выгодные для себя границы, и что побудило их сказать с мрачной иронией: «После того, как они ограбили мир, они предложили ему приостановить грабеж» – это еще не стало ясным сегодня большинству населения Центральной Европы. Напротив, часть обманно лишавшихся своих границ культурных народов европейского Центра многократным, чудовищным грабежом и уродованием земли собственного народа в типично германском самоистязании видела шаг к будущему, более справедливому решению всех пограничных вопросов человечества. Взгляд на наши тщательно составленные фундаментальные энциклопедии, а также довоенные труды о границах показывает нам, каким образом произошло это искажение национального жизненного инстинкта. Если в каких-нибудь пухлых томах мы находим слово «граница», то это прежде всего математические и философские размышления о ней в широком толковании, далеком от географических и политических предпочтений. Факт, что граница и переход между государствами (Staatsumzug) – прежде всего организация, охватывающая политическую, хозяйственную и культурную жизненную возможность, на чем, к примеру, делает сильный акцент «Encyclopaedia Britannica», в большинстве работ, опубликованных в Центральной Европе, вряд ли обсуждается, а вернее не ставится на передний план. Насколько я знаю, ныне в Германии еще нет ни одной книги, на титульном листе которой прямо значится слово «границы» и которая проливает истинный свет на жизнь границы во всех ее контрастах.
Такое намеренно одностороннее рассмотрение на основе путеводного геополитического мышления, насколько мне известно, предпринимается здесь впервые, с полным осознанием того, что в понимании политической географии я опираюсь на плечи Ратцеля[12], Зупана, Мауля[13] и предварительную работу многих политических союзов, но, к сожалению, все же больше на фундамент политической науки наших оппонентов, чем нашей собственной.
Но можно ли справедливым, обоснованным с позиций естественных наук, истинно социальным образом разрешить главную проблему физической антропогеографии (как ее по праву назвал Пенк[14]), а именно раздел жизненного пространства при растущем давлении народов и сношений на становящейся обозримо все более тесной и малой Земле сообразно плотности населения, жизненной энергии, культурному и экономическому вкладу ее обитателей, если наука снова и снова не будет разрабатывать и обобщать для политики те ее незыблемые основы, которые могут стать надежными исходными точками для справедливого разграничения отдельных частей пространств и государственных структур нашей планеты?
Если и на противоположной стороне умные и миролюбиво настроенные люди, добропорядочные европейцы, вроде Бернарда Шоу[15], называют нынешние внутренние границы Европы этнически неосновательными и противопоставляют им не защищенную с обеих сторон и демилитаризованную американо канадскую границу[16] как идеал для континента, который благодаря своевременному сплочению хотел бы избежать очередной войны, то нужно лишь радоваться тому, что представители географии и истории, политических и экономических наук предоставляют дополнительные основы для их прочувствованных суждений и предостережений. Именно истинный друг мира должен страстно приветствовать такую работу, направленную на познание границы, подобно тому как пожарный должен быть благодарен, если ему своевременно, до вспышки, показывают будущий или уже тлеющий очаги пожара. Конечно, маловероятно, что эти очаги будут выданы теми, кто обделывает свои делишки. Поэтому, как представляется, обращать внимание на не заживающие от ожога раны на теле народа – предпочтительный долг и право стесненных в пространстве наций, всех, кто страдает от избыточной плотности населения и от урезанной, искалеченной ложно проведенными границами духовной жизни.
Такому долгу и такому праву должна удовлетворять эта книга о границах! Впрочем, она вряд ли понравится там, где почитают принцип «надо мной не каплет». Вероятно, даже не понравится. Но этот принцип не только никогда и нигде не помогал миру в его поступательном движении, но и давным давно вызывал обоснованное недовольство существующим положением, истошный крик о помощи, обращенный к слишком туго закрученным предохранительным клапанам, яростные выпады против таких границ, которые воистину показывают, что они установлены и проведены не Богом, не природой, а есть шаткое создание рук человеческих.
Пусть наградой всем, кто любезно помогал в подготовке [этой книги], как и всем, кто занят пограничной работой на Земле, будет формирование сознания, создание полезных инструментов для установления более удобных и более прочных границ отдельных пространств будущего родного дома человечества. Из таких здоровых, жизнелюбивых структур могло бы затем возникнуть здание подлинного союза народов, где не только счастливые и живущие в благоденствии нации, извлекающие выгоду из происшедшего насилия[17], но и все остальные наслаждались бы свободой дышать, трудиться, ценить свою землю и свое жизненное пространство в общем земном доме и где лишенные права на самоопределение многомиллионные древние культурные народы не стояли бы как неизменные обвинители, нищие, ограбленные, перед закрытыми дверями, перегороженными границами и перекрытыми дорогами в будущее, которое и для ныне властвующих, кажущихся счастливыми, остается под опасной угрозой.
Введение
Давление границ и тесность пространства тяготеют над задыхающейся в тисках Внутренней Европой (Innereuropa). Настоящая книга, призванная привлечь внимание к беспристрастному исследованию границ в их географическом и политическом значении, обращена прежде всего к тем, кто живет в этой стесненности, а также ко всем, кто серьезно участвует в прочном, устойчивом восстановлении в естественных связностях пространства, где обитает человечество, разорванного и разрушенного в результате его произвольного раздела.
Это касается в первую очередь Внутренней Европы, потому что ни в каком другом месте Земли так остро не проявляется в проведении границ противоречие между научно мыслящим веком и антинаучными, алчными и пристрастными действиями. Разве кто–нибудь мог бы посчитать возможным еще на рубеже столетия, когда на всех языках было написано так много светлого о будущем человечества, что всего два десятилетия спустя государственные мужи, члены ученых академий и обществ, якобы мыслящие категориями крупного пространства народные лидеры окажутся готовыми провести границы государств и народов через большие города и их водонапорные башни и газовые фабрики, соорудить рубежи между рабочими и их каменноугольными шахтами, воздвигнуть там и сям барьеры между одинаково думающими, чувствующими и говорящими людьми.
Именно мрачное предсказание заката изувеченной в таком ослеплении Европы (Abendland)[18] должно вдвойне заставить нас со всей суровостью объяснить, что сделали сами ее жители для его возможного ускорения из за бессмысленных границ и демаркационных линий.
«Кто не сознает темноты, тот не станет искать света»[19].
Но если мы поднимем факел знания, то истинно происходящее, с которого снят покров, сотканный из фразеологии, предстает во всей своей гротескной бессмысленности.
Внутренняя Европа с ее географическим и политическим урезанием и увечьем жизненно необходимых структур, с невыносимыми границами жизненной формы в удушающе тесном жизненном пространстве – в каком разительном противоречии находится это [состояние] с представлением века и культурного круга, которому Шпенглер[20] придал отпечаток фаустовского[21] стремления к жизни в безмерном, безграничном как лейтмотив.
Понятно, почему такое обвинение в зреющем закате [Европы] вышло именно из духовной среды стомиллионного народа, который, к счастью или к сожалению, пожалуй, наиболее четко отразил эту фаустовскую черту характера, распространяя ее среди народов Земли в то время, когда он в том пространстве, где дышал, был невыносимо стеснен до минимальных пределов и поэтому первым в XX столетии глубоко в душе пережил возникающую у человечества нужду в границах на перенаселенной Земле.
Были ли необходимы именно немецкому народу для воспитания у него чувства границы это страшное переживание, эта напряженность, побуждающая к восстановлению границ мирным путем при их добровольной либерализации или же к взрыву, – напряженность между идеалом беспредельности Вселенной, идеалом погруженного в самосозерцание «наднационального», безразличного к пространству человека, и реальной жизнью великого народа Земли, больше всех сдавленного пространством в своем свободном развитии?
Не была ли эта напряженность возможной только потому, что этот проникнутый духом Фауста народ достиг всех осуществимых духовных целей, подарил человечеству понятия и определения понятий, – только не той в правильной мере и в надежной форме разумной границы, ибо сам не знал, как ее найти?
Но такую судьбу он разделил с двумя самыми гениальными народами планеты: с эллинами – носителями сухопутной и морской культуры бассейна Эгейского моря, и теми, кто населял индийское жизненное пространство между Гималаями и Индийским океаном, которые – как и немцы, были, видимо, духовно слишком мягкотелы, слишком аморфны, чтобы защитить и сохранить свою земную жизненную форму.
Именно в этом они не преуспели: границы действительного, которые они полагали выдвинуть все дальше вовне, пока те не совпадут с границами человечества в метафизическом [т. е. философском] смысле, затем – ибо сами не знали, как найти для этого меру, – проводились другими, причем весьма болезненно, ценой потери миллионов соплеменников и даже облика свободных, определяющих свое место в жизни народов.
Так происходило в Священной Римской империи германской нации[22], в Элладе домакедонского периода и в подобных сказочным творениям эллинистических государствах[23], в становлении империи Ашоки[24] и более поздней при Великих Моголах. Если Акбар[25], величайший среди них, казался своим современникам «тенью бога на Земле», подобно Периклу[26] и Александру [Македонскому][27], Карлу Великому[28] и Фридриху Гогенштауфену[29], то уже для их внуков воздвигнутые на века границы их государств были преходящими, как облака. То же повторилось во Внутренней, или Центральной, Европе после краха Второй Германской империи[30], казавшейся очень прочной в Центре Европы. Однако уже в 1900 г. Теобальд Фишер[31] назвал ее эфемерой, ибо, как и после исчезновения первой[32], не стало больше надежной границы и какой либо устойчивой формы, и крупный писатель того времени увидел на исходе века точно такую же безутешную картину, как Шиллер[33] – на рубеже XVIII–XIX столетий.