Носке – гражданин Латвии

Носке хотел стать гражданином Латвии. Он любил Латвию, её людей, леса и озёра, хвойный запах сосен у песчаных дюн Балтийского моря, обожал морскую и молочную еду, которой она славилась. Он любил Латвию, когда она была независимой в двадцатые и тридцатые годы прошлого столетия, любил её в составе СССР и продолжал любить, когда она вновь стала независимой в конце прошлого века. Носке и Советский Союз любил – он ведь был коммунист из бедной еврейской семьи и считал, что пролетарии всех стран должны объединяться и побеждать мировой капитализм.

Носке любил сильно. Всё, что он делал, всё, к чему он прикасался взглядом, носило ярлык – «сильно». В свои 93 года он поражал крепким рукопожатием, которому многие молодые мужчины могли бы позавидовать. Поднимая телефонную трубку, он всегда отвечал «Здравия желаю», излучая энергию и бодрость молодого бойца. Среднего роста, серые глаза со стальным оттенком, тяжёлый подбородок, курносый нос и тонкие губы, – он вполне мог бы сойти и за латыша, если бы не рост и не печальная дымка в глазах, намекающая на его не совсем арийское происхождение.

Эта самая дымка в глазах помогала ему скрывать свои истинные чувства и зачастую пугала его подчинённых, не знавших чего ожидать в следующую секунду от своенравного начальника. Но тогда он был не Носке, а уважаемым Носоном Яковлевичем, бессменным заведующим кафедрой физкультуры и спорта в Латвийском государственном университете. Носон Яковлевич был своего рода властителем университета в течение двадцати пяти лет, так как спортсменов в Советском Союзе любили и уважали. В годы его правления из стен этого учебного заведения вышли несколько чемпионов Европы и мира, и этот факт окончательно обосновал служебное положение завкафедрой физкультуры и спорта. В общем Носке мог бы сказать о том «золотом периоде» в советской Латвии, что жизнь удалась.

Если поделить его жизнь на три периода, то вторая треть, поймавшая Носона Яковлевича лет в тридцать и завершившаяся с его переездом в Израиль в возрасте 57 лет, стала бы блистательным восхождением коммуниста и отважного офицера Красной армии по ступенькам славы до верхушки шаткой служебной пирамиды и должности завкафедрой, Заслуженного деятеля физкультуры и спорта Латвии Носона Яковлевича. То, что пирамида шаткая, наш герой убедился на собственной шкуре, когда в 1979 году его сын, без предупреждения, объявил, что собирается эмигрировать на историческую родину всех евреев, – то есть едет в Израиль и предлагает своим родителям присоединиться к нему, выполняя историческую миссию еврейского народа.

Носон Яковлевич себя сионистом никогда не считал, скорее наоборот, но очень любил своего сына, и расставаться с ним не собирался. Одним из преимуществ его характера была способность принимать быстрые решения, не слишком углубляясь в их последствия.

Посовещавшись со своей женой, Идой Натановной, минут так десять-пятнадцать, он объявил сыну, что они втроём – родители и сын – едут укреплять сионистское государство Израиль. Из этой тройки Ида Натановна была самой еврейской личностью, и как все еврейские женщины точно знала, чего она хочет, – а хотела она жить рядом со своим сыном и мужем, – так что тыл у Носона Яковлевича был силён и надёжен. К огорчению заведующего кафедрой, тех коммунистов, которые уезжали укреплять сионистское государство, исключали из партии на партийном собрании. Председатель парткома Калныньш, давний приятель Носона Яковлевича, объяснил, что это маленькая формальность, через которую придётся пройти заслуженному коммунисту.

На партсобрании на повестке дня была обозначена только одна тема: исключение Носона Яковлевича из партии в связи с подачей заявления на отъезд в Израиль.

Первым попросил слова полковник Петров, заведующий военной кафедрой университета:

– Что же вы, Носон Яковлевич, променять хотите родину свою на какой-то Израиль с верблюдами и пустыней безлюдной? Не стыдно вам, получившим здесь всё – карьеру, учёбу бесплатную для себя и детей, уважение коллег – чего вам не хватает в жизни? Мы тут кровь за вас, евреев, проливали, освобождали от фашистов, а вы теперь бегом в сионистское враждебное государство бежите – если бы не мы, так вас всех бы давно уничтожили. Тьфу на вас, – с гневом подытожил полковник Петров.

– Это не я, это мой сын хочет в Израиль, – промычал, густо покраснев, Носон Яковлевич.

Председатель парткома вступился:

– Во-первых, Носон Яковлевич и сам кровь проливал в боях, я с ним под Москвой воевал. Во-вторых, знаете, что с его семьёй во время войны произошло?

– Не знаю и знать не желаю. Он для меня предатель родины сейчас, – огрызнулся полковник.

…13-го июня 1941 года девятнадцатилетний Носке столкнулся в Риге со своим соседом по Даугавпилсу Ицхаком Шапиро. Ицхак был студентом из зажиточной буржуазной семьи, но с приходом советской власти в Латвию в 1939 году их семейный магазин национализировали, и семья Шапиро стала бедствовать. Носке всегда был бедняком и немного завидовал богатым Шапиро, но сейчас, будучи комсомольцем и курсантом Рижского пехотного училища, чувствовал своё превосходство.

Раньше Ицхак общался с Носке постольку-поскольку, а теперь искал его близости. Ицхак нервничал, карие глаза излучали неопределённость, толстые губы слегка дрожали:

– Слушай, узнал от одного приятеля, что завтра, представляешь, в субботу, советские будут по домам ходить и депортировать бывших буржуев, сионистов и других неблагонадёжных куда-то в Сибирь. Ты, может, слышал что-то, можешь помочь, а то я за отца своего волнуюсь.

– Ничего не слышал, – честно признался Носке, в глубине души радуясь, что он выходец из бедной семьи.

– Кстати, поляков, которые не приняли советское гражданство, тоже будут ссылать. У тебя же отец – поляк? – ехидно продолжал Ицхак.

– С чего ты взял? – внезапно похолодел комсомолец Носке.

– Поляки ненадежные, особенно те, которые советскими стать не захотели…

– Так отец же мастером работает на железной дороге. Рабочий класс не высылают, – с нарочитой уверенностью ответил Носке.

– Мастер-шмастер, – засмеялся Ицхак. – Скажут шмутки собирать за два часа, тогда будешь объяснять, кто там рабочий класс, а кто еврей польского происхождения. Ты лучше скажи, как комсомолец и почти офицер Красной армии, может знакомые комиссары есть у тебя? Это поможет больше, чем надежда на пролетарскую сознательность советских начальников.

Носке обернул к нему потрясённое лицо и пробормотал:

– Не знаю, не знаю что делать. Посмотрим. Мне сейчас срочно в казарму надо.

– Ладно, Носке, я тебя предупредил, а ты делай, что хочешь в соответствии со своим еврейско-советским сознанием, – проговорил Ицхак.

Молодые люди обнялись, постояли так немного дольше, чем этого требовала случайная уличная встреча, и разошлись в разные стороны.

Носке почти бегом направился в казарму, где обратился к командиру курса латышу Озолсу с просьбой посетить родителей в Даугавпилсе из-за болезни отца. Он был отличный курсант и никогда ничего у командиров не просил, так что Озолс без колебания согласился отпустить молодого курсанта навестить родителей.

Носке собрался за пять минут и побежал на центральную железнодорожную станцию. Ему повезло – он поймал поезд на Даугавпилс перед самым отходом. В поезде сразу уснул: он умел засыпать в любой обстановке и спал обычно крепко, без снов, как и подобало молодому бойцу Красной армии. Проснулся при въезде в Даугавпилс с тревожным чувством опасности, грозящей его близким…

Поезд прибыл, когда уже вечерело, и Носке двинулся быстрым шагом к улице Виестурас, где жили родители, Янкель и Дора, вместе с его семилетней сестрой Сарой.

Проходя по знакомым местам города, он вспомнил о недавних годах детства и юности. Какое было время… Как они играли целыми днями на улице и дворах, пели, мечтали, любили. Вся улица жила одной большой семьёй – латыши, русские, евреи – все бедные, работающие на двух-трёх работах, чтобы свести концы с концами.

Янкель, отец Носке, работал мастером на железной дороге, а по вечерам занимался сапожным делом. Его длинные сильные пальцы, ровные по всей длине, свидетельствовали о способностях в ремесле, а также о романтическом складе души – такова была семейная легенда, которую всячески поддерживали соседи Янкеля по улице Виестурас. Иначе, чем он мог очаровать высокую, стройную, голубоглазую Дору, о которой мечтали женихи всего города.

Дора была на тринадцать лет моложе Янкеля и подрабатывала шитьём, руки имела золотые. Янкель боготворил свою жену, её ореховые волосы, тонкую талию и высокую грудь – единственную еврейскую принадлежность её замечательной фигуры. Взгляд у Доры был обычно задумчивый и немного печальный. Глаза же начинали искриться только тогда, когда она заливалась голосистым смехом. В эти минуты женщина преображалась, и из меланхоличной красавицы превращалась в смешливую, жизнерадостную девчонку… Все эти мысли проносились в голове Носке по мере приближения к дому, тревога не оставляла его.

Он ввалился, не постучав в дверь, – в те времена двери запирались только на ночь, – и на него сразу прыгнула маленькая сестрёнка, копия мамы: длинноногая, черноглазая, смеющаяся, закрывающая рот только во время сна.

– Носке, Носке приехал! – закричала Сарочка. Родители сидели за столом и, переглянувшись, одновременно спросили:

– Что случилось?

– Выгнали из училища? – с лёгкой надеждой в голосе спросила Дора. Ей никогда не нравились мечта сына стать офицером Красной армии и, конечно же, коммунистом, но препятствовать его увлечению она не смела. Янкель, в свою очередь, всегда поддерживал Носке в его стремлении стать военным, особенно офицером. Когда Носке, окончив семь классов школы, пошёл работать учеником скорняка в мастерскую Геллера и вступил в подпольный комсомол Латвии, Янкель полностью одобрил выбор сына. Он, как и сын, верил в правоту коммунистических идей. И когда в 1940 году в Латвию пришла советская власть, Носке и Янкель были просто счастливы.

Носке получил благословение отца на переезд в Ригу для поступления в Рижское пехотное училище. Его будущее – бывшего бедняка из простой трудовой семьи – казалось удивительно привлекательным и романтичным: молодой офицер на службе идей коммунизма.

– Почему сразу выгнали? – вопросом на вопрос ответил Носке матери. – Меня оттуда не выгонят, не надейся. Я там один из лучших, – с гордостью произнёс он.

– Ну, конечно, ты из лучших, – обнимая сына, с любовью прошептала Дора. – Кушать будешь? Я как раз твои любимые куриные котлеты и пюре приготовила – всё, как ты любишь.

Тревога, засевшая в груди Носке, улетучилась при нежном прикосновении материнских рук. Они безумно любили друг друга и втайне гордились этой любовью, никогда не выражая её вслух. Дора иногда описывала своим знакомым, как сын сердится или смеётся, какие у него сильные руки и пальцы, как прямо он ходит, играет на мандолине и поёт приятным баритоном. И глаза у него при этом из сердитых, – серых и стальных, – превращаются в горячие добрые глаза молодого коня.

Носке же, в свою очередь, мог разглядывать часами свою молодую мать, при этом, не говоря ни слова. Одного обожающего взгляда его было достаточно, чтобы понять, что он чувствует.

– Конечно, буду. Котлеты с пюре, – радостно проговорил Носке. В казарме их кормили в основном кашей и безвкусными овощами с курицей.

Носке присел за стол рядом с родителями, Сара уселась ему на колени, а мать засуетилась, накрывая на стол.

В этот момент в дверь постучали и, не ожидая ответа, вошли один за другим трое мужчин. Двое были офицерами Красной армии, а третий, в штатском, оказался знакомый Носке еврей Виктор Шорин, руководитель комсомольской организации Даугавпилса…

…Атмосфера на партсобрании мгновенно накалилась после того, как полковник Петров обозвал уважаемого Носона Яковлевича предателем родины. Образовалось два лагеря: латыши, симпатизирующие Носону Яковлевичу и втайне завидующие его возможности уехать из Советского Союза; и русские, пожилые коммунисты, не любившие ни латышей, ни евреев. Во всеобщей словесной перепалке участвовали почти все, кроме двух евреев, – Носона Яковлевича и Бориса Леонидовича, преподавателя прикладной математики, который как воды в рот набрал с начала партсобрания. Носон Яковлевич болезненно воспринимал происходящее вокруг него и через минут двадцать внезапно поднялся:

– Я хочу сказать, товарищи, что и Латвия, и Советский Союз, и вы все – мне дороги. Я никогда сионистом не был и еду в Израиль, только чтобы быть рядом со своим любимым сыном. Ради этого бросаю привычный дом, карьеру, коллег. Поймите, иначе поступить не могу, – заключил он с болью в голосе. И все сотрудники, знавшие характерный стальной блеск его глаз, моментально поняли, что тема исчерпана и что Носон Яковлевич так решил, и сдвинуть его с этого решения было невозможно.

Члены партсобрания единогласно проголосовали за исключение его из коммунистической партии и разошлись, тихо переговариваясь между собой. Калныньш пожал Носону Яковлевичу руку и пожелал удачи. Петров же демонстративно отвернулся и удалился, бормоча что-то себе под нос. Носон Яковлевич вышел из комнаты вместе с Борисом Леонидовичем:

– Что же ты, Боря, ничего не сказал в мою защиту. Забыл, как я тебе помог на работу устроиться и рекомендацию в партию написал?

– Я не одобряю твой отъезд в Израиль, – неожиданно ответил Борис Леонидович.

– При чём здесь это? – опешил Носон Яковлевич. – Я же говорю о человеческих отношениях. Видел, как меня здесь чуть не заклевали, – и рот даже не открыл в мою защиту. Я, кстати, тоже отъезд в Израиль не одобрял, пока родной сын ко мне не заявился с этой идеей. А тут, друг мой, уже совсем другое чувство – терять любимого сына, променяв на карьеру и служебное положение? Так по-твоему? – в сердцах выпалил Носон Яковлевич.

Борис Леонидович ничего не ответил и, пожав плечами, молча удалился.

– Ну конечно, сын женат на русской девчонке, вот и умный такой, – пробормотал ему вслед Носон Яковлевич, который никак не мог успокоиться от реплики своего коллеги…

…Два офицера встали около дверей, а Виктор подошёл к столу, держа в руках какую-то жёлтую бумагу. Руки у него были грязные, на лице щетина трёхдневной давности, глаза красные, брови завалены вниз. Уставшим раздражённым голосом произнёс:

– Янкель, Дора и Сара – ваша семья депортируется в исправительно-трудовые лагеря. Таково решение советской власти. На сборы даётся два часа, берите с собой только необходимые вещи.