Эльдорадо Педро де Вальдеррамы

Тяжёлое солнце Кито

Педро де Вальдеррама медленно шёл по рынку, держа спину нарочито прямо. Солнце било в глаза. Запах жареного мяса смешивался с вонью мулов и пыли. Торговцы кричали, перебивая друг друга.

Женщины в широких юбках толкались у лавок с тканями. Педро обходил их, не поднимая взгляда.

Кожаный плащ прилип к плечам. Сапоги стёрлись до дыр на пятках, но шаг оставался ровным. Он нёс в руке небольшой кошель — тяжёлый, но не настолько, чтобы расплатиться полностью.

У лавки торговца специями остановился. Мешки с перцем и корицей громоздились у входа. За прилавком стоял Алонсо Гарсия — человек с жирным лицом и глазами, которые считали каждый реал.

— Вальдеррама, — сказал Гарсия, не отрывая взгляда от весов. — Наконец.

Педро положил кошель на прилавок. Монеты звякнули глухо.

— Сорок реалов. Половина долга.

Гарсия развязал кошель, высыпал монеты в ладонь. Пересчитал. Лицо его не изменилось.

— Половина? — Он поднял глаза. — Ты должен мне три месяца, идальго. Это треть.

— Сорок реалов принесу через неделю.

— Неделю? — Гарсия усмехнулся. — Ты обещал месяц назад. И два месяца назад. Сколько раз я буду слушать твои обещания?

Педро не ответил. Его пальцы легли на пояс, поправили ремень. Движение точное, привычное — будто проверял, на месте ли меч. Меч был на месте.

Старый, с потёртой рукоятью, но острый.

— Получишь восемьдесят реалов, — сказал он тихо.

— Заплатишь? — Гарсия откинулся назад, скрестил руки на груди. — Чем? Посмотри на себя. Сюртук в дырах. Сапоги разваливаются.

Ты бывший солдат, Вальдеррама. Бывший. Конкиста закончилась. Писарро мёртв. Куско разграблен. Что у тебя осталось? Шрамы да титул? — Он сплюнул в сторону. — Титулы не кормят.

Педро молчал. Глаза его оставались неподвижными. Он смотрел на Гарсию, не моргая.

— Если через неделю не принесёшь всё, — продолжил торговец, — пойду к судье. Пусть решает, что делать с идальго без денег. Может, отправят тебя работать на рудники. Там твоя гордость быстро сдуется.

Педро кивнул один раз. Резко. Развернулся и пошёл прочь.

За спиной Гарсия крикнул:

— Неделя, Вальдеррама! Семь дней!

Педро не обернулся.

Он шёл по узкой улице между каменных домов. Балконы нависали над головой. Тень падала густо, но жара не уходила. Воздух был влажным, тяжёлым.

Дышать было трудно.

У стены остановился. Прислонился плечом к камню. Закрыл глаза.

Рука сама потянулась к поясу. Поправила ремень снова. Пальцы провели по рукояти меча. Привычка.

Когда-то этот жест означал готовность. Сейчас — только память.

Он вспомнил Куско. Штурм. Крики. Запах пороха и крови. Золото, которое несли из храма. Его доля тогда казалась огромной. Хватило на год. Потом на полгода. Потом кончилась.

Писарро раздавал земли своим людям. Педро не получил ничего. Он был солдатом, не капитаном. Не родственником. Не другом правителя. Просто одним из тех, кто шёл в первых рядах и выжил.

Теперь он был никем.

Педро открыл глаза. Посмотрел на свои руки. Шрамы на костяшках. Мозоли от рукояти меча.

Руки, которые умели убивать, но не умели торговать.

Он выпрямился. Снял плащ, перебросил через плечо. Пошёл дальше.

Площадь была заполнена людьми. Индейцы несли корзины с фруктами. Испанцы в широкополых шляпах торговались у лавок. Священник в чёрной рясе шёл через толпу, благословляя прохожих.

Педро обошёл его стороной.

У фонтана присел на край каменного бортика. Зачерпнул воду ладонью, выпил. Вода была холодной, с привкусом железа.

Рядом сидел старик с седой бородой. Он чистил апельсин, срезая кожуру длинными полосками. Педро смотрел на его руки. Спокойные, уверенные руки человека, когда-то приспособленные для боя, а не для работы. Такие же, как его собственные.

— Тяжёлый день? — спросил старик, не поднимая глаз.

Педро не ответил сразу. Зачерпнул ещё воды, смотрел, как она стекает между пальцев.

— Долги, — сказал он коротко.

Старик усмехнулся.

— У кого их нет? Этот город полон людей, которые кому-нибудь должны. Солдаты, торговцы, священники. Все ждут, что завтра будет лучше.

Но завтра не приходит.

Педро посмотрел на него.

— Завтра придёт, — сказал он тихо.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я сделаю так, чтобы оно пришло.

Старик оторвал дольку апельсина, протянул Педро. Тот покачал головой.

— Гордость, — сказал старик. — Она тебя погубит.

— Она меня и спасёт.

Старик пожал плечами. Съел дольку сам.

Педро поднялся. Пошёл дальше.

Солнце клонилось к западу. Тени вытягивались. Город начинал затихать. Лавки закрывались.

Торговцы сворачивали навесы. Улицы пустели.

Педро свернул в переулок. Узкий проход между двумя домами. Стены были высокими, каменными. Внизу, у порога одного из зданий, сидел нищий.

Безногий. Он протягивал руку, бормотал молитву.

Педро прошёл мимо. Не остановился. У него не было ничего, чтобы дать.

В конце переулка вышел на небольшую площадь. Здесь было тихо. Только ветер шумел в ветвях дерева, росшего у стены церкви.

Педро остановился. Посмотрел на восток. Там, за городом, поднимались горы. Андские хребты.

Тёмные, покрытые лесом. За ними — неизвестность.

Он слышал рассказы. О землях, где течёт золото. О реках, полных драгоценностей. О городах, построенных из чистого металла.

Эльдорадо.

Многие уходили туда. Немногие возвращались.

Педро стоял, глядя на горы. Ветер трепал его плащ. Волосы падали на лицо.

Рука снова сжала рукоять меча.

— Золото на востоке возместит всё, — прошептал он.

Педро развернулся и пошёл обратно в город. Шаг стал быстрее.

Неделя у него была. Но неделя ничего не изменит.

Потому что через неделю Педро де Вальдеррамы в Кито уже не будет.

Он пойдёт на восток.

Пьяницы и легенды

Педро толкнул дверь таверны плечом. Внутри висел тяжёлый запах жареного мяса, застоявшегося пива и табачного дыма. Шум накрыл его волной — крики, хохот, стук кружек по столешницам. Он двинулся между столами, мимо игроков в кости, торговцев с грязными манжетами, бывших солдат с пустыми глазами.

— Четыре тысячи носильщиков повёл Писарро, — донеслось от угла. — Испанцев больше двухсот. Назад пришли человек восемьдесят, не больше.

— Потому что блуждали, как слепые, — откликнулся другой голос. — Карт не было, проводники врали.

— А ты знаешь?

— Я слышал от одного из Кито — за сельвой лежат селения, где золотом покрыты храмы. Даже посуда из чистого металла.

Педро подошёл к стойке, бросил на тарелку монету. Трактирщик молча плеснул вино в оловянный кубок. Педро отпил. Терпкое, с привкусом уксуса.

Он повернулся к залу, прислонился спиной к стойке.

— Храмы из золота, — передразнил кто-то. — И амазонки, что стреляют огнём, и реки, текущие изумрудами.

Несколько человек рыгнули от смеха. Педро не улыбнулся. Те же речи он слышал в Кахамарке, в Лиме, везде, где пили бывшие завоеватели. Но сегодня в словах пьяниц промелькнуло имя — Орельяна.

Капитан, который ушёл вниз по великой реке и вернулся с рассказами о золотых городах на востоке. Педро сжал кубок. Если Орельяна говорил правду, значит, Эльдорадо не миф.

— Хохочите, — бросил пожилой воин, сидевший в углу. Педро глянул на него. Изможденное лицо, борода клочьями, глаза ввалившиеся. Левая рука застыла на столе крючком — видно, изуродована давно. — Смейся, пока можешь.

Все мы тут — обломки прошлых походов. Либо опять в джунгли — либо сгинем в нищете.

Тишина легла на несколько секунд. Педро увидел, как несколько мужчин опустили взгляды. Один провёл рукой по лицу, другой сжал кружку.

— Вот именно, — сказал кто-то тихо. — Нам больше некуда.

Педро поставил кружку на стойку, подошёл к столу, где сидел старый солдат.

— Вы были с Писарро? — спросил он.

Старик поднял глаза. Они были мутными, но ещё живыми.

— Не с Гонсало, — ответил он. — С Франсиско. В Куско. Видел, как делили золото. Видел, как потом делили землю.

Мне не досталось ни того, ни другого.

Педро посмотрел на свои руки. Он знал эту историю. Она была его собственной.

— А экспедиция Гонсало? — спросил он. — Что случилось с ней?

— Джунгли, — сказал старик. — Болота. Болезни. Индейцы бежали, еда кончилась. Построили корабль из того, что нашли, поплыли вниз по реке.

Большинство умерло. Орельяна дошёл до океана, но золота не нашёл.

— Значит, его нет, — сказал молодой писец за соседним столом. Педро посмотрел на него. Мальчишка, лет двадцати, с чернильными пятнами на манжетах.

— Значит, искали не там, — возразил кто-то ещё.

— Или не так.

Педро отошёл от стола, прошёл к окну. На улице сгущались сумерки. Каменные дома Кито выстраивались рядами, балконы нависали над узкими улицами. Где-то внизу кричали торговцы, звенели колокола церкви Сан-Франсиско.

— Ты веришь?

Педро обернулся. Рядом стоял мужчина средних лет, в тёмном камзоле, с коротко остриженными волосами. Лицо жёсткое, глаза внимательные, он сразу показался Вальдерраме человеком надежным и решительным.

— Во что? — спросил Педро.

— В золото.

Педро посмотрел на него, потом снова в окно.

— Я верю в долги, — сказал он. — А золото — способ их выплатить.

Мужчина усмехнулся.

— Разумно.

— Вы знаете, где искать золото? — спросил Педро, не поворачивая головы.

— Знаю, что нужно идти на восток. За горами, за реками. Там, где Писарро не дошёл. Там, где ещё никто не был.

Педро повернулся к нему.

— И что вам это даст?

— Мне? — Мужчина пожал плечами. — Славу, может быть. Власть. А тебе — деньги, если выживешь.

Педро не ответил. Военная выправка, уверенность в голосе, отсутствие сомнений. Капитан или кто-то близкий к этому. Начальник.

— Ты был в Куско? — спросил мужчина.

— Был.

— Служил?

— Под Писарро. Франсиско.

Мужчина кивнул.

— Значит, знаешь, что такое поход.

— Знаю.

— Тогда приходи завтра. Здесь же. Я собираю отряд.

Педро не сказал ни да, ни нет. Он просто кивнул. Мужчина развернулся и ушёл к другому столу, где его ждали двое в кожаных плащах.

Педро вернулся к стойке, допил вино. В зале снова поднялся шум — споры, смех, проклятия. Он слушал, но уже не вслушивался. Слова текли мимо: Эльдорадо, золото, реки, джунгли, смерть, слава.

Старый солдат у окна снова заговорил, теперь тише, почти для себя:

— Мы все здесь ненужные. Войны кончились, земли розданы. Остались только легенды. И выбор — идти за ними или сгнить в этих стенах.

Педро вышел на улицу, где ветер с гор нёс запах дождя и пыли.

Золото или смерть. Других дорог не осталось.

Человек в камзоле

Створки входа распахнулись одним ударом, петли взвизгнули протяжно. Сквозняк ворвался внутрь, заставив пламя свечей затрепетать и отбросить дрожащие тени на закопчённые стены. Гомон оборвался мгновенно — словно невидимая рука задушила каждый голос разом.

Гонсало де Рохас переступил порог и прошествовал по таверне размеренной походкой человека, бесконечно уверенного в собственной непогрешимости. Невысокий, плотный, в чёрном камзоле с серебряными застёжками, накидка сдвинута на плечи. Каблуки отбивали ровный такт по плитам. Ладони опущены, клинок у пояса, глаза устремлены вперёд.

Он не смотрел по сторонам — двинулся в середину, и люди расступились без слов. Запах кожи и стали исходил от него, словно благовоние, перебивая винный чад.

Педро опустил кубок. Дерево глухо стукнуло о стол. Сосед втянул воздух сквозь зубы.

Рохас замер возле широкого стола, опёрся о дерево жилистой, без украшений, пятерней. Он неспешно оглядел зал. Тёмные зрачки прошлись по лицам — вояки, клерки, головорезы.

Никто не шевелился.

— Я собираю людей в экспедицию, — произнёс Рохас. Педро нравилась его речь: тихая, но отчётливая, каждое слово — как удар. — Три недели пути на восток. Через хребты Сьерра-Невада. В долину Эльдорадо.

Позади Педро кто-то присвистнул. Ещё один пробормотал ругательство. Рохас даже не моргнул, его пальцы его по-прежнему неподвижно лежали на столешнице.

— Даю слово: каждый выживший получит тысячу песо, — продолжил капитан. — Землю вернувшимся. Кто останется здесь — сдохнет в долгах к Рождеству.

Он не повысил голос. Но это было и не нужно. В углу потрескивал очаг, но даже этот еле слышный звук казался слишком громким в наступившем гробовом молчании.

Педро не сводил с него глаз. Рохас держался ровно, спина прямая, челюсть выдвинута. Не высокомерие — твёрдость. Педро знал таких людей. Они не убеждают. Они решают — и ждут, пока остальные догонят.

— Выступаем на третий день, — добавил Рохас. — Желающие — назовите имена писцу. Прочие — возвращайтесь к своей браге.

Он окинул помещение финальным взором, повернулся и зашагал к дверям. Поступь размеренная, неторопливая — этот человек убеждал одним своим видом. Одной манерой держаться.

Толпа ожила сразу. Голоса поднялись разом — вопросы, споры, восклицания. Кто-то уже толкался к столу, где сидел молодой писарь с бумагами. Другие переглядывались, качали головами, но не уходили.

Педро остался на месте. Руки лежали на столе, пальцы сплетены. Он смотрел на дверь, в которую ушёл Рохас. Внутри что-то сдвинулось — не надежда, не восторг, просто ясность.

Рядом кто-то толкнул его локтем.

— Ну что, идёшь? — спросил Диего Мальдонадо, опершись о стол. Он по своему обычаю усмехался, но глаза выдавали серьёзность. — Или будешь сидеть тут, пока кредитор не продаст твою шпагу?

Педро не ответил сразу. Он поднял взгляд, посмотрел на толпу у писаря. Молодые солдаты, старые ветераны, наёмники без дела. Все одинаковые — остатки войн, без земли, без золота, без будущего.

— Иду, — сказал он тихо.

Диего хлопнул его по плечу.

— Вот и славно. Снова на восток, старина. Может, на этот раз повезёт.

Педро встал, поправил ремень. Пальцы привычно скользнули по пряжке — старый жест, офицерский. Он шагнул к столу, где уже собралась очередь.

У края зала, в тени колонны, стоял Фрай Томас де Эскобедо. Худой, в тёмной рясе, руки сложены перед грудью. Он смотрел на толпу спокойно, без осуждения, но и без зависти. Губы падре шевелились беззвучно — молитва или благословение, неясно.

Педро поймал его взгляд. Священник склонил голову. Медленно, почти незаметно. Благословение без слов.

Педро поклонился в ответ и двинулся дальше.

Очередь продвигалась быстро. Писарь записывал имена торопливо, перо скрипело по бумаге. Педро дождался своей очереди, назвал имя. Писарь поднял голову, оценил его взглядом — изношенный сюртук, потёртые сапоги, прямая спина.

— Де Вальдеррама, — повторил писарь, выводя буквы. — Ветеран?

— Куско. Писарро, — коротко ответил Педро.

Писарь кивнул, не поднимая глаз.

— Записан.

Педро отошёл. Толпа гудела вокруг, но он её не слышал. Он смотрел на дверь, в которую ушёл Рохас, и думал о том, что капитан сказал правду. Не про золото — про долги.

Кто останется здесь, останется с ними навсегда.

Диего подошёл сбоку, уже тоже записанный.

— Ну что, теперь три дня готовиться, — сказал он. — Надо оружие проверить, сапоги починить. И долги закрыть, пока не поздно.

Педро усмехнулся сухо.

— Долги подождут. Или простят.

— Или продадут твой дом, — добавил Диего весело. — Но ты будешь далеко, так что какая разница?

Педро не ответил. Он развернулся и пошёл к выходу. Толпа расступалась. Фрай Томас всё ещё стоял у колонны со сложенными на груди руками.

Педро прошёл мимо, не останавливаясь.

Снаружи было тихо. Вечер опускался на Кито, тени удлинялись. Он остановился на пороге, вдохнул прохладный воздух. Поправил плащ, шагнул вперёд.

Горы на востоке темнели на фоне синего вечернего неба.

Карта и решение

Педро вышел из душного зала таверны во внутренний двор. Воздух здесь был прохладнее — камень стен ещё хранил ночную влагу, а над головой тянулись деревянные балки галереи. В углу двора, у низкого стола из грубых досок, стоял Гонсало де Рохас. Перед ним лежала карта — пергамент, растянутый углами под четырьмя камнями.

Капитан склонился над ней, водя пальцем по линиям рек.

Педро остановился в трёх шагах. Рохас не поднял головы.

— Капитан.

— Говори.

— Я иду с вами.

Рохас выпрямился. Взгляд его скользнул по лицу Педро, задержался на руках — узловатых, со шрамом поперёк правого запястья. Потом опустился на потёртый ремень, на котором висела шпага в простых ножнах.

Он явно не помнил ни самого Вальдерраму, ни вчерашнего разговора.

— Где служил?

— Куско. Под началом Писарро.

— Когда?

— Тридцать восьмой. Осада и взятие.

Рохас понимающе улыбнулся. Затем отвернулся к карте, провёл ладонью по краю пергамента, разглаживая складку.

— Много таких, как ты. Ветераны без земли. Ходят по Кито, кланяются кредиторам.

Педро не ответил. Рохас поднял глаза снова — на этот раз долго, оценивающе.

— Ты умеешь держать людей в строю?

— Умею.

— Не дрогнешь, если придётся убивать людей?

— Не дрогну.

Рохас выпрямился полностью и сложил руки на груди. Молчание затянулось — тяжёлое, словно капитан взвешивал не слова, а самого Педро.

— Я веду двести человек на восток, — сказал Рохас наконец. — Половина — сброд. Рекруты, которые думают, что золото лежит на дороге. Мне нужен кто-то, кто знает, как выглядит смерть, и не побежит, когда она придёт.

Педро встретил его взгляд.

— Я знаю.

— Тогда ты пойдёшь впереди. Рядом со мной.

Рохас снова склонился над картой. Пальцем провёл по линии, уходящей от Кито к востоку — через горы, через пустые места, где художник нарисовал только завитки облаков и слова «terra incognita».

— Здесь, — сказал он, — мы пересечём хребет. Дальше — спуск к рекам. Кока, потом Напо. Индейцы говорят, что за Напо начинается земля золота.

Правда это или ложь — узнаем, когда дойдём.

Педро смотрел на карту. Линии были неточными, расстояния — приблизительными. Художник рисовал по слухам.

— Сколько времени?

— Месяц до рек. Может, два. Зависит от дороги.

— А дальше?

Рохас усмехнулся — коротко, без радости.

— Дальше — сколько выдержим.

Он выпрямился, отошёл от стола. Взгляд его стал жёстче.

— Ты понимаешь, что назад дороги не будет? Кто дрогнет — останется в лесу. Кто заболеет — тоже. Я не поведу отряд обратно ради одного человека.

— Понимаю.

— Хорошо.

Рохас протянул руку. Педро пожал её — ладонь капитана была сухой, крепкой, с мозолями от рукояти меча.

— Послезавтра на рассвете собираемся у северных ворот, — сказал Рохас. — Возьми с собой только то, что можешь нести сам. Лошадей хватит не всем.

— Будет сделано.

Рохас отпустил его руку. Повернулся обратно к карте, словно разговор уже закончился.

Педро сделал шаг к выходу, но остановился.

— Капитан.

— Да?

— Вы верите в это золото?

Рохас не поднял головы. Палец его снова двигался по пергаменту — медленно, словно прощупывал путь.

— Я верю в то, что люди готовы умереть за него, — сказал он. — А это значит, что оно есть. Или было. Или будет — если мы дойдём первыми.

Педро посмотрел на карту ещё раз. Потом вышел из двора через узкую арку.

Улица перед таверной была пуста. Солнце уже поднялось выше крыш, и тени стали короче. Где-то за углом кричал торговец, предлагая кожаные фляги. Педро поправил ремень — автоматически, как делал это сотни раз.

Пальцы скользнули по рукояти шпаги, проверяя, на месте ли она.

Он пошёл вниз по улице, к дому, где снимал угол. Завтра на рассвете.

Педро шёл, не оглядываясь.

Перед рассветом

Северная окраина Кито пахла пылью, навозом и кожей. Педро миновал последние каменные дома и вышел на открытое пространство, где сотни людей собирались в подобие порядка. Солдаты таскали тюки, носильщики из местных племён привязывали поклажу к мулам, кузнецы били молотами по наковальням, чиня пряжки и латы. Шум стоял сплошной — лязг металла, крики погонщиков, топот копыт.

Педро остановился у края лагеря и оглядел толпу. Отряд Рохаса насчитывал около двухсот испанцев и столько же индейцев-носильщиков. Беспорядок был полный: кто-то грузил порох в промокшие мешки, кто-то пытался седлать непокорную лошадь, двое солдат ругались из-за мушкета. Педро поправил ремень на поясе — старая привычка, оставшаяся со времён службы в Куско, — и двинулся вперед.

— Опять к востоку, старина?

Голос прозвучал справа, насмешливый и знакомый. Педро обернулся. Диего Мальдонадо стоял у костра, держа в руках котелок с кипящей водой. Лицо его было обветренным, глаза блестели весело, на губах играла обычная лукавая усмешка.

— Опять, — коротко ответил Педро.

— Значит, ничему тебя жизнь не научила. — Диего поставил котелок на землю и вытер руки о штаны. — Помнишь, как мы шли с Писарро? Обещали золото — получили лихорадку и стрелы.

— Получили Куско, — возразил Педро.

— Получили Куско Писарро и его братья. Мы с тобой получили жалованье, которое ушло на вино и долги. — Диего усмехнулся и мотнул подбородком в сторону лагеря. — Теперь снова то же самое. Только капитан другой.

Педро промолчал.

— Рохас жёсткий, — продолжил Диего, наклоняясь ближе. — Не то, что старый Гонсало. Этот не простит слабости.

— Я и не собираюсь быть слабым, — сказал Педро и пошёл дальше.

Он миновал группу солдат, которые спорили о распределении носильщиков. Один из них, молодой рекрут с редкой бородкой, размахивал руками и кричал, что ему дали слишком мало людей для поклажи. Другой, постарше, отвечал, что всем мало и пусть несёт сам.

Педро остановился рядом.

— Сколько у тебя мешков? — спросил он молодого.

Тот обернулся, недовольно сощурившись.

— Пять. А носильщиков трое.

— Два мешка привяжи к мулу. Три раздели на троих. — Педро указал на стоящего неподалёку мула, к которому ничего не было привязано. — Этот свободен?

Старший солдат вздохнул.

— Свободен, но капрал сказал, его оставить под порох.

— Порох уже погружен, — сказал Педро, глядя на штабель ящиков у дальнего костра. — Берите мула.

Молодой рекрут замолчал, затем кивнул и пошёл к животному. Старший посмотрел на Педро с уважением.