Положите ее среди лилий

– О, так это очень мило.

В ее глазах застыл вопрос, и в моих она прочитала ответ. Она вдруг захихикала:

– Если вам пока нечем заняться…

– Как говорит один мой старый приятель: «Чем бы этаким тогда заняться?»

Выщипанная бровь снова приподнялась.

– Думаю, я могла бы ему подсказать, если ему действительно интересно.

– Лучше подскажите мне.

– Как-нибудь подскажу. Если в самом деле хотите выпить, пойдемте. Я знаю, где спрятан скотч.

Я последовал за медсестрой Герни из холла в просторную комнату. При каждом шаге она слегка покачивала бедрами, выразительно и сознательно. Ягодицы так и перекатывались под облегающим форменным белым платьем. Я мог бы шагать за ней весь день, наблюдая за ее походкой.

– Садитесь, – предложила она, указав на козетку длиной в восемь футов. – Я сделаю вам коктейль.

– Отлично, – отозвался я, опускаясь на пружинные подушки. – Но при одном условии. Я никогда не пью один. Я в этом смысле весьма щепетилен.

– И я тоже, – сказала она.

Я наблюдал, как она извлекает из укромного уголка в якобинском буфете[5] бутылку «Джонни Уокера», стаканы на две пинты и содовую.

– Можно было бы достать и лед, но тогда придется просить Бенскина, а мне кажется, что мы пока вполне обойдемся без Бенскина, или я не права? – спросила она, поглядывая на меня сквозь ресницы, похожие на заостренные прутья ограды.

– К черту лед, – сказал я, – и будьте осторожнее с содовой. Эта субстанция может погубить хороший виски.

Она налила в каждый стакан на три дюйма скотча и добавила по чайной ложке содовой.

– Как вам такая пропорция?

– Выглядит отлично, – подтвердил я, с готовностью протягивая руку. – Наверное, мне лучше представиться. Я Вик Маллой. Для друзей просто Вик и на «ты», а все хорошенькие блондинки входят в число моих друзей.

Медсестра Герни уселась, не потрудившись одернуть подол платья. У нее были красивые коленки.

– Ты первый гость за пять месяцев, – сказала она. – Я уже начала подумывать, не проклятое ли это место.

– Судя по виду, вполне возможно. Ты не просветишь меня по этому поводу? Когда я был в этом доме в последний раз, здесь не было и намека на запустение. Неужели больше никто здесь не работает?

Она пожала изящными плечами:

– Ты же знаешь, как бывает. Всем просто плевать.

– И насколько же плоха Морин?

Она надула губки:

– Слушай, может, поговорим о чем-нибудь еще? Мне так надоела Морин.

– Ну, не назову ее своей мечтой, – заявил я, пригубив скотч (его крепости хватило бы, чтобы прожечь дыры в шкуре бизона). – Но когда-то мы с ней были приятелями, и мне просто интересно. Что именно с ней приключилось?

Она запрокинула свою светловолосую головку, вливая в себя порцию скотча, и я обратил внимание на ее белокожую, весьма хорошенькую шейку. Судя по тому, как красотка глотала неразбавленный напиток, у нее был талант к выпивке.

– Мне не следует тебе рассказывать, – начала она и улыбнулась. – Но если ты пообещаешь никому не говорить…

– Ни словечка…

– Ее лечат от наркозависимости. Но это строго между нами.

– Скверно?

Она пожала плечами:

– Достаточно скверно.

– Ну а пока кошка лежит в постели, мышки в пляс, да?

– Примерно так. Никто сюда и не суется. Похоже, пройдет еще немало времени, прежде чем она вернется к нормальной жизни. А пока она там лезет на стены и орет до потери пульса, работники расслабляются. Разве это не справедливо?

– Несомненно, и они имеют право расслабиться.

Она прикончила свой коктейль.

– А теперь оставим Морин в покое. Мне хватает ночных дежурств и без разговоров о ней.

– Так у тебя ночные смены? Какая жалость.

– Почему? – Зеленовато-голубые глаза загорелись.

– Я подумал, как будет здорово увезти тебя отсюда на вечер и показать кое-что.

– Это еще что?

– Ну, для начала отличную коллекцию гравюр.

Она захихикала:

– Если мне и может понравиться что-то больше, чем просто гравюра, так это коллекция гравюр.

Она встала и подошла к бутылке виски. Ее бедра покачивались так, что я сделал стойку, словно охотничья собака.

– Давай освежу твой коктейль, – продолжала она. – Ты совсем не пьешь.

– Он и без того свежий. Я начинаю приходить к мысли, что есть вещи поинтереснее выпивки.

– Правда? Я так и думала, что тебя осенит. – Она плеснула виски в свой бокал и на этот раз не потрудилась добавить содовой.

– А кто заботится о Морин днем? – спросил я, когда она двинулась обратно к козетке.

– Сестра Флемминг. Тебе она не понравится. Она мужененавистница.

– В самом деле?

Она присела рядом со мной, прижавшись бедром к бедру.

– А она нас не услышит?

– Даже если бы и услышала, это не важно, но она не услышит. Она в левом крыле, которое выходит на гаражи. Морин перевели туда, когда она начала орать.

Именно это я и хотел узнать.

– К черту мужененавистниц, – заявил я, положив руку на спинку козетки у нее за плечами.

Красотка прижалась ко мне.

– А ты не мужененавистница?

– Зависит от мужчины.

Ее лицо было так близко, что я прикоснулся губами к ее виску.

Кажется, ей понравилось.

– Как тебе это для начала?

– Очень ничего.

Я забрал бокал со скотчем из ее рук и поставил на пол:

– Он мне мешает.

– Было бы жаль выливать.

– Уже скоро виски тебе пригодится.

– В самом деле?

Она прижалась ко мне, припав губами к губам. Какое-то время мы оставались в такой позе. Затем она вдруг оттолкнула меня и поднялась. На какой-то миг мне показалось, она из тех девушек, которые целуются в знак прощания, но я ошибся. Она подошла к двери и повернула ключ.

Затем она вернулась и снова села рядом со мной.

Я остановил «бьюик» перед зданием муниципалитета на углу Фелман-стрит и Сентр-авеню и поднялся по ступенькам в мир распечатанных бланков, тихих коридоров и престарелых младших клерков, с надеждой ждущих, когда освободится место получше.

Отдел регистрации рождений и смертей находился на первом этаже. Я заполнил бланк и протянул его через стойку рыжеволосому клерку, который поставил на бумаге штамп, взял с меня деньги и махнул тонкой рукой в сторону стеллажей с папками.

– Дальше сами, мистер Маллой, – сказал он. – Шестой стеллаж справа.

Я поблагодарил его.

– Как у вас дела? – спросил он и облокотился на стойку, готовый даром тратить время, свое и мое. – Не видел вас уже несколько месяцев.

– Я вас тоже, – сказал я. – Дела идут отлично. А у вас как? По-прежнему умирают?

– И рождаются. То на то и выходит.

– Так и есть.

Больше мне нечего было ему сказать. Я устал. Короткое общение с медсестрой Герни вымотало меня. Я направился к стеллажам. Папка с буквой «К» весила не меньше тонны, и я с трудом отнес ее на стол. И в этом тоже была виновата медсестра Герни. Я полистал страницы и спустя какое-то время нашел свидетельство о смерти Дженет Кросби. Я вынул ручку и старый конверт. Дженет Кросби скончалась от инфекционного эндокардита, что бы это ни значило, 15 мая 1948 года.

Она была занесена в реестр как незамужняя двадцати пяти лет. Свидетельство было подписано доктором Джоном Бьюли. Я записал имя врача, а затем перевернул еще с дюжину страниц, пока не нашел свидетельство о смерти Макдональда Кросби. Он скончался от огнестрельного ранения в голову. Свидетельство подписали доктор Дж. Зальцер и коронер Франклин Лессуэйз. Я записал и эти имена, потом, оставив папку лежать на столе, подошел к клерку, который взирал на меня с ленивым любопытством.

– Можете поручить кому-нибудь отнести папку на место? – спросил я, навалившись на стойку. – Я не настолько силен, как мне казалось.

– Ничего страшного, мистер Маллой.

– И еще одно. Кто такой доктор Джон Бьюли и где он живет?

– У него маленький домик на Скайлайн-авеню, – ответил клерк. – Но не ходите к нему, если вам нужен хороший врач.

– А что с ним не так?

Клерк пожал плечами:

– Он просто старый. Может, лет пятьдесят назад он и был прекрасным специалистом. Но сейчас его знания кажутся допотопными. Подозреваю, он считает, что трепанация как-то связана со вскрытием консервных банок.

– А разве это не так?

Клерк засмеялся:

– Зависит от того, о чьей голове идет речь.

– Точно. Значит, он просто вышедший в тираж эскулап?

– Очень удачное определение. С другой стороны, вреда от него никакого. Сомневаюсь, что у него осталось больше дюжины пациентов. – Он почесал ухо и уставился на меня с интересом. – Так вы работаете над новым делом?

– Я никогда не работаю, – заявил я. – Еще увидимся. Пока.

Я спустился по ступенькам под нещадно палившее солнце, шагая медленно и задумчиво. Девушка с состоянием в миллион долларов внезапно умирает, а к ней вызывают пожилого врача, чьи знания допотопны. Миллионеры так не делают. Логичнее было бы, если бы к столь важной персоне бросилась целая толпа самых дорогих специалистов в городе.

Я забрался в «бьюик» и завел мотор. На другой стороне улицы, припаркованный против движения, стоял оливково-зеленый лимузин «додж». За рулем сидел мужчина в светло-коричневой шляпе, с плетеным шнурком на тулье. Мужчина читал газету. Я не обратил бы внимания ни на машину, ни на водителя, но он вскинул внезапно голову и, заметив меня, тут же забросил газету на заднее сиденье и завел мотор. Тогда я присмотрелся к нему, недоумевая, почему это он так внезапно потерял интерес к газете. Водитель показался мне крупным, с широченными, словно ворота в амбаре, плечами, с которыми как будто срослась голова, без всяких признаков шеи. У него были тоненькие, словно начерченные карандашом, черные усики, глаза скрывала тень от шляпы. Нос и одно ухо когда-то сильно пострадали в драке. Он выглядел крутым парнем, таких часто можно видеть в фильмах «Уорнер бразерс»: обычно они прикрывают спину Хамфри Богарту.

Я вывел «бьюик» в поток машин и поехал на восток по Сентр-авеню, неторопливо и то и дело поглядывая в зеркало заднего вида.

«Додж» рванулся наперерез потоку машин, идущему на запад, развернулся под гудки клаксонов и проклятия водителей и поехал за мной. Ни за что не поверил бы, что такое можно проделать посреди Сентр-авеню безнаказанно, но, очевидно, копы либо спали, либо им было слишком жарко, чтобы утруждаться.

Проезжая перекресток с Вествуд-авеню, я снова взглянул в зеркало. «Додж» висел у меня на хвосте. Я видел, что водитель вольготно развалился на сиденье, зажав в зубах манильскую сигару и выставив один локоть в открытое окно. Я чуть сбросил скорость, чтобы рассмотреть и запомнить номер машины. Если он действительно следил за мной, то делал это из рук вон плохо. Я прибавил газу на Голливуд-авеню и переключился на высшую передачу на скорости шестьдесят пять миль в час. «Додж» после секундной заминки припустил и с ревом понесся за мной. На Футхилл-бульваре я прижался к тротуару и резко остановился. «Додж» пролетел мимо. Водитель даже не взглянул в мою сторону. Он поехал дальше, к хайвею Лос-Анджелес – Сан-Франциско.

Я записал его номер на старом конверте рядом с именем доктора Бьюли и аккуратно убрал конверт в карман брюк. Затем я снова завел «бьюик» и поехал по Скайлайн-авеню. Примерно на полпути я заметил медную табличку, поблескивавшую на солнце. Она висела на низкой деревянной ограде, защищавшей маленький сад и одноэтажный дом с двумя симметричными входами, построенный из канадской сосны. Скромный, совсем маленький домик, почти лачуга на фоне ультрамодных домов, стоявших по обеим сторонам улицы.

Я подъехал ближе и высунулся из окна. Однако с такого расстояния было невозможно прочесть слова, выгравированные на табличке. Я вышел из машины и приблизился. Даже тогда расшифровать надпись оказалось непросто, но я все-таки понял, что передо мной дом доктора Джона Бьюли.

Когда я взялся за засов на воротах, оливково-зеленый «додж» прокатился по улице и скрылся. Водитель как будто и не посмотрел в мою сторону, однако я знал, что он видел меня и выяснил, к кому я иду. Я замешкался, глядя вслед проехавшей машине. Она быстро удалялась, и я потерял «додж» из виду, когда он повернул на Вествуд-авеню.

Сдвинув шляпу на затылок, я вынул пачку «Лаки страйк», закурил и сунул сигареты обратно в карман. Затем я поднял засов на воротах и шагнул на гравийную дорожку, ведущую к одноэтажному дому.

Сад был маленьким и компактным, а еще аккуратным и чистым, словно казарма перед инспекцией. Окна дома защищали от солнца желтые жалюзи, выгоревшие и давно пережившие свои лучшие времена. Парадной двери не повредило бы немного краски. То же самое относилось и ко всему дому.

Я ткнул большим пальцем в кнопку звонка и подождал. Спустя какое-то время я осознал, что кто-то изучает меня, скрытый жалюзи. Я ничего не мог поделать, оставалось лишь придать лицу приятное выражение и ждать. Я придал лицу приятное выражение и принялся ждать.

Когда я уже подумал, не позвонить ли мне еще раз, до меня донесся шорох – так мышь шуршит за стеной, – и дверь открылась.

Женщина, глядевшая на меня, была худенькой, маленькой и похожей на птичку. На ней было платье из черного шелка, которое могло быть модным лет пятьдесят назад при условии, что вы живете в уединении и никто не пришлет вам номера «Вог». Ее худое старческое лицо было усталым и обессиленным, а глаза говорили мне, что в ее жизни было не особенно много радостей.

– Дома ли доктор? – спросил я и приподнял шляпу, понимая, что если кто и ценит хорошие манеры, так это она.

– Ну да. – Голос тоже звучал обессиленно. – Он в саду за домом. Я его позову.

– Не стоит утруждаться. Я лучше пройду к нему сам. Я не пациент. Просто хотел кое о чем его спросить.

– Хорошо.

Надежда, которая зажглась было в ее глазах, потухла. Не пациент. Гонорара не будет. Просто пышущий здоровьем молодой болван с каким-то вопросом.

– Но вы ведь не задержите его надолго? Он не любит, когда его беспокоят.

– Я не задержу его.

Я приподнял шляпу и поклонился с надеждой, что именно так мужчины и кланялись ей в ее лучшие дни, и снова ступил на садовую дорожку. Она закрыла входную дверь. Спустя миг я заметил ее тень, когда она принялась разглядывать меня, скрытая жалюзи на окнах.

Я пошел по дорожке, огибавшей одноэтажный дом и ведущей в сад. Док Бьюли, может, и не был великолепным целителем, зато он был выдающимся садовником, и я подумал, что на его сад стоило бы взглянуть трем горе-садоводам Кросби. Вероятно, они пережили бы потрясение.

В глубине сада, рядом с громадным кустом георгины, стоял высокий человек в белом пиджаке из альпаки, в желтой панаме, желтовато-белых брюках и резиновых штиблетах. Он смотрел на георгину так, как доктор, заглядывающий пациенту в горло, когда тот говорит: «А-а-а», только явно с бóльшим интересом.

Когда я был в нескольких футах от него, он резко вскинул голову. Лицо у него было морщинистое и иссохшее, несколько напоминавшее черносливину, а из ушей торчали пучки жестких седых волос. Лицо не то чтобы благородное или умное, а просто лицо очень старого человека, довольного самим собой, у которого нет особых запросов, которому уже на все наплевать, и пусть он не отличается остротой ума, зато не намерен сдаваться.

– Добрый день, – сказал я. – Надеюсь, я вас не побеспокоил.

– Приемные часы с пяти до семи, молодой человек, – проговорил он так тихо, что я едва расслышал его. – Сейчас я не могу вас осмотреть.

– Я не за профессиональной помощью, – сказал я, глядя через его плечо на георгину. Цветок был прекрасен: восемь дюймов в диаметре, если оценивать в дюймах, и безупречен. – Моя фамилия Маллой. Я старинный друг Дженет Кросби.

Он осторожно коснулся головки георгины пальцами с утолщенными суставами.

– Кого? – переспросил он невнятно и без всякого интереса – просто туповатый старик с цветком.

– Дженет Кросби, – повторил я.

На солнце было жарко, а от гудения пчел и запаха всех этих цветов я и сам сделался туповатым.

– А что с ней?

– Вы подписали свидетельство о ее смерти.

Он оторвал взгляд от георгины и посмотрел на меня.

– Как, вы сказали, вас зовут?

– Виктор Маллой. Меня несколько беспокоит смерть мисс Кросби.

– А почему это вас беспокоит? – спросил он, и в его глазах мелькнула тревога.

Он сознавал, что стар, туповат и рассеян. Он понимал, что, продолжая медицинскую практику в преклонном возрасте, рискует рано или поздно совершить ошибку. И он решил, что я сейчас собираюсь обвинить его в ошибке, – я это видел.

– Да, понимаете ли, – начал я мягко, не собираясь его пугать, – я уезжал на три-четыре года. Дженет Кросби – моя старинная подруга. И я понятия не имел, что у нее больное сердце. Я был потрясен, услышав, что она вот так ушла из жизни. И я хочу убедиться, что тут нет никакой ошибки.

Мускул у него на лице дернулся. Ноздри раздулись.

Примечания