- -
- 100%
- +
Ют даже вывел теорию: присутствие старшего — это стопроцентная гарантия того, что все остальные мужчины останутся холостяками.
Чем оживленнее становилось вокруг, тем напряженнее вел себя Лайт.
Он сосредоточенно вслушивался в гул голосов и резко дергал головой, словно уворачивался от назойливой мухи. В какой-то момент он уловил знакомый звук — непрерывную вибрацию в воздухе.
Вцепившись взглядом в дальний столик с одинокой фигурой, он скомкал салфетку и бросил ее в Юта, привлекая внимание.
— Э-э-э... — сразу отреагировал младший.
Лайт указал через плечо на крупного мужчину с глубокими залысинами. Тот с нечеловеческим упорством резал ножом пустую тарелку, не замечая никого вокруг.
Ют лишь пожал плечами и красноречиво покрутил пальцем у виска.
— Чувствуешь вибрацию? — спросил старший.
В гуле голосов и звоне посуды все попытки вслушаться провалились. Зато на Юта внезапно накатило дежавю со светлячками в лесу, и он раздраженно буркнул:
— Ты снова что-то слышишь? У тебя какой-то особый слух?
— Что-то вроде того. Странно, что ты не вибрируешь.
— А должен?
Должен, — отозвался голос в голове. — В том-то и дело, что должен.
Это запутывало еще сильнее. Если мужчина в углу буквально «звенел» от прилипшего к нему паразита, то Ют оставался беззвучным.
Лайт не чувствовал в нем чужого присутствия и сомневался — либо священник ошибся, либо тварь умело пряталась. Но зачем? Он не знал, как еще проверить младшего.
— Все, я сыт. Можем ехать! — бодро отстучал по столу Ют. — Только в туалет заскочу.
Он выпрыгнул из-за стола и направился в сторону уборной.
Тесный коридор, по которому можно было пройти только боком, упирался в дверь, скрывавшую помещение с двумя кабинками. В воздухе висел запах табака, несмотря на запрещающую табличку.
Ют хихикнул:
— Жизнь по правилам для слабаков.
На первой двери болтался лист с надписью: «Идет ремонт». Выцветшие буквы не оставляли даже призрачной надежды, что он когда-нибудь закончится.
Вторая кабинка была приоткрыта, хотя красный ободок ручки утверждал обратное. Ют толкнул ее, и дверь подалась с легким скрипом.
— Кто-нибудь есть? — осторожно окликнул он, заглядывая внутрь.
Спиной ко входу стоял тот самый мужчина с залысинами. Он не отвечал, а, согнувшись пополам, намертво вцепился в раковину.
Его голова была прижата к крану, из которого прерывисто хлестала вода, разбрызгиваясь на кафель.
Плохо ему, наверное, — мелькнула мысль.
— Эй, с вами все в порядке?
Ют подошел ближе и протянул руку к его плечу. В этот миг мужчина резко вскинул голову, и взгляд младшего невольно метнулся к отражению в зеркале над раковиной.
Сначала лицо мужчины казалось обычным — только бледным и изможденным.
Но в следующую секунду в его глазах что-то дернулось: зрачки потекли по радужке, точно чернильные кляксы по бумаге. Кожа на висках зашевелилась и пошла мелкой рябью.
Отражение исказилось, превращаясь в живую, пульсирующую маску.
Рефлекс рванул Юта назад — он отступал.
Прикованный ужасом, парень смотрел, как человеческое лицо расползается в зеркале, словно воск. Он пятился спиной, лихорадочно ощупывая пространство позади.
Пальцы со скрипом скользили по холодной плитке в поисках дверного косяка. А когда пятка наткнулась на порог — он потерял равновесие и вывалился в открытую дверь.
Ют готов был кричать, его руки и ноги лихорадочно тряслись.
Он продолжал отступать, и было неважно, что сзади — обычная дверь или открытое окно. Нужно было бежать.
Лайт подхватил его под руки и оторвал от пола. Развернул к себе и с силой вжал в стену, плотно, до удушья, накрыв рот ладонью.
Ют чувствовал, как от напряжения сводит плечи. Старший навалился всем телом и смотрел в упор, его взгляд приказывал: нельзя издать ни звука.
Младший был в ловушке и боялся пошевелиться, чувствуя чужое физическое превосходство. Головокружение накатывало волнами, и тело постепенно обмякало.
Нарастающий топот заставил содрогнуться — из двери вылетел тот самый мужчина. Его движения были неестественными и резкими, будто им управлял неумелый кукловод.
Он выглядел невменяемым и с дикой силой сжимал кулаки, оставляя кровавые следы от собственных ногтей.
Мужчина замахнулся на Лайта, но тот даже не обернулся.
Его свободная рука метнулась назад с точностью кобры и впилась в шею одержимого. Тот захрипел и повис в воздухе, как тряпичная кукла.
А Лайт смотрел на Юта, и в голове крутилась мысль: «Закрой ему глаза, он не справится».
Но не закрыл. Младший должен увидеть: только так спящий паразит мог выдать себя.
Решение было принято мгновенно — не прятать Юта, а провести через кошмар.
Тело Лайта окаменело, а воздух стал вязким и придавливающим к полу. Глаза вспыхнули ярко-синим пламенем.
Тяжелая энергия потекла к груди и вырвалась через руку на горле одержимого.
Тот не закричал, но затрясся и выгнулся дугой. Голову окутал ореол густого черного дыма, а выражение лица менялось молниеносно: от невинного до искаженного ужасом.
Еще мгновение — и из его рта, глаз и ушей выползла плотная извивающаяся тень. Она сопротивлялась и до последнего цеплялась за носителя. Но, окончательно оторвавшись, оглушительно завизжала.
Лайт разжал пальцы, и мужчина рухнул на пол, а его рука рванулась к тени.
Вспыхнув с новой силой, пламя выжгло ее дотла.
Ют не издал ни звука и начал сдаваться: глаза закатились, и он бесшумно сполз по стене, провалившись в темноту.
Глава 7
Сознание к Юту возвращалось медленно.
Сначала появилось ощущение жесткого матраса, запаха хлорки и дешевого освежителя. После пришла тишина с пульсацией в висках... а дальше воспоминания, накрывшие вспышками: искаженное лицо, мертвая хватка Лайта, синее пламя, визг...
Ют сел в постели, и сердце тут же ускорило ритм. Взгляд заметался по сторонам, выхватывая детали убогого номера: потертый ковер, старый телевизор, плотно зашторенное окно.
Лайт сидел неподвижно, спиной к нему. Уставившись в пол, он полностью погрузился в свои мысли.
— Что... — просипел Ют. — Где мы?
Лайт заметно вздрогнул.
— Госпожа Чжан любезно предоставила комнату, чтобы ты пришел в себя, — его голос был тяжелым и уставшим. — И лучше бы тебе оставить привычку падать в обморок.
— А... тот... мужчина?
— Он будет в порядке.
Лайт всем видом показывал, что объясняться не намерен. Он встал, взял с тумбы пластиковую бутылку и протянул Юту. Тот принял ее, но пить не стал.
— Почему мне кажется, что вы с отцом Мартином что-то недоговариваете? — Его голос становился раздраженным. — В какой момент вы решили, что я должен знать, а что нет?
Лайт молча смотрел на Юта — тот непроизвольно сжимал прозрачный пластик.
— Все сложнее, чем ты думаешь. Я сам до конца не понимаю, — продолжал он хладнокровно, и это сильнее распаляло младшего.
— Вот значит как?! — Парень рванулся вперед, но сразу же вцепился в изголовье от накатившего головокружения.
Он в сердцах швырнул бутылку в стену: глухой удар, слетевшая крышка — и веер брызг разлетелся по комнате.
— Откуда ты знаешь, что я думаю?! Ты хоть раз меня спросил?! — Злость сковывала дыхание. — Я для вас просто марионетка? Разве мало того, что случилось, чтобы сказать правду?
Лайт оказался в положении запасного игрока, которого выпустили на поле в момент полного разгрома. Он знал правила игры, но их установил кто-то другой. И если уж на него взвалили ответственность за чужую ошибку, то и право на собственный ход теперь принадлежало ему.
Изрядно вымотанный недосыпом и схваткой в туалете, он попытался усадить Юта обратно, но тот отчаянно сопротивлялся, цепляясь за мебель. Терпение закончилось, и Лайт ослабил нажим. Младший готов был вырваться, но поднял взгляд и остолбенел.
В глазах Лайта горело ярко-синее пламя, окрашивая холодным свечением каждую вену на лице.
Ют послушно сел.
— Значит, все решает сила, да? — тише произнес он. — Ты просто затыкаешь мне рот, потому что можешь...
— Нет, нонг! Я хочу быть уверен и прошу на это время.
Свечение на лице угасало.
— И мне нужно сделать это без тебя. Все! Мы едем домой.
Проверив карманы с телефоном и ключами, Лайт широко распахнул дверь и указал на выход. Ют с эмоциональностью подростка выскочил в коридор.
Дорога до парковки прошла в гнетущем молчании. Оба чувствовали себя выжатыми, будто внутренности заменили ватой. Ют сгорбился и, засунув руки в карманы, упрямо вышагивал впереди.
Лайт оставался невозмутим: мысленно он уже вернулся в деревню и сидел под старым такьяном.
Машина стояла в тени опустевшей стоянки.
И только подойдя ближе, они заметили припаркованный рядом фешенебельный автомобиль густого графитового цвета. Он мигнул фарами, и в короткой вспышке света мелькнула фигура Элайджи, непринужденно облокотившегося на крыло.
Он стоял, скрестив ноги, и, казалось, ждал их целую вечность. Ют, не сбавляя шага, бросил на него раздраженный взгляд.
— Элайджа? — Лайт остановился. — Что ты здесь делаешь?
— Я пропустил вечеринку? — внимание профессора скользнуло по помятому лицу Юта. — Выставка на сегодня закрылась. Я собирался уезжать и увидел вас.
Он широко улыбнулся, демонстрируя безупречную белизну зубов.
— Вот и подумал: почему бы нам не закончить этот вечер приятной беседой? Мне как раз порекомендовали одно подходящее местечко.
— Нет, — ответил Лайт, отрезая любую возможность для маневра. — У меня другие планы. В следующий раз.
Элайджа надул губы, точно капризный ребенок:
— О, не будь так суров. А как же спонтанность? Будет жаль упустить такой вечер.
Ют наблюдал за ними, чувствуя, как тают остатки сил. Ему нужно было уехать прямо сейчас, но он понимал: Лайт не сдвинется с места, пока не убедится в его безопасности.
— Иди, — тихо сказал он.
Лайт сделал шаг навстречу и склонился ближе:
— Что?
— Я сказал: иди, — тон Юта набрал твердости. Он выпрямился, стараясь выглядеть увереннее. — Я сам доеду.
Лайт пристально смотрел ему в глаза, выискивая подвох.
— Ты уверен? — спросил он, и в голосе впервые прозвучала нерешительность.
— Да, черт возьми, уверен! — почти выкрикнул Ют. — Решай свои дела. Я справлюсь.
Лайт достал ключи, но не торопился отдавать, пока младший сам за ними не потянулся. Вцепившись в связку, они какое-то время напряженно смотрели друг на друга. После старший разжал пальцы.
— Езжай домой, никуда не сворачивай.
Ют ничего не ответил. Он забрался в машину и с силой захлопнул дверь. Завел мотор и смотрел, как Лайт последовал за Элайджей. А мгновение спустя уже Лайт провожал взглядом уезжающий пикап.
— Какой любопытный юноша, — проронил профессор, пристегивая ремень безопасности.
— Это мой нонг. Ему нездоровится.
Сумерки спускались на Бангкок. Раскаленное докрасна солнце укатилось за линию небоскребов. День плавно растворялся, словно капля акварели в прозрачной воде. Стеклянные фасады высоток преломляли и отражали последние отсветы заката, превращая мегаполис в разноцветный калейдоскоп.
Одна за другой зажигались слепящие неоновые вывески, и их отблески плыли по темной глади каналов, как световые призраки.
Город начинал ночную жизнь — время, когда шепот становился громче слов, а обещания обретали особую силу.
В уединенном переулке, за стеной, обвитой плющом, прятался камерный ресторан. Его присутствие выдавал лишь мягкий свет, лившийся сквозь матовое стекло. Внутри царил покой, нарушаемый приглушенными голосами и редким звоном бокалов.
Молчание затянулось, и Лайт взял инициативу в свои руки:
— Почему мифология, Элайджа? — Он сделал глоток ледяного чая.
Едва уловимое удивление промелькнуло на лице профессора. Он удобнее устроился в плетеном кресле:
— Все банально. Мне повезло с происхождением, и я мог позволить себе любую страсть. И нашел ее в мифологии. Деньги открывают двери, что бы ни говорили, — он выдержал напускную паузу. — Как итог — я профессор в двадцать пять.
Лайт намеренно медлил с ответом. Вальяжность, которую демонстрировал собеседник, явно была направлена на то, чтобы спровоцировать и поддеть. Но он видел в этом не более чем игру в поддавки.
Тот азарт, с которым Элайджа бросался громкими фразами, не шел ни в какое сравнение с тем, как долго и цинично сам Лайт был готов вести эту партию.
— Давай будем честными, — продолжил профессор. — Ты ведь тоже не из тех, кто считает каждую копейку? По моим источникам, ты вполне можешь жить без оглядки на завтрашний день. Интересно, как ты пришел к своему благополучию?
В его глазах мелькнул хитрый огонек. Он поддразнивал, проверяя границы дозволенного.
Лайт слегка приподнял бровь:
— Интересные у тебя источники. И манера ведения диалога. Но я предпочитаю не выставлять достижения напоказ. Скромность, знаешь ли, украшает. — Он сделал еще глоток. — Хорошо, допустим, я действительно обеспечен. Что это меняет?
— Признание, Лайт, всегда приятно. Даже если оно вырвано клещами.
Хлопок пробки за соседним столиком отвлек внимание и сбавил темп нарастающего напряжения. Элайджа неожиданно перехватил руку проходящего мимо официанта — так резко, что тот едва не выронил поднос.
— Я прошу прощения, — произнес он, не сводя взгляда с Лайта. — Мы с моим другом хотели бы бутылку самого лучшего вина, которое вы сможете найти.
Официант кивнул и, почувствовав исходящее от столика настроение, поспешил ретироваться.
— Ты ведь не против? — профессор снова переключился на собеседника. — У меня совершенно не было времени отметить вступление в должность, и я подумал, что сейчас — самый подходящий момент. Тем более в такой интересной компании.
Лайт развел руками, снисходительно соглашаясь на чужую причуду:
— Почему бы и нет? — его ответ прозвучал нейтрально. — Раз ты все еще не коронованный король, давай исправим это досадное упущение.
— Я не ношу корону, Лайт. Я каждый день ее заслуживаю...
Лицо Элайджи стало серьезным, а щеки тронул пунцовый румянец. Он почувствовал, что беседа уходит в неконтролируемое русло, но подоспевший официант сгладил этот момент.
Парень изящно разлил вино по бокалам и учтиво спросил, пришлось ли оно по вкусу. После бегло рассказал об урожае винограда и особой выдержке, пожелал приятного вечера и поспешил приветствовать новых гостей.
Это стало прекрасной возможностью начать разговор заново, и профессор тут же ей воспользовался:
— Этот ресторанчик — настоящая находка, — сделал он первый глоток и одобрительно кивнул. — Даже не подозревал, что в Бангкоке, среди всего этого хаоса, можно найти такое уютное местечко.
Он слегка наклонился вперед, и его голос зазвучал мягко, почти кокетливо:
— Но еще больше меня удивила встреча с тобой. Я в какой-то момент подумал, что это судьба.
Лайт улыбнулся и отставил свой бокал.
— Ну правда! — продолжал профессор. — Мне до безумия любопытно, как выпускник католического университета так быстро завоевал признание? Я помню, читал о твоей выставке в какой-то престижной галерее...
— Да, критики неожиданно благосклонно встретили мои работы.
— Благосклонно — это мягко сказано, — возразил Элайджа. — Ты был героем каждой второй страницы в изданиях об искусстве. Я до сих пор помню статью... Что-то про «новое слово в современной живописи».
— Пресса любит преувеличивать, но признаюсь, было приятно. Я просто делаю то, что нравится.
— А ведь твои картины могли висеть сегодня в выставочном зале университета. В них не меньше мистицизма, чем в других полотнах.
Лайт одарил Элайджу взглядом, полным неприкрытого скептицизма. Это было настолько очевидно, что профессор поспешил объясниться:
— Я хочу сказать, что мы ищем одни и те же ответы. Только ты — в искусстве, а я — в мифологии. Получается, мы не такие уж и разные. Будет логично объединить усилия и помочь друг другу, ты так не думаешь?
Лайт и правда задумался, а после поднял бокал:
— В таком случае позволь поздравить тебя с назначением. И поехали искать ответы.
Элайджа расплылся в довольной улыбке и ответил на тост.
А через полчаса он уже открывал дверь своего кабинета, пообещав университетскому охраннику, что они долго не задержатся.
— Прошу, присаживайся, — Элайджа указал на высокое кресло из темной кожи, больше похожее на трон. Оно стояло напротив большого дубового стола, заваленного бумагами. — Здесь немного хаотично, но я сам просил ничего без меня не трогать.
Лайт медленно оглядел помещение. Книги были везде: они громоздились стопками на подоконниках, высились на полу, буквально подпирая стены. У стеллажа выстроилась башня из бумажных коробок, намертво заклеенных транспортировочным скотчем.
На отдельной полке, словно военные трофеи, стояли стеклянные витрины. Под их колпаками мирно покоилась история: потрескавшаяся табличка с клинописью, ритуальный нож, крошечная мумия птицы и истлевшие черепки вазы.
Особое внимание привлекла настольная лампа. Не нужно быть экспертом, чтобы понять: она повидала немало эпох. Бронза покрылась густой патиной, а металлический абажур давно потускнел и деформировался, отчего почти не пропускал свет. Она совершенно не вписывалась в современный стиль и была бесполезна для чтения, но создавала нужное настроение. Особый шарм для искушенных.
— Ты говорил, что можешь рассказать о кольцах? — Лайт присел в кресло.
— Да, минуту... — Элайджа суетился между полками, перебирая корешки и перекладывая тома из стопки в стопку. — В легендах их часто называют «Узами Двуединства». С виду обычные серебряные украшения, но их предназначение... Специфическое.
Профессор прокашлялся, быстро перелистывая страницы в поисках нужной.
— Нашел! — его глаза заблестели фанатичным огнем. — По преданию, они предназначались для ритуала по зачатию ребенка, способного объединить силы двух миров. Что бы это ни значило. Одно принадлежало «оскверненному святому», другое — «невинной деве». Звучит как средневековые сказки, правда?
Элайджа присел на край стола и продолжил:
— Упоминания о таких ритуалах встречаются довольно часто, особенно в гностических текстах. А вот кольца... — Он положил тяжелый том перед Лайтом и ткнул пальцем в пожелтевшую страницу с рисунком. — Они, как правило, исчезали сразу после обряда, так что найти их — большая редкость.
Взгляд профессора застыл на шее Лайта, в попытке внимательнее рассмотреть артефакт под его рубашкой. Подобно охотнику, догоняющему жертву, Элайджа ловил каждый его вдох и подстраивался под него.
Лайт молчал. Глядя в книгу, он думал о своей причастности к этой истории, перебирая варианты, как бочонки в лото. Но картинка не складывалась.
Что это за ритуал? Неужели он и есть тот самый ребенок? Тогда почему его бросили?
Вопросов становилось все больше, и это раскачивало почву под ногами.
Элайджа первым вышел из оцепенения:
— Впрочем, я бы не стал воспринимать это слишком серьезно. Это всего лишь мифы. Хотя, признаюсь, твой случай весьма любопытен.
— Любопытен? В каком смысле? — Лайт зацепился за слова профессора, продолжая рассматривать рисунок.
Элайджа внезапно потянулся и захлопнул книгу.
— Согласись, не каждый день встречаешь кого-то сразу с двумя артефактами, которые так точно подходят под описание. Или у тебя есть более захватывающая история, которой ты не хочешь делиться?
Слова профессора звучали двусмысленно, и Лайт чувствовал себя бабочкой под микроскопом. Элайджа нагло нарушал границы, выжидая ответной реакции.
От неминуемого срыва спасла вибрация телефона в кармане. Сообщение от отца Мартина: «Ют дома. Повозмущался и ушел спать. Не волнуйся».
Чего еще от него можно было ждать? Он выплеснул эмоции и отключился, как перегруженный процессор. Но от этого стало легче, и Лайт непроизвольно улыбнулся. Отвечать не стал.
Элайджа моментально уловил перемену настроения:
— Девушка?
— Кажется, мне пора.
Лайт поднялся. На сегодня он закончил: Ют в безопасности, и появились первые зацепки к его прошлому. Все остальное могло подождать.
— Спасибо за просвещение, профессор.
Элайджа, раздосадованный таким внезапным финалом, попытался удержать гостя:
— Подожди! Мы же только начали! Я могу показать тебе...
Но Лайт бросил через плечо:
— В другой раз.
Дверь за ним закрылась, а профессор еще какое-то время прислушивался к затихающим шагам в коридоре.
— Хм... И правда ушел.
Он достал из кармана пачку сигарет. Щелчок зажигалки — и по комнате поплыл густой, почти конфетный аромат вишни. Элайджа с наслаждением сделал глубокую затяжку, смакуя терпкий вкус.
Он подошел к окну и нащупал выключатель. Комната погрузилась в темноту, и лишь свет уличных фонарей выхватывал его силуэт в оконном проеме. Отогнав облако дыма, профессор распахнул одну створку, желая уберечь книги от въедливого запаха.
В комнату тут же ворвался спертый воздух с выхлопами и речной сыростью, смешиваясь со сладким дымом в странный, горько-вишневый коктейль. Ночь была не в силах прогнать накопленный зной, и он продолжал висеть над городом плотным одеялом.
Профессор облокотился о косяк, выдыхая сизую струю на улицу. Он напряженно всматривался в темноту университетского парка, пытаясь различить в ней удаляющуюся фигуру. И когда наконец выхватил ее взглядом, то подался вперед, прижавшись лбом к стеклу.
— Обернется или нет? — он мысленно подбросил монетку, уверенный, что победный «орел» высечен на обеих сторонах.
Лайт исчез, не оглянувшись.
Элайджа докурил и раздавил окурок о подоконник. Затем он достал телефон и быстро набрал сообщение: «Все идет по плану».
Глава 8
Лайт вышел за университетские ворота. Он не стал ловить такси и позволил ногам выбирать направление.
Ему нравилась ночь. Она размывала границы и освобождала от деловой маски: не нужно соответствовать чужим ожиданиям и вести пустые разговоры.
Годы отчуждения превратили его в закрытую крепость. Внутрь нельзя было пробиться словесно, только штурмом.
Тихие переулки с редким светом сменялись ревом ночных клубов, разносящих эхом дробь басов. Шумные компании, пропитанные кальяном и алкоголем, толпились у входов. Они искали приключений или забывались в клубном тумане, пронизанном вспышками стробоскопов.
Все это замешивалось в густой коктейль из приторных духов и соленого пота.
Лайт остановился, поддавшись желанию понаблюдать со стороны. Он чувствовал себя человеком за стеклом — невидимым для тех, кто находился по ту сторону.
В такие моменты его слух обострялся, и он с легкостью выхватывал обрывки чужих диалогов, в которых сквозила лишь пустота человеческих желаний:
— ...он даже не посмотрел в мою сторону... — женский голос, сдавленный слезами и второй бутылкой вина.
— ...договор подпишут в понедельник, я тебе обещаю... — нервный мужской тон, изъеденный стрессом.
— ...еще по одной, я сегодня как заведенная!.. — визгливый смех, призванный скрыть одиночество.
Тщетные попытки заполнить внутреннюю пустоту внешним шумом. Люди кричали, чтобы не слышать тишины внутри. Никто не хотел знакомиться с собой настоящим.
А Лайту пришлось это сделать — нырнуть на самое дно.
Забываясь в алкоголе и случайных связях, он упивался своей властью над слабыми. Сейчас, стоя в шаге от сиюминутных соблазнов, он еще острее чувствовал груз прожитых лет — парадоксальный, оглушающий вакуум, который невозможно ничем заполнить.
Он впитывал чужие эмоции. Они проваливались в него, как в бездонный колодец, который вот-вот заколотят ржавыми гвоздями. И — ничего: ни жалости, ни сочувствия.
Эти люди строили свои карточные домики из слов и пустых обещаний, не подозревая, насколько те хрупки.
Предсказуемо, — настигла привычная мысль, но неожиданно уперлась в новое противоречие.
А что тогда непредсказуемо?
Внезапность, с которой Ют сказал ему: «Иди», и упрямство, с которым тот принимал правду. Потребность защищать младшего оказалась глубже обычного обязательства перед священником.
В этом лживом мире Ют оставался живым и непредсказуемо честным — за эту раздражающую искренность Лайт был готов воевать.
Чуть дальше по дороге стояла скромная палатка с едой. За ней сидела пожилая женщина и что-то живо рассказывала паре местных котов, которые пришли за угощением и навязчиво терлись о ее ноги.
Запах жареного орехового соуса тянулся вдоль улицы вплоть до следующего перекрестка.
Неподалеку двое туристов на мотобайке растерянно почесывали лбы, пытаясь найти в разговорнике нужную фразу. На что предприимчивая старушка широко улыбалась беззубым ртом и поглаживала живот, давая понять: все очень вкусно.