Кто я - ошибка, сила или проклятие?

Глава 1

— Ника, остановись, — Михаэль кричал не своим голосом, но я уже не хотела его слушать. Мне нужна эта чёртова книга, и, если ради неё придётся участвовать в дурацком турнире — значит, так тому и быть.

— Никола Армас, я сказал тебе остановиться. Я не буду, как мальчишка, бегать за тобой, чтобы поговорить, — он всё не унимался.

Я резко развернулась посреди коридора. Каменные стены нашего дома, серые, холодные, знакомые до последней трещины, будто сдвинулись ближе, готовые слушать вместе с ним. В их молчаливой тяжести было что-то успокаивающее. И в то же время — давящее. Словно они хранили все невысказанные упрёки, все ссоры, что когда-либо звенели в этих стенах.

— А ты разговариваешь? Всё, что ты делаешь, — это только кричишь на меня.

Он остановился в нескольких шагах. Высокий, прямой, с тёмно-каштановыми волосами, стянутыми в строгий пучок, он выглядел так, будто даже тревогу держал по стойке смирно. Только глаза выдавали его. Зелёные, яркие, слишком уставшие. В них читалась не просто усталость — в них была тяжесть веков, груз решений, которые он принимал за нас обоих.

— Потому что иногда ты слышишь только запреты, — глухо сказал он. — Остальное пропускаешь мимо ушей.

— Я всё слышу.

— Тогда услышь это: нет.

Я усмехнулась, хотя внутри всё уже сжалось в тугой узел.

— Даже не спросишь, зачем?

— Я знаю зачем. Книга Истории Драконов.

Он произнёс название так, будто это был не древний том, а приговор.

Я молчала секунду дольше, чем нужно. Надеялась, что он не заметит. Михаэль, конечно, заметил. Он всегда замечал.

— Это последняя зацепка, — сказала я тише. — За тридцать лет мы не нашли ничего. Ни в ведьмовских архивах, ни в рунах, ни в запретных трактатах. Я выучила языки, которые нормальные люди даже видеть не должны. И всё равно ничего. Единственное, до чего не добралась- это до записей чокнутой мамаши. Уверена, ничего нового я бы там не нашла, кроме записей обо всех опытах на мне.

Он сжал челюсть, и на миг в его лице проступила такая боль, что мне захотелось взять слова обратно. Но было поздно.

— Не говори так.

— Как?

— Будто она всё ещё стоит за твоей спиной.

Я хотела ответить резко. Очень хотела. Но слова застряли.

Потому что иногда мне действительно казалось, что мать всё ещё стоит за моей спиной. Не живая, нет. Хуже. Как привычка вздрагивать от ласкового голоса. Как запах трав и старой крови, который мерещится в чистых комнатах. Как чужой шёпот в голове, когда я остаюсь одна.

Моя мать была ведьмой. Они хоть и обладают магией, но всё же относятся к человеческой расе. А отец — фейри, бывший глава Морнвейл, двора Сумерек. Узнала я это, правда, только спустя сто лет: пришлось знатно напоить Михаэля, чтобы наконец выведать правду. В любом случае я рада, что они оба мертвы. Мать видела во мне не дочь, а проект. Она верила, что сможет взломать законы магии, и я была её главным экспериментом. Отец… о нём Михаэль и вовсе говорить отказывался. Все и так знали, что генерал Велмара, устроивший геноцид на последней войне, был тем ещё отморозком.

Я отвернулась первой.

— Мне нужна эта книга.

— На турнире тебе нельзя будет пользоваться магией.

— Знаю. Я не человек, Михаэль. Мне сто тридцать лет, но выгляжу я как обычная смертная, и этим можно пользоваться. Никто не заподозрит полукровку. Если только не увидит, как заживают раны.

— Значит, ран быть не должно.

— Я справлюсь. Всегда справлялась.

— На турнире, — медленно повторил он, — люди и фейри улыбаются друг другу, пока проверяют, как быстро смогут перегрызть горло, если пакт снова рухнет.

Вот тут он попал точно.

Десятилетний турнир официально был праздником мира между Аэльторном и Велмаром. Красивые речи, гербы, правила, призы, толпы зрителей. На деле — способ напомнить друг другу, что война никуда не делась. Она просто надела чистую рубашку. Конкорра, наш континент, всегда делилась надвое: люди и фейри. На протяжении тысячи лет они резали друг друга за каждый клочок земли, и последняя война была худшей из всех. Два ублюдка, которым было плевать на геноцид, вели свои армии, не разбирая, кто перед ними — воин или ребёнок. Верхушки сговорились и убрали обоих — иначе править стало бы некем. С тех пор мы живём по хрупкому пакту, и турнир — одно из его порождений. Способ выпустить пар. Показать зубы. И среди призов была книга, до которой я не могла добраться никаким другим способом.

— Я могу выиграть, — сказала я.

— Конечно, можешь. В этом и проблема.

Я нахмурилась.

— Что?

— Ты привыкла побеждать. Привыкла, что, если достаточно быстро ударить, достаточно глубоко спрятаться, достаточно сильно рискнуть, мир отступит. Но там будет не лесная засада и не работорговцы. Там будут дворцовые интриги, артефакты, маги, чужие глаза. И если что-то пойдёт не так, за тобой побегут все.

— Не побегут.

Он посмотрел на меня так, что спорить стало глупо.

Да, побегут. Кей первым. Рилан с дурацкой ухмылкой и мечом наголо. Морра молча, потому что она всегда молчала перед самым опасным. Торван, ворча, что мы все идиоты. Лиаран, если узнает. Зоран, если Михаэль прикажет или если не прикажет.

Наш город был построен из спасённых жизней. Из тех, кому однажды кто-то протянул руку. Мы с Михаэлем странствовали по всему континенту, собирая знания и тех, кого больше никто не ждал. Оборотни, которых держали на цепях. Ведьмы, уставшие от чужих игр. Полукровки вроде меня. Мы нашли ущелье на границе миров, где ветер выл так, что заглушал любые шаги, и построили крепость. Я наложила на неё щиты, а чтобы защитить всех до конца, пришлось пойти на жёсткую меру — клятву крови. Древнюю магию, которая связывает крепче любой присяги. Её принесли все. Даже Михаэль. Она запечатывает язык: никто не может рассказать о городе чужаку, никто не может даже подумать о возможности предать, потому что знают, что в одном из этих случаев их голова взорвётся сразу же. Жестоко? Возможно. Но так мы уверены, что все под защитой. Тем более жители сами добровольно шли на это. Перед тем, как привести их в город, я всегда давала право выбора: либо принести клятву и пойти с нами, либо мы просто отпускали их после того, как спасали от рабства.

— Я не могу больше ждать, — сказала я. — Ты понимаешь?

Михаэль молчал, и эта тишина была тяжелее любых слов. В ней слышалось всё: и его страх за меня, и его понимание, что удержать меня силой он не сможет, и его собственная усталость от бесконечных попыток уберечь тех, кто не хочет быть убережённым.

— Иногда я слышу их во сне, — продолжила я и тут же пожалела. Но было поздно. — Демонов. Не всегда. Не словами даже. Скорее… смыслом. Как будто язык живёт где-то под кожей и просыпается раньше меня. Я могу сказать себе тысячу раз, что это последствия опытов матери. Что она что-то смешала, сломала, пришила к моей крови. Но если дело не в ней?

— Ника.

— А если во мне правда есть что-то от них?

Тишина накрыла комнату, как удушливое одеяло.

За окнами где-то далеко стучал молот кузнеца. Ровно. Спокойно. Так обычно звучал дом. Мой дом. Место, где дети бегали по двору без ошейников, где ведьмы варили зелья не для хозяев, а для больных, где фейри, полукровки и те, кому вообще не нашлось места в чужих списках, могли спать без страха.

Я помогала построить это место. Защищала его. Любила его больше собственной жизни. И именно поэтому мне нужно было знать, не я ли однажды стану для него угрозой.

— Я боюсь ответов не меньше тебя, — сказала я. — Но не знать страшнее.

Михаэль провёл ладонью по лицу. На мгновение он перестал выглядеть бессмертным, сильным, несгибаемым. Просто усталый мужчина, проживший слишком долго и всё равно не научившийся отпускать тех, кого любит.

— Ты понимаешь, что я не смогу тебя остановить.

Я осторожно улыбнулась.

— Звучит как начало согласия.

— Звучит как признание поражения.

— Папа…

Он закрыл глаза.

Да. Подло. Нечестно. Я знала, что делаю, и от этого было даже немного стыдно. Но не настолько, чтобы остановиться.

— Не используй это слово как оружие, — тихо сказал он.

Я подошла ближе.

— Я использую его как правду.

Он открыл глаза, и вся жёсткость в них треснула.

Михаэль не был моим отцом по крови. Кровь, как выяснилось, вообще редко приносила мне что-то хорошее. Он был тем, кто нашёл меня, когда я ещё не умела просить о помощи. Тем, кто учил держать нож, читать следы, не верить ласковым голосам и всё равно оставаться искренней, настоящей и живой. Тем, кто построил дом, в котором я впервые смогла закрыть глаза и не ждать удара.

— Дай мне сутки, — сказал он наконец.

Я выдохнула.

— Сутки?

— Я составлю план. Не один. Пять. Десять. На случай, если тебя раскроют. На случай, если книгу не отдадут. На случай, если турнир окажется ловушкой. На случай, если ты решишь импровизировать, что, к сожалению, наиболее вероятно.

— Я почти не импровизирую.

Он посмотрел на меня.

— Ладно. Часто импровизирую.

— Постоянно.

— Зато успешно.

— Пока.

Я шагнула вперёд и обняла его. Михаэль замер, как всегда замирал в первые секунды, будто нежность была ударом, который он не успел отбить. Потом его руки легли мне на плечи. Тяжёлые. Тёплые. Надёжные. В этом объятии было столько невысказанного: и предостережение, и благословение, и молчаливое обещание, что, что бы ни случилось, он будет где-то рядом.

— Я вернусь, — сказала я ему в грудь.

— Не обещай того, что зависит не только от тебя.

— Тогда пообещаю другое. Я сделаю всё, чтобы вернуться.

Он выдохнул. Этого было достаточно.

Когда я отпустила его и пошла по коридору, за спиной хлопнула дверь кабинета. Потом раздался глухой удар, будто кулак встретился со столом.

Я не обернулась.

Если бы обернулась, осталась бы.

В комнате меня встретила темнота. Я зажгла маленький светильник, сняла куртку, положила клинки на стол. Руки дрожали. Не сильно, почти незаметно. Но дрожали.

Я села на край кровати и достала из-под подушки старый лист с переписанными строками на демоническом языке. Одну из немногих записей, которую сама смогла сделать после сна. Символы казались живыми, будто проступали сквозь бумагу.

Я понимала их.

Не переводила. Не разбирала. Понимала. И от этого понимания было страшнее, чем от незнания.

Я закрыла глаза.

Может, книга даст ответ. Может, докажет, что всё это лишь следы материнских опытов. Может, объяснит, почему демоны иногда замирают, когда я говорю. Почему в самые страшные минуты моя кровь отзывается на них не ужасом, а узнаванием.

А может, Михаэль прав. Может, некоторые ответы лучше не находить.

Впервые я поняла язык демонов тридцать лет назад, когда мы отправились в маленькую деревушку вытащить трёх оборотней, служащих графской семье. Рабы были измучены и полны недоверия — в их глазах читалась такая глубокая усталость, что сердце сжималось от боли. Но когда Рилан и Торван рассказали о месте, где в безопасности могут жить им подобные, новички с радостью принесли клятву крови и отправились с нами. В тот день мы и наткнулись на небольшую группу демонов — их было около шести. Сражение не было сложным, но один из демонов сказал мне: «Ты не сможешь прятаться вечно».

Его слова прозвучали не как обычная угроза, а как ледяной приговор, вонзившийся прямо в грудь. Шок от осознания, что я его поняла, сковал меня, будто невидимые цепи стянули каждую мышцу — я застыла, не в силах ни пошевелиться, ни выдохнуть. Время будто остановилось, и в этой звенящей тишине весь мир сжался до одного-единственного голоса.

Я долго не могла прийти в себя — перед глазами всё плыло, а в ушах эхом отдавались те проклятые слова. Друзья постоянно прикрывали меня, бросая встревоженные взгляды, и делали вид, что всё нормально, лишь бы не выдать моего смятения. Их молчаливая поддержка была единственным якорем в этом водовороте паники.

После этого мы как ненормальные начали искать информацию, путешествуя по всему континенту — рылись в пыльных фолиантах, выпытывали сведения у самых сомнительных личностей, прочёсывали забытые руины. Но все поиски оборачивались пустотой: ни намёка, ни крупицы истины.

Моя последняя надежда — книга Истории Драконов. Надеюсь, благодаря ей, мы наконец сможем понять опасна я или нет.

Я погасила свет и легла, не раздеваясь. Завтра начнётся подготовка. Завтра команда узнает. Завтра я снова буду шутить, спорить, делать вид, что всё под контролем.

А пока в темноте комнаты я позволила себе одну честную мысль.

Если во мне действительно живёт демон, я должна узнать это первой, чтобы успеть защитить от себя всех, кого люблю. Эта мысль, горькая и острая, как лезвие, не давала мне уснуть ещё долго. В тишине комнаты она звенела, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Глава 2

— Может, наконец расскажешь, что ты задумала, — спустя час проверки барьеров выдохнул Кей.

Я обернулась и взглянула в его тёмно-карие, почти чёрные глаза. Он знал, что что-то происходит. Надеялся, что я сама начну рассказывать. Но я молчала. До последнего не хотела поднимать эту тему: он определённо последует за мной, и как этого избежать, я пока не знала.

— Ничего. Что за странные вопросы? — попыталась выкрутиться, но вряд ли получилось.

— Брось, Ника. Ты подняла меня на рассвете и сказала, что нужно срочно проверить щиты и барьеры. Мы проверяли их пару недель назад, а до следующей проверки ещё две. А ещё Михаэль всех собирает сегодня. Что происходит? Если ты решила ввязаться в какое-то дерьмо, вычёркивая меня из своего плана, то это заведомо плохая идея. И я не говорю про остальных — уверен, Рилан поднимет ещё тот шум.

Он говорил ровно и сдержанно, но я знала: внутри у него бурлит куча эмоций. Кей чувствовал — что-то не так.

— Давай не сейчас, пожалуйста, — я остановилась и взглянула на него. Он напрягся, лишь убеждаясь в том, в чём был уверен. Но если я просила о чём-то, он никогда не сопротивлялся. Самый близкий друг и товарищ в бою: мы чувствовали и понимали друг друга по взгляду. С ним мне было спокойнее всего на заданиях. Да и просто, когда хотелось расслабиться и напиться. У нас был схожий вариант отдыха: в тишине, в своих мыслях, в спокойствии. Лишь хотелось осознавать, что в этом безумном мире ты не одинок.

— Сегодня ты необычно многословен, — сказала я, стараясь вернуть всё к привычной лёгкости. — Давай просто, как обычно, пройдёмся, проверим всё и насладимся прекрасным видом.

Кей молча кивнул в своей манере, и мы продолжили идти.

Я шла рядом, но взгляд то и дело сам собой возвращался к нему — не потому, что боялась, что он исчезнет, а потому что в его тишине было столько собранности, что она невольно притягивала. И чем дольше я смотрела, тем больше замечала этих мелких, отточенных до автоматизма движений, будто они сами по себе рассказывали целую историю о том, как он жил и выживал.

Он снова чуть коснулся пальцами рукояти меча под курткой — так легко, почти незаметно, словно это был не жест готовности, а что-то вроде успокаивающего ритуала. И тут же, будто спохватившись, опустил руку, словно напоминая себе, что сейчас не бой, а обычная проверка барьеров. Но эта привычка въелась в него так глубоко, что стала частью походки, частью дыхания.

А ещё он ни разу не пошёл по самой очевидной тропе. Там, где любой другой просто протопал бы напрямик, Кей выбирал путь вдоль выступа скалы, где тень ложилась плотнее, где тебя не видно с высоты. Он не делал из этого шоу, не объяснял, зачем сворачивает на едва заметную тропку между валунами — просто шёл так, будто иначе и быть не могло. И от этой его будничной осторожности становилось спокойнее: если вдруг что-то пойдёт не так, он уже на три шага впереди.

Ветер тронул его волосы — чёрные, короткие, небрежно уложенные, будто он просто провёл по ним ладонью и забыл. В этом была вся его небрежность: непоказная, настоящая, выстраданная. Потому что, когда ты столько раз уходил от погони, тебе уже не до того, чтобы поправлять причёску.

В его фигуре не было тяжеловесной мощи — только сухая, надёжная сила, проверенная в десятках схваток. Жилистый, собранный, будто каждая мышца у него была натянута, как струна, готовая отозваться на малейшую угрозу. Он двигался бесшумно — так, что даже сухая хвоя под его сапогами почти не шуршала. Это была не просто ловкость, а отработанная привычка: он никогда не ставил ногу всей стопой сразу, а сначала опускал носок, будто прощупывал землю, убеждался, что тут нет ни ветки, ни камня, ни предательского сдвига грунта. И только потом переносил вес.

Его черты будто чуть-чуть подточены ветром и холодом: скулы чуть острее, чем у обычного человека, в этой резкости проглядывало что-то звериное. Что-то древнее, нечеловеческое — хотя он и не был чистокровным фейри.

А глаза… тёмно-карие, почти чёрные. В них не было ни суеты, ни лихорадочного блеска — только спокойная, твёрдая уверенность. И ещё эта его привычка: взгляд прямой, но он редко задерживался на собеседнике дольше, чем требовалось. Не потому, что ему было всё равно, а потому, что он всегда держал в поле зрения ещё и то, что находилось за спиной собеседника. Для Кея мир не заканчивался на том, кто стоял перед ним.

— Знаешь, иногда мне кажется, что ты даже дышишь тише, чем надо, — не удержалась я и тут же чуть улыбнулась.

Кей чуть скосил на меня глаза — на долю секунды, ровно столько, чтобы я поняла, что он услышал, и тут же снова перевёл взгляд вперёд.

— Если дышать громко, можно спугнуть удачу, — спокойно ответил он, и в этом его тоне не было ни шутки, ни серьёзности — просто ещё одна маленькая истина, которую он усвоил где-то на краю мира, в темноте, когда каждый звук мог стоить жизни.

И от этой фразы, такой обыденной и в то же время странно глубокой, у меня внутри что-то чуть-чуть улеглось. Не тревога — нет, она никуда не делась. Но стало чуть легче нести её рядом с тем, кто сам привык держать на себе половину мира и даже не морщиться.

Мы шли дальше, и я уже не старалась прятать, что наблюдаю за ним. Пусть видит. Пусть знает, что я замечаю не только его молчание, но и всё то, что прячется за ним: эту сухую, надёжную силу, эту звериную собранность, эту привычку быть готовым ко всему — даже к тому, чего ещё нет.

И чем дольше я смотрела на Кея, тем сильнее ощущала, как эта его собранность будто перекликается с самими горами. Он, как и эти скалы, не тратил силы на лишние слова и движения, а просто был здесь: твёрдый, внимательный, готовый в любой миг стать заслоном. И в этом было что-то до боли знакомое — то самое чувство опоры, которое я впервые поймала в тот день, когда мы нашли эту долину.

Город сидел в складках гор, как в надёжных ладонях, — будто сами скалы бережно сомкнули пальцы, чтобы укрыть его от бурь и врагов. Камни ложились ровно, будто сами находили своё место, и казалось, что гора шепчет им: «Держитесь крепче». И стены действительно держали. Не просто преграждали путь врагу, а становились частью живого заслона: если кто-то чужой пытался подойти, камень будто становился холоднее, воздух густел, и чужак вдруг начинал сомневаться — а точно ли он туда идёт? Горы не пускали тех, кто нёс с собой угрозу.

Я помнила тот день, когда мы впервые вышли к этой долине. Тогда мы были измотаны, покрыты дорожной пылью, с пустыми флягами и почти пустыми надеждами. Мы шли наугад, просто подальше от тех мест, где за нами тянулся слишком длинный след. Михаэль вёл нас, опираясь скорее на интуицию, чем на карту, а Кей шёл чуть впереди, растворяясь в тенях, будто сам становился частью леса. Лиаран замыкал цепочку, прислушиваясь к каждому шороху и время от времени тихо предупреждая о ловушках. Зоран же, несмотря на усталость, всё ещё высчитывал маршруты отхода, будто не верил, что мы когда-нибудь сможем остановиться.

И вдруг тропа вывела нас на этот уступ, и мир будто распахнулся.

Михаэль остановился, не веря глазам, и я тоже замерла, чувствуя, как впервые за много дней внутри что-то отпускает. Перед нами лежала чаша, окружённая скалами, будто специально созданная, чтобы спрятать в себе жизнь. С трёх сторон её обступали отвесные стены, и только с одной стороны был узкий проход — его можно было держать силами десятка бойцов. А внутри — ровная площадка, родник, который бил прямо из камня, и даже намёк на почву, где могло бы что-то расти.

Лиаран первым опустился на колени у родника, подставил ладони под ледяную струю и долго пил, будто не мог поверить, что вода настоящая. Зоран молча обошёл край уступа, прикидывая, где лучше поставить первые дозорные точки. А Кей просто замер, вглядываясь в линии скал, будто считывал их, как древние руны.

— Смотри, — тихо сказал Михаэль, будто боялся спугнуть это место голосом. — Здесь можно построить крепость. Не временную стоянку, не лагерь, а настоящую. Стены можно вести по линии скал, использовать их как основу. А там, в низине, где ветер не такой злой, — дома для тех, кому просто нужно безопасное место.

Я тогда улыбнулась, впервые за долгое время по-настоящему.

— А вон там, у родника, можно разбить грядки. Даже если ничего не будет расти, мы заставим. Пусть это будут упрямые травы, которые держатся за камень зубами.

Он посмотрел на меня и усмехнулся:

— Ты всегда находишь способ заставить мир работать на нас.

И мы начали. Сначала — шалаши и временные заслоны. Потом — каменные стены, которые росли медленно, но верно. Потом — грядки, на которых выживали только самые упрямые растения. И наконец — город, который стал не просто убежищем, а домом.

Постройка заняла тридцать лет. Тридцать лет, когда каждый камень клали своими руками, каждую тропу прокладывали оглядываясь, каждый росток берегли, как драгоценность. Лиаран отвечал за водоснабжение и тайные ходы, Зоран — за оборонительные линии и дозоры, Михаэль — за общий план и дисциплину, а Кей всегда был там, где тень гуще, где опасность ближе, где один бесшумный шаг мог спасти десяток жизней.

Но мы не строили это место вчетвером. За эти годы к нам присоединялись те, кого мы спасали от рабства. Кто-то был измождённым и молчаливым, кто-то — с яростью в глазах, которую надо было сначала остудить, прежде чем доверить ему кирку или меч. Каждый приносил с собой не только руки, но и свою боль, свою злость, свою надежду. И каждый камень, положенный ими, был не просто частью стены — это был их способ сказать: «Теперь у нас есть дом».

Теперь, стоя у обрыва, я смотрела на город и видела не только то, что построили наши руки, но и то, что подарила сама земля. За стенами тянулся лес — ещё два километра нашей хрупкой свободы, но в то же время наше продолжение. Он рос там, где горы чуть расступались, давая место жизни. В полутени, среди корней, цеплявшихся за камень, прятались грядки с травами: тонкими, упрямыми, выживающими там, где ничего не должно было расти. Без них не сварить ни одного сильного зелья, без зелий не удержать больных, а без больных не удержать город. Всё здесь было связано, как корни под землёй: потяни за один — дрогнет всё дерево.