Сломанная ничья

Глава 1. Сломанная ничья: союз, выкованный во тьме архива

Ночь оседала на портовый город слоем холодной золы. В подземном архиве, на три яруса ниже общественных залов, Леонард Грей вел пальцем вдоль края фолианта. Кончик указательного скользил с религиозной осторожностью по шершавой коже переплета, помеченного расплывшимся пятном чернил и единственным словом: «Разлом».

Под этим словом, выведенным дрожащей — от старости или страха — рукой, тянулись три шахматных хода. А дальше — ничего. Белая пустота. Страница исчезала, будто сама летопись в ужасе забыла, что было потом, или кто-то вырвал воспоминание прямо из ее материальной плоти.

Девять лет в этих подземельях. Столько нужно, чтобы стены хранилища проросли внутрь архивиста, чтобы каждый скрип полок, каждый запах консервирующих масел, въевшийся в кожу переплетов, стали частью его самого.

Воздух в хранилище был холодным и плотным, как вода на глубине. Пахло кожей, уксусом консервирующих составов и той особенной пылью, что скапливается только в местах, куда не заглядывает солнце. Где-то наверху, за тремя ярусами камня и стали, город жил своей жизнью — скрипели краны в порту, перекликались рабочие в доках, гудели машины Конклава, — но сюда не долетало ни звука. Только скрип полок: дерево и латунь переговаривались о чем-то своем, древнем.

Лео знал этот язык. Знал, как стонет латунь на двадцать третьем стеллаже, если на него не так опереться. Знал, чем пахнет масло 1897 года — застарелой горечью и пылью — в отличие от вязкого, сладковатого духа смеси 1923-го. Знал точное усилие в семь унций, с которым нужно перевернуть хрупкую страницу, чтобы не разорвать ее. Ровно столько весит любовь к бумаге, когда обращаешься с ней как с живым существом.

«Точность — это милосердие», — скрипел в памяти голос Эдрема, его наставника. Милосердие к текстам, в которых заперты голоса безымянных мертвецов. Милосердие к истории, ибо неряшливость убивает не бумагу — она убивает возможность будущего понимания. Лео сделал это правило своей религией.

Но сегодня ночью что-то шло не так.

Свеча мигнула. Хранилище было герметично — никаких сквозняков. В латунном креплении что-то коротко заскрежетало, шестерня о шестерню. Лео бросил взгляд на карманный хронометр — подарок Эдрема, показывающий не часы, а пульс архива: влажность 43%, температура 51°F, вентиляция завершила пятнадцать минут цикла. Всё было в идеальном порядке.

И тут начался этот звук.

Сначала Лео списал его на обычную симфонию стареющего здания — вздохи кирпича, стон остывающих медных труб. Но звук нарастал, обретал плоть: методичный скрежет, как ногти по металлу. Ритмичный, словно пульс механического сердца. Он шел из-за восточной стены, там, где внутренности архива граничили со старыми городскими туннелями, давно заброшенными и не поддерживаемыми никем, кроме крыс и забытых легенд.

Лео закрыл фолиант, дав страницам самим улечься в правильном порядке. Медленно поднялся, позволяя телу привыкнуть к холоду после часов оцепенения. Рука потянулась к латунному светильнику на стене, и газовое пламя вспыхнуло с резким механическим щелчком. Яркий свет отбросил тени в щели между полками, высветил бесконечные ряды кожаных корешков, уходящие вверх, в непроглядную тьму.

Он не увидел ее сразу. Он услышал — тихое, почти неслышное дыхание, чужое в этом пространстве, где годами дышал только он. А потом почувствовал — тепло, живое тепло, чужеродное в холоде хранилища. И лишь потом, подняв лампу выше, разглядел фигуру.

Она выступила из мрака не сразу, будто тьма нехотя разжала пальцы, отпуская добычу.

Невысокая, чуть за двадцать, хотя в этом полумраке возраст терял смысл. Волосы спутаны ветром — значит, она пришла не из соседнего зала, а откуда-то извне. Но внимание Лео приковали руки: пальцы с намертво въевшимися чернилами — та самая «хроникальная грязь», которую не смыть ничем, клеймо отверженного писца. На запястьях тонкие, старые шрамы — следы долгой работы с чем-то шершавым и острым.

Но главное — ее глаза. Она не смотрела. Она вслушивалась. У нее был взгляд человека, для которого звук — первичная реальность, а изображение — лишь его бледная тень.

— Ты неправильно это читаешь, — сказала она.

Голос нес легкое эхо — так говорят люди, привыкшие к каменным колодцам архивных залов, подстраивая дыхание под акустику тишины.

Первый инстинкт Лео — тревога, протокол, стража. Но разум, работающий быстрее инстинкта, отметил детали: она не заблудилась здесь, она шла целенаправленно. Акцент выдавал уроженку рабочих кварталов, где чернильные фабрики дымят, не переставая. А главное — она смотрела на фолиант с жадным узнаванием, а не с праздным любопытством.

— Сломанная ничья, — произнес Лео, пробуя слова, как пробуют на излом старый пергамент.

— Ты можешь это прочитать?

— Не читать, — поправила она, приближаясь с той особой плавной походкой, которая не поднимает пыли и не тревожит воздух.

— Слушать. Эти ходы — как ноты. Но записанные кем-то глухим к собственной музыке.

Она потянулась к фолианту, и рука Лео дернулась перехватить ее запястье. Их пальцы замерли в дюйме над пожелтевшей страницей. Он увидел мозоли на ее ладони — следы многолетней тяжелой работы, чернильные пятна, въевшиеся в кожу. И дрожь. Она дрожала. От страха? Или от того, что само ее присутствие здесь было запретным, противозаконным актом?

— Кто ты? — спросил Лео, и в его голосе власть боролась с растерянностью.

— Тот, кто слышит то, что ты читаешь, — она не отдернула руку, но и не опустила.

— Меня зовут Ши. Мне нужно понять это до того, как проснутся фабрики. До того, как машины Конклава засекут возмущение.

«Возмущение». Это слово заставило Лео вспомнить то, что он старательно отодвигал на задворки сознания. Колебания чернил, о которых шептались на прошлой неделе старшие архивисты. Странное мерцание текста в читальных залах, когда буквы исчезали и появлялись вновь по необъяснимым законам. И натянутое молчание таких, как Эдрем, когда речь заходила об аномалиях. Молчание, за которым стоял приказ сверху.

— Какое возмущение? — спросил он, хотя ответ уже складывался у него в голове.

Вместо ответа Ши подошла к светильнику и поднесла ладонь к пламени — не опаляя, но ощущая жар, будто огонь мог нашептать ей то, что текст не говорил.

— Хроника зовет, — сказала она. — Она хочет быть прочитанной тем, кто понимает, что шахматы и музыка — один язык. Только записанный по-другому.

И она запела.

Низкий, гортанный звук. Он содержал в себе ритм шахматных часов — безжалостное тиканье турнирного отсчета, — сплетенный с шепотком заклинаний, какие бормочут в подпольных игровых клубах, где рабочие ставят на кон свое будущее. Акустика хранилища, спроектированная для сохранения голосов истории, подхватила мелодию, усилила, заполнила ею каждый угол.

Дыхание Лео застыло в груди. Он понял, что его рациональность, его точность, его девятилетний опыт — всё это лишь жалкий словарь, которым не описать того, что пытался сказать фолиант.

— Останься, — выдохнул он. Это не было приказом. Это была мольба. — Покажи мне.

Она оборвала мелодию на полутоне и посмотрела на него. Оценивающе. Словно решала, достоин ли он следующей ноты.

— Это не просто показывают, архивист, — сказала она.

— Это либо слышишь, либо нет. Ты уверен, что хочешь услышать? Обратной дороги не будет.

Лео выдержал ее взгляд. За девять лет под землей его учили отделять зерна от плевел, истину от шума. И сейчас каждый нерв, каждая клетка его существа кричала, что перед ним — истина. Опасная, запретная, но истина.

— Покажи, — повторил он.

Тогда Ши взяла его за руку. Ее пальцы были ледяными и шершавыми, как наждачная бумага. Она прижала его ладонь к открытой странице фолианта — туда, где обрывалась запись, в белую пустоту.

— Закрой глаза. И слушай не ушами. Слушай кожей.

Лео подчинился. Сначала он не чувствовал ничего, кроме привычной прохлады старой бумаги под подушечками пальцев. Но затем Ши снова запела — тише, интимнее, словно делилась секретом, — и страница под его ладонью ожила. Он ощутил вибрацию, неслышную, но осязаемую. Как будто в бумаге дремало эхо чьих-то шагов, ударов сердца, голосов. Будто пергамент был не плоским, а слоистым, и между слоями текли реки невысказанных слов.

Лео распахнул глаза. Ши смотрела на него с кривой ухмылкой.

— Почувствовал?

— Это... это невозможно, — прошептал он, но голос его дрожал не от страха, а от восторга. — Бумага так не устроена.

— Бумага — нет. А хроника — да. — Она убрала свою руку, но холод ее пальцев остался на его коже, словно метка.

— Тот, кто писал это, не просто записывал шахматную партию. Он вплавлял в чернила заклинание. Каждый ход — это слово. Каждая запись — это узел на нити времени. А мы с тобой — те, кто пытается распутать этот узел.

Лео снова посмотрел на три хода. Пешка на e4. Пешка на e5. Ферзь на h5.

— Но это же... детский дебют, — растерянно произнес он. — Атака королевского ферзя. Такой ход делают либо новички, либо...

— Либо те, кто хочет, чтобы их недооценили, — закончила за него Ши. — Ты видишь только фигуры, архивист. А я слышу намерение. Первый ход — не пешка. Это вызов. Второй — не ответ. Это принятие вызова. А третий...

Она наклонилась над фолиантом, и прядь ее спутанных волос упала на желтую страницу. Лео заметил, что она пахнет дымом. Не табачным — а горьким, промышленным дымом заводских труб.

— Третий ход — это угроза, — прошептала она. — Но не фигурам. Угроза самому мироустройству. Посмотри, куда смотрит ферзь.

Лео перевел взгляд на схему. Ферзь на h5 нацелен на пешку e5 — стандартное давление в центре. Но потом он заметил то, что упускал раньше. Линия атаки ферзя проходила сквозь само слово «Разлом» на полях фолианта. Чернила, которыми был записан ход, были чуть темнее, чуть гуще, чем весь остальной текст. И они... мерцали. Едва заметно, на грани восприятия, но мерцали.

— Оно живое, — выдохнул Лео.

— Добро пожаловать в реальность, о которой Конклав предпочитает молчать. — Ши выпрямилась, и свет лампы упал на ее лицо.

— Теперь ты понимаешь, почему мне нужна твоя помощь. Я слышу мелодию, но я не знаю нот. Я не знаю этих твоих... архивных премудростей. Я могу напеть тебе продолжение, но я не могу его записать. А ты можешь. Ты — ключ, Леонард Грей. Ключ, который Конклав выковал сам того не желая.

Она впервые назвала его по имени. Лео почувствовал, как что-то сдвинулось в его груди — не сердце, нет, скорее тот самый внутренний каркас, на котором держалась его личность. Она знала его имя. Она знала, к кому шла.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?

— У меня свои источники. — Она усмехнулась уголком губ.

— В подземельях много говорят. Сплетничают. О призраке архива, который девять лет почти не поднимается на поверхность. О человеке, который умеет читать то, что другие считают нечитаемым. О единственном архивисте, который не продал душу Конклаву за теплое место и пайку.

Лео хотел возразить — сказать, что он не герой, не диссидент, просто человек, который любит свою работу. Но слова застряли в горле. Потому что глубоко внутри, в том тайном уголке души, куда он сам боялся заглядывать, он знал: она права. Он никогда не верил в догматы Конклава. Он верил в истину. А истина сейчас пела ему в лицо голосом незнакомой девушки из подземных туннелей.

— Хорошо, — сказал он, и голос его окреп. — Показывай свою мелодию. Я буду записывать.

Они работали до самого рассвета.

Лео притащил из соседних секций справочники — толстенные тома в кожаных переплетах, пахнущие плесенью и временем. Он расстелил их на столе, создав баррикаду из знаний. Шахматная нотация всех зарегистрированных турниров за последние сто лет. Архивные записи о возмущениях чернил. Генеалогические древа магических родов, чьи представители могли вплетать заклинания в материальные носители.

Ши сидела напротив, скрестив ноги прямо на каменном полу. Глаза ее были закрыты, губы беззвучно шевелились — она пробовала мелодию, искала продолжение. Каждые несколько минут она произносила вслух следующий такт, и Лео судорожно переводил ее в шахматную нотацию, сверяясь со справочниками.

Первые полчаса ушли на то, чтобы найти общий язык. Лео требовал точности — координаты клеток, обозначения фигур, стандартную систему записи. Ши лишь пожимала плечами.

— Я не знаю твоих координат. Я слышу движение. Вот здесь звук идет вверх и вправо. Как птица взлетает с ветки. А здесь — падает. Камнем в пропасть. Какие тут координаты?

— Это... конь. Конь на f3. — Лео сверился с ее жестом. — А падение — это взятие. Чье?

— Не чье, а чего. Звук падает не на фигуру, а на пустоту. Как будто кто-то специально жертвует материалом.

— Гамбит, — прошептал Лео. — Кто-то играет гамбит.

Он схватил карандаш и начал лихорадочно записывать. Конь на f3, пешка берет на e5, слон на c4. С каждой новой нотой, которую напевала Ши, картина прояснялась. Это была не просто партия — это была сложнейшая, многоуровневая композиция, в которой каждый ход нес двойную нагрузку: и шахматную, и магическую.

— Слон выходит на c4, — бормотал Лео, водя карандашом по бумаге. — Классическая итальянская школа. Агрессивное развитие, давление на f7 — самое уязвимое поле черных. Но если это заклинание...

— То давление не на поле, а на разлом, — закончила Ши. — Тот, кто играет белыми, пытается запечатать трещину. А тот, кто черными — расширить.

— Откуда ты это знаешь? — Лео поднял на нее глаза.

Ши помолчала. Потом медленно, словно преодолевая внутреннее сопротивление, закатала рукав своей грубой рубахи. На предплечье, чуть ниже локтя, темнела татуировка — чернильная вязь, изображающая шахматную доску, расколотую пополам.

— Потому что я — дочь человека, который начал эту партию. Мой отец был летописцем. Тем самым, чью запись оборвали. Конклав посчитал его еретиком. Его труды уничтожили, его имя стерли из архивов, а его самого... — она запнулась. — Его самого я не видела с семи лет. Но его мелодия осталась. Она звучит во мне с тех пор, как я себя помню.

В хранилище повисла тяжелая тишина. Лео смотрел на татуировку, на расколотую доску, и в его голове складывались последние кусочки мозаики. Вот почему Конклав молчал о возмущениях. Вот почему Эдрем отводил глаза, когда речь заходила об аномалиях. Они не просто скрывали правду — они боялись ее. Боялись, что правда вырвется наружу, как пар из перегретого котла.

— Как звали твоего отца?

— Ты не найдешь его имя в своих книгах. — Она горько усмехнулась. — Его вымарали отовсюду. Но я помню. Его звали Орлан. Орлан Ткач.

Лео вздрогнул. Имя было ему знакомо — не из официальных архивов, а из маргиналий, из полустертых пометок на полях старых манускриптов, из шепота старых архивистов, который они позволяли себе только после третьей кружки эля в таверне за пределами Конклава. Орлан Ткач. Человек, который утверждал, что чернила способны изменять реальность. Что хроники не записывают историю, а формируют ее. Что тот, кто контролирует архив, контролирует прошлое, настоящее и будущее.

Его объявили сумасшедшим. Его труды сожгли. А теперь его дочь сидит здесь, в сердце архива, и напевает мелодию, от которой оживают мертвые буквы.

— Твой отец записал три хода и был прерван, — медленно произнес Лео. — Но ты говоришь, что партия продолжается. Кто ее продолжает?

— Я, — просто ответила Ши. — И ты.

Она поднялась с пола и подошла к столу, заваленному фолиантами. Их плечи почти соприкасались. Лео чувствовал исходящий от нее жар — странный, сухой жар, словно внутри нее горела крошечная печь.

— Три хода — это якорь. Точка отсчета. Дальше начинается импровизация. Мой отец успел записать первые три хода, прежде чем за ним пришли. Но партия не умерла. Она жила в чернилах, в хрониках, в самой ткани архива. Она ждала того, кто сможет ее услышать. Того, кто сможет ее продолжить.

— И мы должны закончить партию?

— Мы должны понять, зачем она была начата. — Ши повернулась к нему, и в ее глазах заплясали отблески газового пламени.

— Мой отец не был безумцем, Леонард. Он нашел что-то. Что-то настолько важное, что Конклав готов был убить его, лишь бы сохранить это в тайне. И это «что-то» до сих пор здесь. В этих стенах. В этих чернилах. Оно спит, но оно просыпается.

Снова зазвучала мелодия — на этот раз громче, увереннее. Ши уже не напевала, а пела в полный голос, и хранилище отвечало ей эхом, множило звук, превращало его в хор. Лео лихорадочно записывал, сверялся со справочниками, переводил музыку в координаты. Четвертый ход. Пятый. Шестой. Партия разворачивалась перед ним, как свиток, как живое существо, сбрасывающее кожу.

А потом он заметил, что она дрожит. Не от страха — от холода. Здесь, в архиве, было всего пятьдесят с чем-то градусов по Фаренгейту. Идеально для пергамента, убийственно для живого тела. Без размышлений Лео снял свой архивистский жакет — простой, серый, с глубокими карманами для инструментов — и набросил ей на плечи.

Она вздрогнула, запнулась на полуноте, и мелодия рассыпалась. В хранилище снова стало тихо.

— Зачем? — спросила она, и в ее голосе не было благодарности — только недоверие, смешанное с уязвимостью.

— Замерзнешь, — коротко ответил Лео.

— Я привыкла.

— Я — нет.

Они смотрели друг на друга поверх раскрытых фолиантов, поверх шахматных диаграмм и записей, поверх столетий лжи и запретов. И в этом взгляде было что-то, чего Лео не испытывал очень, очень давно. Человеческое тепло. Не абстрактное сострадание к человечеству, а тепло, направленное на конкретного человека. На нее.

Он первым отвел глаза и снова уткнулся в справочники.

— Работаем дальше, — буркнул он. — У нас мало времени.

Но что-то между ними уже изменилось.

Они продолжили, и теперь их сотрудничество обрело новый ритм. Ши напевала такт — Лео переводил его в нотацию. Она описывала звуковую текстуру хода — резкий, плавный, колючий, скользящий, — а он подбирал эквивалент на шахматном языке. Иногда они спорили.

— Это не слон, — возражала Ши. — Звук слишком тяжелый для слона. Он не скользит по диагонали, он прет, как бык. Тупой, мощный, прямой.

— Ладья?

— Нет, ладья звучит иначе. Ладья — это железо. А здесь — камень.

— Тогда это не шахматная фигура. В шахматах нет каменных фигур.

— Значит, твои шахматы неполны. Может, есть что-то, чего нет в твоих книгах?

Лео замолчал. Она была права. Если хроника содержала заклинание, то шахматная нотация могла быть лишь внешним слоем, маскировкой. А под ней скрывалась совсем другая система.

— Хорошо, — сказал он. — Давай попробуем иначе. Не переводить твои звуки в мои фигуры, а записывать и то, и другое параллельно. Музыкальный ряд и шахматный ряд. Посмотрим, где они пересекаются.

Он достал из кармана чистый лист бумаги и расчертил его пополам. Слева — ноты. Справа — координаты. Ши запела снова, и теперь Лео не пытался подогнать ее мелодию под готовые схемы. Он просто записывал. Ноты — как она их слышит. Ходы — как он их видит. И через какое-то время он начал замечать закономерности, которых не видел раньше. Пересечения. Узлы. Места, где музыка и логика партии сплетались в неразрывное целое.

— Вот, — сказал он, обводя карандашом точку на схеме. — Здесь твой «каменный бык» совпадает с ходом ладьи. Не просто ладьи, а жертвы ладьи. Редчайший тактический прием, когда отдают сильнейшую фигуру ради позиционного преимущества. Если твой отец зашифровал это в чернилах, то...

— То он принес какую-то жертву. — Ее лицо посветлело. — Он не просто писал партию. Он жил ею. Каждый ход был его реальным действием. Первый ход — вызов. Второй — принятие. Третий — угроза. А четвертый — жертва. Жертва ладьи.

— Что он мог пожертвовать?

Ши опустила глаза. Ее пальцы теребили край его жакета, все еще накинутого на плечи.

— Свою жизнь. Он знал, что Конклав придет за ним. Знал, что его запись прервут. Но вместо того, чтобы бежать, он остался. Записал первые три хода, а четвертый... четвертый он не записал, а прожил. Дал себя схватить. Принес себя в жертву, чтобы партия могла продолжаться. Чтобы я могла ее найти.

В хранилище повисла тишина. Даже газовый светильник, казалось, горел тише, приглушая свое шипение.

Лео смотрел на Ши. На ее спутанные волосы, на въевшиеся в пальцы чернила, на старую татуировку с расколотой доской. Она была живым продолжением партии. Не просто дочерью летописца, а следующим ходом. Тем, ради кого все затевалось.

Он взял карандаш и аккуратно, с той самой точностью в семь унций, записал четвертый ход. Ладья. Жертва. А затем — пауза, белое пятно, как на той странице в фолианте. Потому что пятый ход еще не прозвучал. Партия все еще ждала своего продолжения.

— Мы найдем остальное, — сказал Лео, и голос его звучал тверже, чем он сам ожидал. — Вместе.

Ши подняла на него глаза. В них стояли слезы — но она не плакала. Она улыбалась. Уголками губ, едва заметно, но это была улыбка.

— Вместе, — повторила она.

Близился рассвет. Где-то наверху, за толщей камня и стали, просыпался город. Заводские гудки начинали свой утренний хор, механизмы Конклава оживали, готовясь перемалывать новую партию хроник. Их время истекало.

— Мне пора, — сказала Ши. — Рассвет близко.

Она сняла с плеч жакет и протянула его Лео.

— Оставь себе, — сказал он. — В туннелях холоднее, чем здесь.

Она поколебалась мгновение. Потом кивнула и снова накинула жакет на плечи. Затем сунула руку в карман своей грубой куртки и достала маленький предмет. Белый мелок — из тех, какими в подпольных игровых клубах чертят схемы нелегальных партий на грязных досках.

— Держи, — сказала она, кладя мел в ладонь Лео. Пальцы ее задержались на его запястье — на секунду дольше, чем требовалось, — и это маленькое тепло пробрало его до костей вернее, чем весь холод архива за девять лет.

— Когда я услышу продолжение мелодии, я оставлю метку на восточной стене. А ты... ты попробуй нанести этот ход на доску. Может быть, твои шахматы ответят на то, что моя музыка только шепчет.

Лео сжал мел в кулаке. Он был теплым — хранил жар ее ладони.

— Как я узнаю, что это твоя метка?

— Узнаешь. — Она улыбнулась уголками губ. — Ты же архивист. Ты видишь то, чего не видят другие.

А затем она растворилась в тени, откуда пришла, — беззвучно, как чернила впитываются в промокашку. Последним, что увидел Лео, была серая ткань его жакета, уплывающая в черноту туннеля.

Он остался один. В одной руке — незаконченная шахматная запись. В другой — кусочек мела. Ключ и якорь. Вопрос и ответ, которые еще предстояло совместить.

Лео поднес мел к светильнику. На боку проступали слабые отметины — не шахматная нотация, не музыкальный ключ, не архивный шифр. Нечто древнее, личное. Язык, созданный для того, чтобы передать послание под носом у наблюдателей. Он еще не мог его расшифровать, но он признал отметины как значимые. Как ключ.

Он спрятал мел в нагрудный карман, прижав его к груди. Тот лег рядом с сердцем, как вторые часы, отсчитывающие свой, неведомый ритм.

Снаружи надрывались заводские гудки. Где-то в цехах Чернильного Конклава оживали чаны, и живая тьма хроник начинала свой дневной бег по трубам. Но сегодня в этой тьме что-то дрогнуло. Мерцание «Сломанной Ничьей», невозможная нестабильность материи, начало расползаться, как трещина по стеклу. Разлом расширялся.

Лео стоял один в сердце хранилища, ощущая, как впервые за девять лет его мир покачнулся. Порядок вокруг был лишь декорацией, построенной над бездной. И бездна эта медленно открывала глаза.

Он достал из кармана блокнот, раскрыл его — и механический переплет щелкнул с привычным, успокаивающим звуком. Но сегодня этот звук не принес покоя. Сегодня он прозвучал иначе. Как выстрел стартового пистолета. Как щелчок шахматных часов, запускающих новый отсчет.

Лео обмакнул карандаш в чернила и начал писать. Пятый ход. Сначала — шахматная нотация, которую он вычислил логически. Рядом — музыкальный эквивалент, который он вывел из записей. И под ними — те самые слабые отметины с кусочка мела, перерисованные на бумагу.