Записки из прошлого. Сборник эссе

Предисловие от И. Кóложвари

Хеллен – настойчивый автор. Можно сказать даже – «неотступный». В книгах, стихах, статьях и заметках – поразительная верность своим идеям и мечтам. «Так что там насчёт Карфагена» – собрание текстов К., обращённых ко всем и каждому. Как всегда, не без иронии, как всегда, не без юмора и, как всегда, не без истинного трагизма и пафоса, присущего К. Безжалостный гуманист, «Идеалистище» по праву выбора, неутомимый исследователь и теоретик, в этих статьях (если это, конечно, статьи) К., как нигде часто, обращается к юридическим аспектам нашей жизни. Мне ничего доподлинно неизвестно о юридическом образовании моего автора, но то, что К. – истинный борец за права униженных и оскорблённых, для меня так же очевидно, как и то, что, где бы ни была родина этого человека, ей есть чем гордиться. Вчера и завтра.

Счастливые люди

Есть много на свете ценностей, которые люди сами выбирают для себя. Они могут верить во что-то или кому-то. Они сами выбирают себе кумиров, любимых. Но какая странная судьба ожидает того, чьё сердце и все его сокровища из века в век у него под ногой?! Не было, нет и не будет истории любви более трогательной и безумной, чем история любви ирландца к своей земле. И между двумя живыми иногда нет такой крепкой, животрепещущей и нерушимой связи, как между ними. Ирландец и земля. Они настолько же одно целое, как желток, белок и скорлупа – одно яйцо, как семечки, мякоть и кожура – одно яблоко. О чём бы писатель, поэт и певец ни завёл свой рассказ, если он взялся говорить об ирландцах, его рассказ пойдёт о земле и о любви. Которые будут переплетены в кельтском узоре – насмерть. И никак иначе.

Дремлющая, чуткая и такая очаровательная сила – любовь к своей земле. Такая необъятная и такая уютная. Как можно доверять людям, если не знаешь, что ? В мире, который повидал бесчинства жрецов и предательство Иуды, пережил не одну революцию и войну, трудно остаться человеком и сохранить свои корни, когда ветрá перемен и славы сбивают с ног, подхватывают и уносят вдаль. Трудно не ожесточить своё сердце и не замкнуть его к миру, когда жестокие горести непрестанным бичом хлещут его и реки горькой крови заливают его. Но до тех пор человек останется человеком, а ирландец ирландцем, покуда сохранится в нём его трепетная любовь к своей земле. И неважно, будет ли он тем, кто не в силах молчать о ней, будет кричать о ней в переулках, взывать с площадей, петь в своих песнях и стихах, исповедоваться священнику или всеми силами своей души будет охранять её в своём сердце или даже будет жить, не зная, что за сила дремлет в нём до поры. Пока она не позовёт… И больше не будет «хорошо» и «плохо», не будет «за» и «против», не будет жизни и смерти – только её голос. Через века. В сердце. можно так любить

Двенадцать месяцев сплетаются в один, свистящий как пуля, и в золото превращаются камни. Благословенной пыльцой взвихряется придорожная пыль и сердце заходится и захлёбывается от счастья, едва лишь ветер качнёт изумрудные волны на склоне холма или закатное солнце, заворожённое сумеречным величием, тронет скалы или бросит щедрой рукой золотые пятна на пахотные угодья. И, Боже мой, тысячи и тысячи радуг – в одном сердце! Которое ирландец и Ирландия делят на двоих.

Ни история, ни поэзия, ни рассказ чьих-то глаз и улыбок не заставят меня усомниться в той силе, что ещё держит этот мир и не даёт ему рассыпаться в прах. Самая милая надёжность – такая любовь. И городам не погубить её. Вы видели, как сверкают, блестят, лучатся и полыхают глаза у того, кто чувствует своё сердце под ногой, куда бы ни шёл?

Надёжность человека – понятие весьма относительное, потому что всё-таки и человек не самое постоянное создание, но для меня тот человек надёжен, в ком есть эта неодолимая тяга, эта бессознательная, детская связь со своей землёй. Когда ты любишь и не знаешь ничего больше своей любви. И всё, что кроме, – лишь повод. Для песни, для грусти, для драки, для безумства, для праздника на двоих…

Пока ветер так же легко склоняет травы и трогает сердце, а закатный луч воспламеняет верхушки деревьев и души, я не поверю, что мир обречён. Этот мир – вечен. Потому что у него всегда есть свои хранители и защитники. Счастливые люди.

9.03.**

Дождь закончится за поворотом

Дождь закончится за поворотом. А всё кажется, как будто он и не кончался. Дождь без начала и конца. Всё закончится за поворотом. А печаль останется. Там, где было солнце, пустое небо, выплакавшее дождь.

Так и наша дорога. Кто пройдёт до поворота. Кто успеет заглянуть за угол. Кому и повезёт выбежать на площадь… Если это везение – выбежать на площадь и понять, что только тебя там и ждали… Тебя одного для начала праздника.

Всесильное небо, бесконечные дороги. Но однажды иссякает и дождь, и дорога когда-нибудь заканчивается. И даже душа Странника однажды обретает дом (не говоря уже о его башмаках).

За дождём – радуга. В конце дороги – её улыбка у дверей. Почему же, закрывая дверь за собой, мы не оставляем за ней всё то, с чем шли? Барабанную дробь или песню печали, всю свою ненависть и тоску. Почему, опустив плечи, проходим мимо неё, открывающей нам двери домой?!

Нет такой истории, где не нашлось бы место подлецу и глупцу, мерзавцу и предателю. Но всё прощается нам, если находятся в истории те, кто готов пожертвовать жизнь за свои мечты. Не требуя взамен Славы и оправданий. Любовь – их оправдание. У которой нет конца. И нет начала. Их любовью открываются нам двери и выстилается путь в новый день. Их любовь толкает её руку открывать перед нами двери в конце пути и разводить грозовые тучи у нас над головами.

Время закаляет вино. Делает ценнее. Но кто станет пить перебродившее вино? Скисшее в просторном погребе, помнящее только виноградную лозу и гибель под гнётом, когда, не выдержав мук, лопался спелый виноград, превращаясь в винные слёзы.

Мы с негодованием смотрим на ребёнка, который падает и падает, ревёт и вертится и не хочет вставать, как ни ставь его на ноги. Но чем дальше, тем больше мы сами похожи на таких детей. Но разве не искупает все наши боли простой ветерок, что играет как ребёнок с гребешками волн и гривами трав? Разве не полнее всех наших вчерашних болей радость в улыбке здорового ребёнка сегодня? Почему будущим правит прошлое? Не даёт ему сбыться и руками мертвецов, будь они трижды святы или прокляты, тянет назад.

Я вижу день. Который приходит после ночи. Равный для всех. И кто знает, куда идти, отправляется в путь, а кто ещё не знает пути, придирчиво оглядывается назад. Чистым взором. Помнить не значит страдать. Помнить – значит иметь выбор. Школа, университет, церковь, улица, семья, друзья, работа – с чем бы тебе ни повезло – только ты можешь впредь страдать или отпустить боль на свободу. Что бы тебе ни говорили, дождь пройдёт. И вчерашнего дождя не бывает. А у нас, куда ни глянь, – вчерашний дождь. И слёзы, и боль, и надежды, и злоба, и обиды – всё со вчера. Тянется, как ночной бред, не отпускающий и при первых лучах солнца. Что за агония бьёт тебя, любовь моя?! Мы небо виним в дожде за то, что промокли, забыв захватить зонтик. Но нет, я же знаю. Знаю. Кто ж не знает, что будет дождь?! Но мы так привыкли самонадеянно верить, что нас он не застигнет. И утром, выходя из дома, думать, что даже если он начнётся – нам не привыкать. Не так ли? Но всё равно виновато небо, что выплеснуло его на голову нам. Разве не мы сами, вымокнув до нитки, становимся ещё злее? Хотя дождь, как ни колдуй, не станет чем-то больше, чем просто вода, льющаяся с неба… Так не злимся ли мы на растоптанную свою гордость? Уязвлённую в самое живое когда-то. Давно. Давно это было. И прах покрылся прахом. Пророс росток, и уже новое дерево отцвело и стало прахом. А нам всё ещё больно. Даже она смотрит на нас с удивлением. На нас, морщащихся от позавчерашнего чая без сахара на сегодняшний сироп. Нам жаль себя, какими мы могли бы быть? Или тех, кто мог бы быть такими, как мы, если бы не… О, это «если бы не»! Ну не знает, не знает, честное слово, история сослагательного наклонения! Но ведь есть «а что если» вместо «если бы не»! Мечтая о хорошем вине, не стоит плевать в сладкий чай сегодня и жаловаться на то, что когда-то у кого-то прокисли сливки и чай был испорчен. Вчера. Безнадёжно. Сегодня он сладок. И мы сами можем не наливать туда сливок! Только не молока. Разумеется. Память для того и есть память. (Молоко, кстати, портится быстрее.)

С зонтиком неудобно выходить из дома и спешить по делам. Конечно. Но не пора ли сменить свой чёрный зонтик? Или всё-таки открыть учебник (которому ВЫ доверяете) и посмотреть, почему же дождь выливается на вашу голову в самое неподходящее время, особенно если вы знали, что он может быть, но всё равно не взяли зонтик. Подозреваю, вы отметите для себя не столь вопиющую вину неба в этом вопросе. Впрочем, поискав получше, в равной степени виноватыми окажутся все на свете и мы сами. Мы сами. То есть – все мы и никто, кроме нас. Если ты улыбаешься, а тебе выбили за это зуб, пожалуй, и впрямь обидно. Но зато и есть повод похвастаться дыркой. Если ты на кого-то посмотрел косо и тебе выбили зуб, это тоже обидно, но, согласитесь, не так сильно, как за первый зуб. И это уже не тот повод для хвастовства. А уж если ты сам кому-то вышиб челюсть и расстался ещё с парой зубов в ответ – тут уж и говорить нечего. И, честное слово, неважно, чьи зубы в этой драке повылетали первыми. Но вот чего не понимаю, так это браваду вышибленной своей челюстью в самим развязанной драке. Причём, если ещё учесть, что челюсть эта была вышиблена при неудачном падении. А когда все вокруг жалеть, ужасаться и брезгливо морщиться перестанут, её стоит вышибить себе снова?

Прошлое… Только тот, кто знает цену выбора тогда и сегодня, может взгрустнуть. Взгрустнуть. Не более того. За то, что по-прежнему так ярок и прекрасен закат над Коннемарой, но только камни замечают это.

20.03.**

Кто встал однажды по зову сердца

Это довольно весело, пока тебе 12 лет. Геройская патетика, юношеский максимализм. Покажите мне Дракона, и я сражу его! Спасу мир, сверну горы. … Как много меняется через несколько лет, когда однажды ты совсем не случайно, не в одночасье приходишь к пониманию того, что ты и только ты в ответе за все беды и горести этого мира и никто, кроме тебя, сколько ни оглядывайся, никто, кроме тебя, не собирается его спасать. И вот ты стоишь обескураженный своей догадкой… Почему сейчас, а не тогда, в 12 лет, когда всё зло представлялось битвой со злодеем или несправедливостью, а не вселенской глупостью и гордыней?!

Книги за твоей спиной выстроены в ряд на полках. Покойся с миром, декан Джонатан. Другие войны ждут смелого духа. Ни одна книга не начнёт войны. Только сердце. Которое бьётся. Сохраняя строчки и уроки прочитанного. Читавшее прошлое.

Куда исчезает азарт и огонь в глазах, когда герой оказывается один на один с толпой? Это только в юношеских мечтах она приветствует тебя. В жизни тебе придётся сражаться с ней. С инертной толпой. С твоим народом. Который снова придётся спасать кровью. Но твоей ли?

Ты смотришь на мир. И всё в твоём сердце. Сегодня ты видишь в нём Любовь, и он стоит кровавого Праздника в его честь. А завтра ты молишь Бога стереть его в порошок, потому что пришло его время и не для кого строить новый Рай и отвоёвывать утерянный.

Быть героем. Не книжное несчастье. Когда ты встаёшь перед миром лицом к лицу – никого не оказывается за спиной. И, ради всего святого, ты не отыщешь ни одного безумца, готового разделить с тобой ненависть современников, их плевки и непонимание. Иуды. И твой глас вопиющего в пустыне. Опять не услышан.

Ты будешь звать. Подкрепляя свой плач и зов книгами. Вы же, как я, читали их. Вы же тоже мечтали когда-то, как и я. Не стоит ли теперь этот мир ваших мечтаний? Не стоит. Когда они узнают цену. Не прочитав – увидят. И холод вечности ощутят своей кожей. А смерть уже смотрит призывно в твои глаза и вопрошает: почему же ты стоишь, странник? Так ли уж не мил тебе мой зов? И так ли правдивы были твои детские клятвы и порывы? Или теперь ты откажешься от них и перепоручишь спасать твой мир другому? Кому, безумец, ответь?! …Скорее иди в мои объятья. Я буду той, кто примет тебя без осуждений. Ты для меня родился и для меня мечтал. Вычерчивая смысл своей жизни своими мечтами. Которые ничего не стоят, если ты не заплатишь за них однажды.

Самой страшной ценой.

В 12 лет ты был готов учить Александра Великого тактике боя. В 12 лет ты спорил с Аристотелем и Лойолой так же легко, как перепрыгивал с одного берега ручья на другой. Сегодня ты иной. Ты не станешь спорить зря или спасуешь перед авторитетом. Ты преклонишь колени перед Великим и ни за что не перепрыгнешь ручей. Потому что это глупо и ты можешь подвернуть ногу. В 12 лет ты был сильнее. Потому что верил в свою силу и не видел врага в лицо. А сейчас ты стал мудрее и знаешь, что будь ты мудрее мудрецов и сильнее сильных, тебе не одолеть. Глупости и гордыни. Фальши и лени. Чёрствости, читай – слепоты сердца.

Но смерть твоя не откроет им глаз. Что твоя смерть, пока мир не затвердит твоё имя? И вот стоишь ты перед толпой, и она не видит тебя. Скрепи сердце. Тебе умирать за неё. Из-за неё. И не будет фанфар и горнов. И грохота барабанов – не жди. Никто не закажет мессы. И панихиды. И будь громом твой голос, услышат лишь те, кто хочет слышать. Ты понимаешь, кем ты должен стать теперь, раз встал, откликнувшись зову? Хитрее самого дьявола, мудрее самой Минервы, безумнее Бога, чем он был тогда, когда спел этот мир… Ты это понимаешь, вставший против мира?

Шаг и два ты можешь пройти вместе с кем-то, но рука твоего спутника не будет крепка, и рано или поздно он свернёт или свалится в пропасть. История… Это нить, по которой может идти лишь один. И никого больше. Только до или после. После тебя. И ты должен думать об этом уже сейчас, оглядываясь по сторонам испуганным взглядом. История вызывает к доске. Никто не подскажет. Снова старая картинка – никто не готов к уроку. Из века в век. Но ты уже вызван и встал с места. Неужели ты не знаешь, чего ждут от тебя и чем это кончится? Твоё молчание? А класс? Один верный ответ, и день удался. А может, жить стоит тогда ради такого ответа?

Предусмотреть всё, не упустить мелочей и не просчитаться. Ошибка будет стоить миру жизни. Не твоей – его. Твоя жизнь – монета, которую история выменяет у смерти на галочку в своём плане. Ты должен был знать это. Не будет парада в твою честь и толпы не понесут на руках своего Геракла. Или Прометея. Так лишь напишут. Если ты всё-таки сделаешь шаг. А это больно. Потому что – больно. Смерть-то твоя. И никого не будет рядом. И стой или падай – никто не увидит. Напрасно ты готовил речь и стирал рубашку. Никто не станет смотреть. Ты это знаешь?

Они заревут радостным рёвом, узнав о твоей смерти. Но он не будет дольше раската весеннего грома. Не будет быстрее ветра, склонившего однажды головы ячменя к земле.

Но когда ты уйдёшь, будет ли мир другим? Вот почему в глазах твоих грусть, что сильнее ГРУСТИ, и страх, который глубже СТРАХА.

В 12 лет ты беззаветно любил мир, принимая его таким, каким он был. С его ошибками и злобой. Но вера твоя в него и счастье была настолько крепка, что ты отдал бы жизнь за него, не задумываясь. И не терзался бы ни мгновения о той цене. Ты верил, что она была равноценной цели. Но сегодня… Ради людей… Ради жизни на земле… Ради той и тех, кого ты любишь… Ты готов это сделать сегодня? Когда никто, кроме тебя, не видит гибель мира. И никто не поверит тебе, что бы ты ни делал. Потому что ты один встал сегодня, а стало быть, на тебе неисполненная вина и ответственность. Ты увидел то, что не видели другие, а значит, тебе исправлять увиденное. Не так ли?

Герой, вставший один против мира, отозвавшись на тайный зов в своём сердце, – мир в твоих руках. Пусть страх сковал сердце и безысходность подтачивает твою уверенность, не опускай рук. Мир был на грани тысячи раз. И не ты первый, и не ты последний из тех, кто упадёт без сил в объятья той, против которой затеял спор. Сдержи слёзы. Придёт время и твоего праздника. Без фанфар и горнов. Без праздничных маршей и парадов. Но был день, когда и я встала однажды, повинуясь зову. И те, кто вставал и падал до меня, всегда рядом. Мечта останется с тобой. Она будет тебе другом. Как и моё сердце. И сердца нас всех, встававших когда-то… Только надо очень внимательно читать и верить: кто встал однажды по зову сердца – не может проиграть.

22.03.**

В защиту прав Литературы

Сегодня мы подменяем её суть, а завтра сбрасываем с трона? Как давно, а главное, за что мы решили свергнуть эту Королеву? Неужто она стала требовать от нас новых и непосильных жертв? Подняла налоги и развела тиранию? Нет, в этом (и только в этом) случае – я остаюсь на стороне монархии. Кто не видит её дел, да не вводит других в заблуждение. Литература, может быть, и никогда, но Слово правило умами. И прав у Литературы было куда больше, чем у всех английских королей в истории вместе с парламентом. А что сейчас? Ситуация изменилась. Резко и наоборот. Что не может не удручать. Особенно тех, кто ратует за равенство прав и беспокоится за свои права. Литература свергнута с престола. Теперь другие короли правят миром (их именами пестрят все утренние газеты). Литература же не то чтобы выпала из обоймы «великих искусств», но как-то встала в ряд с мастерством цирюльника и призванием клоуна, и теперь ей вменяется в долг развлекать и обслуживать интересы толп. Хотела бы я посмотреть, как подобную метаморфозу восприняли бы короли сегодняшнего дня. Хотя… С другой стороны… сослагательное наклонение здесь уже явно неуместно. Но что скрыто от глаз государственной тайной с королевской печатью, того да не разглашу. Словом, «Боже, храни Королеву»! (Аминь. Только не напутай, какую именно!) Не была, не должна, не может быть Литература развлекательной. И это не её основная функция. И не вспоминать она должна заставлять, а думать, мыслить. Приучать людей к свободе, приучать творить, а не превращать процесс общения с книгой в собирание мозаик. Грех уподоблять Литературу архитектуре (строительство башен не в счёт). Приучать к Свободе. Нет, ни в какие времена не скрыться душе от этого слова! И только Слово свободно, и только оно «Отпускаются тебе все твои грехи». Да будет так. освобождает.

Немного большими правами теперь обладает классика. Что ею считать: то, что читают; то, что кто-то назвал «классика», или то, что считает таковой большинство; то, что остаётся актуальным и через сотни лет; то, что стало образцом, каноническим примером? Что есть классика в Литературе? Ответ довольно прост – книга, изменившая судьбу. Книга, имеющая силу изменять что-то в этом мире. Где Слово в книге сильно – оно не останется незамеченным и бездейственным. Это не «пустая таблетка», спасающая только тех, кто верит в её целительную мощь. Только та книга может быть по праву признана классикой, что меняет жизнь человека, его взгляды, идеалы, ценности, цели и ориентиры. Времена идут, а список классики уже сегодня явно слишком велик. Безусловно, в каждой стране своя классика. Безусловно, есть классика мировая. Но этот список явно не столь широк, каким он представляется простым смертным и бедолагам в университетах. Если не уточнять понятие «классика», если не задумываться о нём, не видеть глубокой духовной, душевной, нравственной, культурной и, возможно, даже социальной проблемы, то мы скоро впишем в «классики» и те книги, что оскорбляют своим содержанием саму сущность Литературы и Слова, зато любимы большинством за их простоту, доступность и, что греха таить, как правило, весьма доступную цену. Весьма глупо ставить свои предпочтения в пример и объявлять свои мысли непреложной истиной, но хотя бы словами своими дать повод к размышлению, а не к перевариванию готового ответа, – уже и есть небольшой шаг на пути восстановления Литературы в её правах. Говоря о себе, скажу прямо – бóльшего греха, чем «литературоведение», я (в том числе и как автор) представить не могу. Потому что даже патологоанатом, стоя над вскрытым телом, может только установить причину смерти, но никак не все её аспекты и все причины, приведшие к подобному исходу. Теоретик Литературы? Историк Литературы? Искусствовед? Критик? Или философ Литературы? Кем назовёшься ты, король сегодняшнего дня?! (Честное слово, даже «критик» не вызывает у меня такого яростного желания переступить все основы гуманизма, как «литературовед». ) Предполагать, высказывать своё мнение, предлагать к рассмотрению и анализу – наше естественное право. Утверждать же, назначать, объярлычивать, особенно в Литературе, это уже чересчур.

В наше неспокойное время всё большее число людей охвачено идеями «восстановления в правах», борьбой за права. В этом случае мы все находимся весьма в выгодном положении – мы можем бороться. Можем, даже если кто-то считает, что у нас на то недостаточно сил, и, разумеется, будем это делать, хотя бы из-за природного азарта. Литература же, обкраденная нашим веком во всех своих правах, остаётся безмолвным свидетелем проявляемого к ней отношения. Какую бумагу мы стали использовать для печати? Почему в отделах корректорской правки либо пусто, либо сидят изголодавшиеся Церберы? Почему издатели едва умеют читать, зато умножают и делят в уме такие числа, сколько и не во всяком алфавите бывает букв? Почему забыта зверская школа Цензуры, являвшаяся основным барьером на пути пошлости, грубости и неграмотности на дороге книги к читателю? Почему отношение к книге сейчас формируют «авторитетные мнения», а не читатели? Почему мы позволяем себе так опошлять отношения с книгой, что выносим их из дому и читаем, где попало, да ещё и, прости Господи, наискосок?! Почему мы стали панически бояться книг толще, чем в 200 страниц? И ещё сотни и сотни «почему», на которых у меня нет ответа, а есть только предположения, и одно другого горше. Бесконечный повод для грусти. Меня даже мой правовой статус не так удручает, как бесправность Литературы. Если уж обитель Слова не в силах постоять за себя и быть вновь возведённой на трон… Мы не заслуживаем никакого права, в том числе и на гордое имя «Человек», если позволяем себе такое отношение к Литературе.

Раньше, быть может, я бы и встала на трибуну адвоката и громогласно, с чувством провозгласила бы права Литературы, единственной монаршей особы, к которой я испытываю тёплые чувства, но сегодня, возможно, мой печальный долг – выкрикнуть своё обвинение из-за угла и…

20.05.**

Сeterum censeo Carthaginem delendam esse 9