Группа поддержки для выживших девушек

Последняя девушка (сущ.) —

единственный оставшийся в живых персонаж фильма ужасов.

Grady Hendrix

The Final Girl Support Group

Copyright © 2021 by Grady Hendrix

Публикуется с разрешения автора и его литературных агентов JABberwocky Literary Agency, Inc. (США) и Агентства Александра Корженевского (Россия)

© Г. Крылов, перевод на русский язык, 2022

© Оформление, издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

– ветвь дискуссии из r/, субреддит [1] последние_женщины

Я просыпаюсь, встаю, говорю «доброе утро» моему растению, разворачиваю протеиновую плитку и выпиваю литр бутилированной воды. Я уже пять минут как не сплю и тут вдруг вспоминаю, что сегодня я могу умереть. С возрастом человек размягчается.

В общей комнате я потягиваюсь и делаю сорок ударов коленом, сорок ударов основанием ладони, потом бегу в упоре лежа, пока пот не начинает капать с меня на бетонный пол. Я ударяю себя по локтям, пока плечи у меня не начинает жечь, после чего я перехожу на беговую дорожку, устанавливаю скорость на «семерку» и пускаюсь бегом, пока у меня не начинают гореть бедра, а воздух – прорываться в грудь со скрежетом рашпиля, но и после этого я бегу еще пять минут. Я должна наказать себя – я была не вправе забывать о том, что поставлено на карту, в особенности сегодня.

Пока я принимаю душ, дверь в ванную должна быть заперта на навесной замок. Я стелю кровать, чтобы преодолеть искушение забраться в нее. Я готовлю чай, и только когда раздается щелчок электрического чайника, у меня начинается первая в этот день паническая атака.

Не очень сильная, только щемит грудь, словно чья-то гигантская рука сжимает мои легкие. Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на расслаблении горловых мышц, на глубоком дыхании, на доставке кислорода на самое дно моих легких. Две с половиной минуты спустя я снова дышу нормально и теперь могу открыть глаза.

Квартира – единственное место в мире, где это возможно. Спальня, общая комната, кухня и ванная, где я, приняв все необходимые меры предосторожности, могу закрыть глаза на две минуты. А там, в мире, не прекращается вечеринка с убийствами, и если я совершу малейшую ошибку – мне конец.

Я перехожу в общую комнату, включаю Си-эн-эн узнать, какой счет трупов на сегодня, и уже по самой первой картинке понимаю, что следующие двадцать четыре часа будут плохими.

Съемки летнего лагеря с летящего дрона в прямом эфире похоронены под другим мусором, который выводится на экран. В кадре легковушки, машины «скорой помощи», скопившиеся перед лесными домиками, мужчины в защитных костюмах бродят среди деревьев, желтая полицейская лента, блокирующая проезд по дороге. Потом начинается показ записей, сделанных предыдущим вечером, голубые огни, мигающие в темноте, и титр, ударяющий мне прямо под дых: Реальная трагедия Красного озера повторяется.

Я включаю звук и слышу именно то, что меня так пугает. Кто-то убил шестерых консультантов, которые в конце сезона закрывали лагерь «Красное озеро». Убийца использовал самое разное оружие – серп, дубинку, лук и стрелы, мачете, – и жертв было бы больше, но седьмая, шестнадцатилетняя девушка по имени Стефани Фьюгейт, сообщает мне бегущая строка Си-эн-эн, вытолкнула его из сенного сарая.

Убийца пока не опознан, но телевизор показывает школьную фотографию самой Стефани среди одноклассников. На ее лице улыбка, которая разбивает мое сердце. После вчерашнего вечера она уже больше никогда не будет такой счастливой, как на фото. Она теперь последняя девушка.

Вы смотрите фильм ужасов, в котором безмолвный убийца, прикончив наркомана, проститутку, фрика, диск-жокея и помощника шерифа, преследует теперь невинную девочку-няню. Именно она говорила, что не стоит им устраивать вечеринку в этом пустом летнем лагере, со взломом пробираться в этот заброшенный дурдом, не стоит купаться голышом в этом пустынном озере. В особенности еще и потому, что сегодня Хеллоуин, или День благодарения, или Весенний праздник посадки деревьев, или какой-нибудь юбилей одного из нераскрытых убийств прошлого. Убийца пришел с бензопилой / багром / мясницким ножом, а у этой девушки только быстрые ноги: ни мускулов, ни массы, ни дробовика. Есть у нее только здоровое сердце и типичное американское лицо. И тем не менее ей каким-то образом удается прикончить убийцу, а потом она тупо смотрит куда-то перед собой, или падает в обморок в руки прибывших полицейских, или в истерике бежит к своему бойфренду, делает последний глоток, выкуривает последнюю сигарету, задает последний не дающий ей покоя вопрос, после чего ее грузят в «скорую», а она визжит и визжит так, будто никогда не собирается прекращать.

Не задумывались, куда деваются эти последние девушки? После того, как копы снимают с них подозрения, после того как пресса напечатает их школьные фотографии – мордастые, с ортодонтическими улыбками, растрепанными волосами, эти фотографии неизменно попадают на обложки детективов? После бдений при свечах и мгновений молчания, после того, как кто-то посадит кустик в память об этом?

Я знаю, что случается с этими девушками, после того как подписаны все договоры с киношниками, после того как проваливается кинофраншиза, после того как ты понимаешь, что все остальные подали заявление в колледж, пока ты была заперта в реабилитационном центре, делая вид, что боишься темноты. После круга ток-шоу, после того, как твой третий психотерапевт говорит тебе, что он всего лишь твой торговый автомат по продаже антидепрессанта «Золофт» и никаких прорывов в ближайшем будущем ожидать тебе не приходится, после того, как ты понимаешь, что единственная интересная вещь, которая когда-либо случится с тобой, уже случилась, когда тебе было шестнадцать, после того, как ты перестаешь выходить из дома, после того, как ты начинаешь искать в интернете замочного мастера, пока другие женщины мучают Windows в поисках драгоценностей от «Тиффани», после того, как ты уже покинула город, потому что никак не могла справиться с выразительным поглядыванием на тебя родителей: «А почему не ты?», когда столько твоих друзей на том свете, после того, как ты потеряла все, пережила пожар, узнала по именам тех, кто вечно таскается следом за тобой, после всего этого ты оказываешься там, где нахожусь сегодня я: в подвале церкви в Бербанке[2], сидишь спиной к стене, пытаешься собрать по кусочкам свою вдребезги разбитую жизнь.

Мы – вид, которому грозит опасность исчезновения, за что я благодарна. Нас осталось всего шесть. Было время – я грустила от того, что нас так мало, но мы были существами восьмидесятых, а мир изменился. Прежде на наши памятные даты они протирали от пыли ящики с роликами или время от времени продлевали франшизы, но теперь остались одни нефтяные разливы и «Викиликс», «Чайная партия» и «Талибан». Наша шестерка принадлежит к другой эре. Мы невидимы для медиа. Вполне возможно, что нас уже вообще не существует.

Выключив Си-эн-эн, я понимаю, что просчиталась. Нас вообще-то семь, просто мне не нравится думать о Крисси. Никому не нравится. Даже упоминание ее имени может нарушить работу головного мозга, потому что она предатель. А поэтому я задерживаюсь на минуту, хотя у меня остается всего три часа, чтобы добраться до группы, и делаю глубокие вдохи, пытаюсь снова сосредоточиться.

Судьба Адриенн была предопределена. С ней все это случилось в лагере «Красное озеро», но потом она купила это место и превратила его в приют для жертв насилия, в основном выживших после стрельбы в школе, и детишек, которым удалось бежать от своих похитителей. И судьба настигает ее там, где она живет. По крайней мере, это даст нам новую тему для разговора, кроме всех наших старых дел, о которых мы спорим по сей день.

Когда откладывать больше уже нельзя, я собираюсь. Встреча с группой – единственное время, когда я покидаю квартиру. Правда, еще раз в неделю хожу к почтовому ящику на другой стороне улицы, потом еще раз в месяц проверяю мои маршруты отхода, а раз в две недели хожу в магазин на углу – прикупить продуктов. Не люблю рисковать. Волосы у меня коротко подстрижены, потому что за длинные волосы можно схватить. Я ношу спортивную обувь на тот случай, если придется бежать. Я не ношу свободную одежду.

Я проверяю содержимое моих карманов – ключи, деньги, телефон, оружие. Пару лет назад, после одного происшествия, я перестала брать с собой огнестрельное оружие, когда собиралась ехать в общественном транспорте, но при мне баллончик с перечным газом, канцелярский нож в правом переднем кармане и бритва, приклеенная лентой к моей левой щиколотке. У меня нет наушников, я не надеваю солнцезащитных очков, я проверяю, плотно ли сидит на мне куртка, чтобы ни за что ненароком не зацепиться. Потом я прощаюсь с моим растением, набираю полную грудь воздуха, выхожу из квартиры на встречу с миром, который хочет, чтобы я умерла.

*Частные записки доктора Кэрол Эллиотт касательно сессии группы, сентябрь 2010

Группа поддержки последней девушки II

Овца из ваты говорит: Иисус любит ягненочка.

Тройка очень тощих духов, восстав из могилы, провозглашает: Духи страшат… но не Святой дух.

Он восстал! – кричит многоцветная путаница фломастерных подписей.

Одна из них заставляет меня замереть. У всех нас в группе сложные отношения к идее воскрешения.

Мы должны сидеть кружком, но мы впятером сидим разорванным кругом, буквой С, потому что ни одна из нас больше не сядет спиной к двери. Дани сидит в позе несгибаемого ковбоя, сложив руки на груди, вытянув ноги, перед ней стена, обклеенная строительным картоном с оранжево-черными изображениями хеллоуинских тыкв и злющих котов. Она последний человек в мире, кому требуется напоминание о приближающемся Хеллоуине.

Мэрилин сидит, скрестив ноги, в одной руке у нее стаканчик из «Старбакса», на коленях лежит новая сумочка, потому что она никогда не позволяет сумочке соприкасаться с полом. Она сказала Джулии, что заплатила за сумочку тысячу сто тридцать пять долларов, но я ей не верю. Не может сумочка из искусственной кожи стоить таких денег, и Мэрилин ни за что не допустила бы, чтобы к ее коже прикасалось что-то, бывшее живым прежде.

– Мне трудно сосредоточиться, когда я голодна, – говорит Хизер в своем никогда не прекращающемся монологе под названием «Я не спала с 1988 года». Она подается вперед, руки у нее дрожат. – Потому что у меня низкое содержание сахара в крови.

Сегодня она будет ссылаться на снеки.

Джулия сидит в своем кресле-каталке, она явно скучает, постукивает пальцами по колесам. На ней футболка с иронической надписью «Лучший в мире папочка», она смотрит на большой помятый рисунок, изображающий летящего человека с прижатыми к бокам руками и подписью «Печальный Иисус мертв заживо».

Я прежде считала странным, что мы встречаемся в обстановке произведений искусства воскресной школы, но теперь я каждый месяц первым делом, после того как проверю линии прицела и пути отхода, осматриваю эти рисунки. Но не потому, что меня хоть каплю интересует художественное выражение кучки потенциальных жертв убийства. Я ищу предупреждающие знаки: изображения стреляющих пистолетов и окровавленных ножей, мальчиков, рисующих себя в виде монстров без шеи и с треугольными клыками, разрывающими на две части родителей. Я ищу признаки того, что кто-то из этих ребят, когда вырастет, станет моим врагом, еще одним монстром, который попытается убить всех нас.

– Может быть, – предлагает доктор Кэрол, – вам пойдет на пользу перекусить перед началом.

Доктор Кэрол – единственная в комнате, кто может сесть спиной к двери, – садится в разрыве буквы С, как садилась все шестнадцать прошедших лет, у нее идеальная осанка, в руке авторучка, на коленях блокнот. Доктор Кэрол относится к наваждению Хизер с таким же вниманием и озабоченностью, с каким она относится ко всему, что мы говорим.

– Это было бы отклонением от моего расписания, – говорит Хизер. – Поскольку я выздоравливающий наркоман, для моей воздержанности важно следовать расписанию, а потому мне приходится рано выходить из дома, ведь вы же знаете, что копы отобрали у меня права и пока так их и не вернули. Так что на дорогу у меня уходит больше времени, чем обычно, потому что я считаю важным не опаздывать. Уровень предусмотрительности у Адриенн явно значительно ниже.

– Я не сомневаюсь, что у Адриенн есть все основания для того, чтобы опаздывать, – говорит доктор Кэрол.

– Я сильно удивлюсь, если Адриенн вообще появится, – говорит Джулия. Она явно тоже видела Си-эн-эн. – С ней кто-нибудь говорил? Я пыталась дозвониться, но меня неизменно отправляли в голосовую почту.

– Я думаю, она просто выключила телефон, – говорит Мэрилин, потом на ее лице появляется гримаса, будто она понюхала говно. – Пресса.

Мэрилин после своего кризиса отказывалась участвовать в пресс-конференциях или давать кому-либо эксклюзивные интервью, что вызывало ярость у всех американских репортеров, а потом она вышла замуж за члена супербогатой и политически активной республиканской семьи, так что ей с годами стало доставаться сильнее всех, но это чувство знакомо всем нам. Телефон не перестает звонить, пока ты наконец не сдаешься; репортер, которого ты никогда не видела и который называет тебя по имени, настолько убедительно делает вид, что учился с тобой в школе, что ты сама начинаешь ему верить; дальняя родственница, которая появляется в больнице страшно озабоченная с включенным магнитофоном в сумке после проверочного звонка из «Нэшнл Инквайрер».

– Я не считаю, что мы вправе обсуждать ситуацию Адриенн с кем бы то было, кроме Адриенн, – говорит доктор Кэрол. – Я уверена, мы поговорим об этом, когда она придет сюда. А пока: что вы думаете о тревогах Хизер?

Наступает напряженный момент, мы все ждем – заглотит ли кто-либо эту наживку. Нет, никого не находится. Мы последние девушки. Мы умеем обходить ловушки.

– Я только хочу сказать, – говорит Хизер, прерывая напряженное молчание, – что у меня есть определенные потребности, а поскольку у меня нет преимуществ, которые есть у всех вас, то я бы очень хотела, чтобы мы выпили немного кофе, съели по булочке или что-нибудь другое, потому что эта большая пустая комната действует угнетающе.

Она явно не собирается спустить это на тормозах, что, впрочем, не удивляет меня. Мы из тех женщин, которые отвечали ударом на удар, как бы это ни было больно, которые выпрыгивали из окон здания на третьем этаже, которые тащили себя на эту крышу, когда наши тела криком кричали, требуя, чтобы мы перевернулись и умерли. Если мы что-то предпринимаем, то остановиться нам трудно.

– Меня не волнует, что там приносит Хизер, – говорит Мэрилин. Ее браслеты пританцовывают, когда она делает движение рукой со старбаксовским стаканчиком, на кромке которого осталась полоска ее темно-красной помады. – Принесите пиццу. И, бога ради, можем мы уже сменить тему?

– Это интересно, – говорит доктор Кэрол, хотя, кроме нее, никто так не считает. – Кто-нибудь еще чувствует то же, что Мэрилин?

После того как ты шестнадцать лет провела в одной комнате с шестью другими людьми, ты знаешь, что они сейчас сделают, еще до того, как они начали это делать. Это похоже на химическую реакцию, когда при соблюдении определенных условий получают определенные результаты. И, словно по сигналу, в этот момент начинает говорить Джулия.

– Я считаю, что, когда люди едят и пьют в группе, это называется неким отклонением от нормы, – говорит Джулия, потому что она не может упустить шанса возразить Мэрилин. – И стаканчик из «Старбакса» с надписью «Большой глоток» в руке Мэрилин – это реквизит, с помощью которого она показывает нам, что дистанцируется от группы.

– Я протестую, – говорит на свой техасский тягучий манер с напускным удивлением Мэрилин. – Откуда ты взяла эти глупости?

– Две сессии назад ты сетовала, что мы застряли в прошлом, – говорит Джулия.

Мэрилин оглядывает нас всех по очереди.

– Кто-нибудь еще думает, что все это так же необходимо, как прежде? – спрашивает она. – Глядя, как мы прицеливаемся и клюем, я чувствую, что нам всем не помешали бы каникулы. Не состоит ли смысл терапии в том, что в один прекрасный день она становится тебе ненужной?

Я чувствую, как сжимаются мои легкие, и считаю количество вздохов – семь вдохов, семь выдохов, медленно, ровно. Она не это имеет в виду. Группа – это центр для всех нас, даже для доктора Кэрол. Ее империя самопомощи построена на работе, которую она проделала с нами еще в девяностые, но причина, почему мы сейчас в этом церковном подвале, а не в одной из ее шикарных, готовых для телесъемок клиник, состоит в том, что это наша общая тайна, наше единственное безопасное место, где нет навязчивых поклонников и суперфанов, репортеров и очеркистов. И как только у Мэрилин язык поворачивается так свысока говорить о том, чтобы все бросить?

– Некоторые из нас не могут позволить себе каникулы, – парирует Джулия. – Не все вышли замуж ради денег.

– Дай бог тебе здоровья, – говорит Мэрилин. – Разве твой бывший не тем же самым занимался?

Это подло. Даже со стороны Мэрилин. Джулия все еще училась привыкать к своему новому существованию в кресле-каталке, когда вышла замуж за своего психотерапевта. Я прекрасно понимаю ее поступок. Приходит человек, который говорит, что спасет тебя, и ты бросаешься в его объятия и позволяешь ему принимать за тебя все решения. Тебе остается только надеяться, что к тому времени, когда ты очухаешься, этот человек не нанесет тебе непоправимого ущерба. В случае с Джулией нанесенный ей ущерб не был непоправимым. В случае с Джулией, когда она проснулась, он продал ее права на франшизу, очистил ее банковские счета и оставил ее ни с чем.

– Неужели группа станет теперь такой? – взывает к нам Джулия. – Сыпать оскорбления? Ковырять в старых ранах? У нас нет никаких причин, чтобы вести себя так низко. Мы сильные, мужественные женщины. Дани изобретательная и самодостаточная, у Мэрилин денег больше, чем у всех нас, вместе взятых, Адриенн – практически кандидат на Нобелевскую премию…

– А ты на какую награду претендуешь, Мерил Стрип? – спрашивает Хизер. – Потому что мне грозит серьезное обострение, если ты снова начнешь пересказывать свою биографию.

– Я и не собиралась говорить о себе ничего такого, – обиженно отвечает Джулия.

– Ты к этому вела, – говорит Хизер.

– Подумай, чего ты хочешь, – говорит Джулия, она складывает руки на груди и откидывается на спинку своего кресла-каталки.

Хизер сгибается пополам, ее грудь ложится на колени, одну руку она поднимает, словно клянется на Библии.

– Я дам тебе двадцать долларов, если ты сможешь, глядя мне в глаза, поклясться, что ты не собиралась начать перечисление всех своих ученых степеней.

– Вот это меня и огорчает, – говорит Джулия, обращаясь к доктору Кэрол. – Вместо того чтобы продуктивно использовать нашу энергию, мы стараемся уколоть друг друга. Личные конфликты – вот что уничтожает нашу группу сегодня. Это контрпродуктивно.

– Двадцать долларов, – повторяет Хизер.

– У тебя нет двадцати долларов, – отвечает Джулия.

– Я возьму взаймы у Мэрилин, – говорит Хизер.

– Касательно того, что ты делаешь, я бы не применяла слова «взять взаймы», – говорит Мэрилин.

– Не смей относиться ко мне свысока! – взрывается Хизер. – Я справлялась с такими вещами, какие тебе и не снились! Я имела дело с такой астральной херней высшего уровня, от которой ты бы в свои атласные трусики наложила.

– Остынь, Хизер, – говорит Джулия.

– Такая защитница, как ты, мне и на фиг не нужна, – говорил Мэрилин Джулии.

– Да, Джулия, – говорит Хизер.

– Хизер, ты смотри – осторожнее, – говорит Мэрилин.

– О’кей, давайте уже отойдем в сторону и оценим происходящее, – вмешивается доктор Кэрол. Я спрашиваю себя, не принимает ли она чего-нибудь такого, что помогает ей сглаживать острые углы на этих сессиях. По крайней мере, теперь никто не говорит о снеках. – Обратил ли кто-нибудь внимание на то, как быстро разговор Мэрилин и Хизер о еде перешел на личности? У кого-нибудь есть соображения о том, почему это произошло?

Если бы здесь была Адриенн, то мы бы не ссорились. Когда она присутствует, мы все чувствуем, что должны вести себя в соответствии с нашими репутациями.

– Это была шутка, – бормочет Хизер.

– Прекрати эту театральщину и выпивай кофе в «Старбаксе» перед приходом, – говорит Мэрилин. – Кофеин подавляет чувство голода.

– Некоторым из нас не по карману кофе, который покупают себе богачи, – говорит Хизер. – А в Обществе анонимных алкоголиков всегда бесплатный кофе и выпечка. Почему бы тебе не подарить мне карточку «Старбакса»? Ты ведь так или иначе мне должна.

– Дамы… – начинает доктор Кэрол.

– Что именно я тебе должна? – спрашивает Мэрилин.

– Ты меня облапошила на той сделке «Все звезды ужаса», – говорит Хизер. – Я все подготовила, а ты пришла и все уничтожила. Как я могу отдать тебе долги, если ты постоянно меня облапошиваешь?

– Ты кому голову морочишь? – спрашивает Мэрилин, закатывая глаза. – Мы обе знаем, что ты никогда не возвращаешь долги.

Хизер готова взорваться, но я охолаживаю ее. Мы все ее охолаживаем. Мы слышали все эти ее монологи и раньше. Как Мэрилин смеет оскорблять ее честь? Как она может даже ставить под сомнение, что торжественная клятва наркоманки, которая курила, вдыхала и кололась всей химией, какая имеется на планете, не является юридически обязывающей? Как смеет Мэрилин предполагать, что слово Хизер не является вербальным эквивалентом незыблемого контракта, составленного командой юристов?

Хизер всегда мошенничает. Меня или Джулию она не трогает – знает, что денег у нас нет, но она постоянно донимает Адриенн и Мэрилин всякими проектами, лицензионными сделками, предложениями сотрудничества, заработками на внешности. Всевозможные отбросы этого мира давным-давно поняли, что Хизер – наше самое слабое звено.

– Я знаю, что деньги для некоторых из вас – стрессовый фактор, – говорит доктор Кэрол. – Не могли бы вы, Мэрилин, высказать ваши соображения на этот счет? Или вы, Линнетт?

– М-м-м, – мычу я, застигнутая врасплох. – Адриенн опаздывает уже на двадцать шесть минут.

– И что вы при этом испытываете? – спрашивает доктор Кэрол.

– Тревогу? – предпринимаю попытку я.

– Послушайте, – говорит Джулия. – Почему мы говорим о деньгах? Мэрилин считает, что группа больше не служит поставленной цели, а когда мы половину сессии тратим на то, чтобы порассуждать о снеках, я не могу не согласиться. Что с нами случилось? Когда мы настолько опустились?

– Я всего лишь хочу, – говорит Хизер, глубоко вздохнув, – чтобы кто-нибудь принес кофе с булочками. Точка.

Доктор Кэрол готовится обратиться к Великому Снек-Кризису 2010, но ее опережает Дани. Обычно она молчит, как воды в рот набрала, а потому если она начинает говорить, то все слушают.

– Я хочу сказать кое-что, – говорит Дани. – А потом вы сможете вернуться к снекам.

– Или не сможем, – говорит Джулия.

– Это моя последняя сессия, – говорит Дани. – Я заканчиваю.

Наступает длительное, жуткое молчание.

Дани вместе с Адриенн и Мэрилин – одни из первоначальных последних девушек. Потеря ее означала бы изменение группы, а группа никогда не менялась. Мы вместе встречали импичмент Клинтона и 9/11. Мы были здесь друг для друга после Колумбайна и Виргинского политехнического[3]. Когда в Массачусетсе легализовали гейские браки, мы все сбросились и купили Дани хорошенький маленький «Беретта Нано». Даже гравировку на нем сделали – ее имя и имя Мишель. Когда заново открыли франшизу Мэрилин и она предпочла прятаться, она по-прежнему раз в месяц прилетала в Лос-Анджелес и встречалась с группой.

Но в последние несколько лет доктор Кэрол заканчивала сессии на несколько минут раньше, Мэрилин стала менее терпеливой с людьми, Джулия стала назойливее в том, что касается политики, и у меня появилось впечатление, что, если бы не Хизер, некоторые из нас давно бы уже ушли. Но между нами всегда существовало безмолвное согласие в том, что мы должны приезжать и дальше, несмотря ни на что, потому что это единственная постоянная, надежная вещь в жизни Хизер.

Как это ни удивительно, сильнее всего сообщение Дани ударяет не по Хизер.

– Я поняла, что это знак, когда Адриенн опоздала, – говорю я, а потом закрываю лицо, чтобы иметь некоторую приватность, потому что я не могу идти в туалет в одиночестве.