Весна, лето, астероид, птица: Искусство восточного сторителлинга

Разнообразие – в формах, а не только в лицах

В начале XXI в. диалог о разнообразии в искусстве на Западе главным образом затрагивал личности персонажей, творцов и исполнителей. Однако разнообразие не сводится к тому, чтобы вводить как можно больше разных персонажей в истории, остающиеся на сто процентов западными по духу, – хотя и это важно. Разнообразие может и должно предусматривать существование различных структур истории, а также темы и ценности из незападных традиций. Ценности не универсальны для всех культур, как и форма удачной истории не сводится к единственной модели.

Для людей Запада фундаментальны такие элементы сторителлинга, как трехактная структура и сосредоточение на личностном развитии. Из этой книги вы узнаете, что они характерны далеко не для всех традиций сторителлинга. Этот текст знакомит читателей с восточным пониманием того, что такое убедительная структура сторителлинга, и раскрывает ее радикальные отличия от западных структур. Они обусловлены разницей в основополагающих ценностях.

На протяжении книги я буду обращаться к примерам из книг, фильмов и видеоигр, часто приводя подробные описания их сюжетов. По этой причине в моем тексте много спойлеров. Идеальный способ знакомства с ним – сначала прочитать обсуждаемое произведение, посмотреть упомянутый фильм или поиграть в видеоигру и лишь затем открыть раздел, посвященный анализу. Таким образом, ненавистники спойлеров предупреждены – в книге содержатся многочисленные и детальные примеры, раскрывающие сюжет.

Игра ракурсов

Давайте сыграем в одну игру. Сейчас я опишу через очень традиционную китайскую/тайваньскую призму четыре популярные книги, хорошо известные здесь, на таинственном Востоке. Угадайте книгу по описанию (название написано задом наперед).

Загадка

Великолепного золотого дракона убивает шайка воров и бродяг.

Ответ

«Тиббох» (Никлот Р. Р. Жд.)

Теперь давайте немного исследуем вопрос. В западном изложении протагонист Бильбо и компания гномов отправляются в странствие, чтобы отобрать у злого дракона похищенные у них сокровища. Однако в китайской/тайваньской культуре дракон считается высшим существом, мудрым, милостивым, могущественным – и мирным. Любая история, в которой дракона убивают, – по определению трагедия. Кроме того, в традиционном и консервативном обществе Бильбо и гномы рассматривались бы как преступники и бродяги. Подобных типов считали бы бездельниками и людьми, паразитирующими на теле общества. История, в которой такие персонажи одерживают победу, воспринималась бы как мрачная и несправедливая.

Загадка

Единственная дочь получает очень выгодное брачное предложение от богатого мужчины старше ее.

Ответ

«Икремус» (Рейам Инафетс)

Ладно, здесь я смошенничал. Вампир Эдвард Каллен, в которого влюблена главная героиня, существенно старше ее. Важно, однако, другое – в китайском/тайваньском лоре[1] вампиров не существует. Поэтому какие-либо негативные последствия вампиризма потенциального зятя попросту остались бы незамеченными традиционными китайскими/тайваньскими родителями.

Загадка

В империи сохраняется гармония благодаря спорту.

Ответ

«Ырги Еындолог» (Зниллок Незюьс)

В западном изложении ежегодные трансляции спортивного состязания, в котором дети сражаются до смерти, считаются проявлением тирании властей. Если же взглянуть на этот сюжет через призму традиционной китайской культуры, следует воспринимать его с точки зрения общества, которое ценит порядок и не доверяет провинциям и этническим меньшинствам, склонным к сепаратизму и мутящим воду. Идея любой деятельности, сдерживающей население, – особенно если она направляет потенциально разрушительную энергию на такое достойное занятие, как спорт, – будет считаться превосходной.

Обратите внимание, что история может быть прочитана совершенно иначе с точки зрения тайваньского читателя, даже глубоко традиционного, – в свете истории и культуры Тайваня, а также в свете отношения Китая к Тайваню как к отступнику. И действительно, приветственный жест из экранизации этого книжного цикла – три соединенных пальца – переняли демократически настроенные демонстранты, выступающие против автократии и авторитаризма в таких странах, как Таиланд и Мьянма.

Загадка

Одна дочь выходит замуж за самого богатого парня в своей деревне, две выходят за бедняков, а четвертая в итоге умирает.

Ответ

«Ынищнеж Еикьнелам» (Ттокло Йэм Азиул)

С точки зрения западного читателя, эта книга рассказывает пронзительную историю четырех девушек, познающих радости и горести жизни. Но и в этом случае, взглянув на нее через призму традиционного китайского/тайваньского восприятия, мы увидим семью с четырьмя дочерьми и без единого сына, которая лишилась богатства, но занимает достаточно высокое положение. Поэтому почти любая работа, доступная женщинам, унизительна для дочерей. Иными словами, перед нами семья, переживающая закат своего рода. Читателей, принадлежащих к традиционной культуре, больше всего занимал бы вопрос, за кого дочери выйдут замуж и насколько преуспеют в социальном отношении, а не их самореализация.

Автор книги не устает подчеркивать чистоту пути Бет. Короткая и на первый взгляд незаметная, жизнь Бет была наполнена смыслом: она тихо, но неуклонно следовала своим ценностям. Традиционная китайская/тайваньская культура пронизана суевериями и паническим страхом смерти. Люди стараются не произносить вслух число «четыре», потому что слово, обозначающее его, слишком созвучно слову «смерть». В зданиях нет четвертого этажа – никто не желает снимать помещение на «этаже смерти». Представителей этой культуры было бы очень трудно убедить в том, что в рано оборвавшейся жизни есть что-то прекрасное. Для них это была бы в лучшем случае трагедия, а в худшем – клеймо на всем семействе.

Более того, история Бет невольно подтверждает мысль о том, что девушкам лучше сидеть дома. Однажды Бет выходит из дома, подхватывает заразу от немецких детей [за которыми ухаживает. – Прим. ред.] и умирает. Словом, в переводе на язык традиционной культуры восприятие жизни Бет было бы искажено до неузнаваемости.

Цель этой игры – показать, насколько несхожими могут быть культурные ценности; как эти ценности превращаются в разную оптику для оценки убедительности истории; что подлинное разнообразие в искусстве должно охватывать различные формы и темы повествования, а не только различных персонажей.

Дисклеймеры и определения

Эта книга не является: утверждением превосходства западного или восточного сторителлинга, формулой для создания историй по-восточному, научным трактатом, антропологическим исследованием, этнологическим исследованием, социологическим исследованием, авторитетным или окончательным суждением о чем бы то ни было. Скорее это рентгенограмма персональных попыток одного практикующего писателя осмыслить свои наблюдения, которые не выходят у него из головы.

Одно замечание по поводу определений. Я весьма вольно использую понятия «Запад» и «западный». Очевидно, что «Запад» не монолитен. На географическом Западе живут представители разных рас, множества национальностей, религий, идентичностей, культур, традиций и государств. Под этими терминами я подразумеваю преобладающую, каноническую культуру таких регионов, как Европа и Северная Америка, культура которой произошла от европейской.

Наконец, я хотел бы со всей решительностью заявить, что концепции, которые я рассматриваю в этой книге, не являются строго зафиксированными или взаимоисключающими. Ни в каких юридических или научных законах, ни на каких скрижалях не записано, что такое «западный сторителлинг» и «восточный сторителлинг». Границы между ними проницаемы. Разумеется, есть западные истории, не имеющие трехактной структуры, и есть восточные истории с такой структурой. Существуют восточные истории о герое-одиночке и западные истории, не воспевающие личный героизм. Никакими словами не передать, насколько я не приемлю поползновения свести эти идеи к черно-белой схеме. Истории, которые эта книга изучает и из которых делает выводы, бытуют в живом пространстве, а не в рамках закоснелого противопоставления.

«Гамильтон» и различные уровни разнообразия

Лауреат премии «Тони» и Пулитцеровской премии мюзикл «Гамильтон» – прекрасный пример для того, чтобы исследовать проявления разнообразия. Это мюзикл пуэрто-риканского драматурга Лин-Мануэля Миранды, посвященный американскому революционеру, одному из «отцов-основателей» – Александру Гамильтону. Темнокожие исполняют в нем роли хрестоматийно известных деятелей американской истории, принадлежавших к белой расе, а история рассказывается через музыку в жанре хип-хоп, созданном афроамериканцами. По этим причинам мюзикл восхваляли как воплощение разнообразия. Однако нашлись и критики, отметившие, что «Гамильтон» обеспечил «поверхностное» разнообразие с помощью мультирасового состава исполнителей, но выбрал историю, посвященную исключительно белым.

В действительности, однако, использование хип-хопа как художественного языка, неотделимого от уникальности мюзикла, свидетельствует о том, что разнообразие в сторителлинге может работать на разных уровнях. Лесли Одом-мл., исполнитель роли Аарона Бёрра в оригинальном составе «Гамильтона», сказал в интервью The New York Times, что значимость этой постановки заключается не только в том, «в чьих руках микрофон, кому позволено рассказывать историю», но и в «языке, на котором рассказывается история»[2]. Иными словами, в «Гамильтоне» разнообразие достигается за счет самого способа повествования, а не просто за счет персонажей или темы. В том же смысле считалось бы воплощением разнообразия прочтение истории о короле Артуре театром кабуки или болливудская интерпретация «Ромео и Джульетты», хотя в них фактически нет ни одного персонажа с иным цветом кожи, кроме белого. Разнообразие охватывает не только лица и имена, но и художественные формы.

Культурная апроприация

На мой взгляд, изучение или использование восточных форм сторителлинга само по себе не представляет собой культурную апроприацию – независимо от бэкграунда или жизненного опыта учащегося либо творца.

Я подразумеваю под культурной апроприацией нечто большее, чем просто заимствование идей из другой культуры. Скорее это избирательное или случайное использование декоративных составляющих культуры без оценки широкого культурного контекста, из которого эти составляющие произошли. Это нечто вроде косплея, вырывающего из культуры искусственные и банальные элементы – без понимания принципиальных различий в ценностях, эстетике или духе и уважения к ним; без осознания того факта, что эти элементы могут радикально изменить само представление о формах либо темах достойного повествования. Это анимационный мюзикл, главный герой которого (обычно героиня) – представитель незападной культуры, действующий в незападном сеттинге, однако разговаривает он и ведет себя точь-в-точь как американский подросток: бунтует против родителей, бежит к океану, распевает песню «Я хочу!» и кидается в трехактную историю, чтобы «найти себя» и «утвердить свою волю». Это не разнообразие. Это западная история в незападном прикиде. Вот это культурная апроприация.

В то же время постижение фундаментальных отличий восточных традиций сторителлинга от западных – не то же самое, что искусственное и банальное заимствование декоративных элементов, и, следовательно, оно не является культурной апроприацией. На самом деле в определенном важном смысле это полная противоположность культурной апроприации.

Обращаю ваше внимание на то, что я не назначаю себя сотрудником полиции, выявляющей культурную апроприацию. У всех нас есть свои маленькие слабости. Я признаюсь в любви к экранизации «Мемуаров гейши», особенно к прекрасно сработанному сценарию Робина Свикорда. Впрочем, я и не берусь изучать реальную культуру гейш по фильму (я бы скорее порекомендовал книгу «Жизнь гейши» Минэко Ивасаки). Я также понимаю, что фильм, в котором актрисы-китаянки играют японок-гейш, говоря на английском языке, соответствует реальности в той же мере, в какой ей соответствовало бы русскоязычное кино, в котором француженки исполняли бы роли немецких принцесс. Я не ставлю своей целью отстаивать культурный пуризм. Однако призываю проводить грань между отдельными слабостями и осмысленным исследованием культуры.