Сказки Черного рынка. Мясной отдел

Глава 2

Сказание №2: «Плакать – нормально»

По миру ходил, с собою сумку всегда носил. Снашивались ботинки – вязал кору к подошве, да дальше шел. Рвалась сумка – плел корзинку, да дальше шел. На ногах своих беды разносил, в сумке своей склянки хранил.

Согбенный годами, дед исколесил полмира, покуда все на память брали местные поделки, дед же забирал с собою чужие слезы. Добром мало кто давал, а если и давал, то дед не брал. В радости делились, в восхищении делились, но дед все не брал. Такие слезы ему не нужны были. А те, что нужны, те не давали. Приходилось силой брать. Вот тогда да, то что нужно слезы получались.

От дома к дому, от порога к порогу стучался дед. Кто открывал, тут же в слезы ударялся. Тут-то дед склянку и подставлял, да слезы собирал. Закрывал стекляшку, бережно в котомку клал. Кто отобрать хотел, лишь пуще слезами исходился. А дед и рад. Больше слез, больше.

Марья имела привычку запирать двери на все засовы, а коль кто постучится, то несколько раз уточнит: кто и зачем пожаловал. На один вопрос – один засов. Когда дверь отпиралась, Марья уже понимала, кого за ней стоит.

Ждала Марья почтальона, что принесет письмо от супруга. Долго пришлось высиживать под окном, выжидая знакомую фигуру. Разносчик все не шел, словно заплутал по пути к ней – дом-то на самой окраине был, пока доберешься до него, назад дорогу позабудешь. Супруг Марьин еще дальше был – на чужой земле воевал, вот уж год как. Каждый месяц письма слал, так что почтальон-то уж тертым калачом был по части доставки писем для Марьи.

Сидела она под окном, когда раздался стук в дверь. Вскинулась она, бросилась к двери, отодвинула один засов, взялась за второй, да остановилась.

– Кто там? – настороженно спросила она.

Уж не слышала, чтобы знакомые шаги возле дома раздались, а почтальон на одну ногу хромой, так что шаркает весьма выразительно.

– Разносчик вестей, – ответил ей незнакомый скрипучий голос.

Марья щелкнула еще одной щеколдой, да прижала руку к двери. Засомневалась, призадумалась.

– Каких вестей?

– Открывай хозяйка, таких вестей через запертую дверь не говорят.

Еще один замок отворился, остался крючок, да потянуть на себя – дверь плотно в проеме сидела.

– Где же Борис? Отчего он письмо не принес?

– Я не ношу писем, только вести, – прошамкал незнакомец.

Марья припала ухом к двери, вслушалась. Скрип деревянного крылечка, трение кожаного ремешка по тряпичной рубахе, причмокивание беззубого рта, надсадное дыхание. Она скосила глаза на последний крючок, а рука уже сама к нему тянется. Силится себя остановить, но до хочет все же знать, что за старик к ее порогу прибился. А вдруг что у мужа на чужой земле случилось? Вдруг весть такая, что рука не поднимется ее написать и лишь из уст в уста возможно передать?

– О чем вы хотите меня оповестить?

– О том, что говорят лишь с глазу на глаз.

Марья поджала губы, опустила руку.

– Убирайтесь, – заявила она. – Было бы что-то важное, то так бы сказали.

Потоптавшись на месте, старик все же ушел. Марья выдохнула и спешно вернула все засовы на свои законные места. И сама она вернулась на свое место – под окно. Да только как ни старалась, не услышала удаляющихся шагов того, кто только что стоял на ее пороге. Решив, что незнакомец ушел другой стороною, Марья выкинула его из головы. Безумцев во все времена на всех землях хватает.

Шаркая ногами, дед блуждал от дома к дому, некоторых зевак ловя между ними. Склянки его наполнялись, сумка тяжелела. За спиной его раздавились всхлипы и стенания. Дед улыбался щербатым ртом, но улыбка его была неполноценной, и не из-за отсутствующих зубов. Он то и дело бросал косой взгляд на домик в отдалении, где перед ним не открыли дверь. Сердцем чуял – там самые добротные слезы, чистые, безукоризненные, а какие горючие, если уж польются!

Обошел дед все поселение, да вернулся к дому, что не давал ему покоя. Не умел он ерничать, всегда действовал напролом, добиваясь своего. В конце концов, люди до того нежные создания, что до слез их можно легко довести одной лишь грубой прямотой.

– Открывай! – потребовал дед.

Марья прижалась к двери, подпирая ее, словно всех засовов на ней было мало.

– Кто ты такой и что тебе нужно?

– Открой и увидишь.

– Не увижу, – возразила Марья. – Да и не хочу. Убирайся прочь, пока ружье не достала.

– Доставай и дверь открой, чтобы лучше прицелиться!

Услышал дед, что шевелится девка в доме, счел, что обещанное решила выполнить. Догадываясь, что пальнуть она может и через закрытую дверь, он доковылял до окошка, заглянул, да до другого пошел, что было открыто. Кряхтя, влез, да затаился под столом, чтобы застать хозяйку дома врасплох. Он потирал уже влажные ладошки, представляя, как запугает ее до смерти и какими неостановимыми слезами она зальется, моля и пощаде.

Марья вернулась к двери, прижимая к себе мужнино ружье. Оно было старым, ржавым, неисправным, но до того тяжелым, что пробьет любую черепушку. Собралась она с духом, чтобы дверь открыть, да осеклась – услышала в доме странный шум.

А дед-то и дышать перестал. Все смотрел внимательно за девкой, да поджидал, распластавшись под столом, как паук.

– Ты в моем доме, – сказала она уверенно. – Зачем ты пришел ко мне?

– За твоими слезами.

– И что ты будешь делать с ними? – опустив голову, Марья прижимала к себе бесполезное ружье.

Паук выбрался из-под стола, крадучись подбираясь к ней. Он думал, что она его не видела. А она и не видела, но слышала, как он приближается.

– Добавлю к остальным, а после выпарю соль.

Дед схватил Марью за плечо, повернул к себе. Он был уже стар и немощен, а потому предпочитал словами добиваться слез. Однако оставался в нем еще запал на грубую физическую силу.

– Не видать тебе моих слез, – заявила Марья, вскидывая ружье и прикладом вдаривая деду между глаз.

Тот завыл, схватившись за нос, бросился к окну, да вывалился через него. Долго он бежал, звеня склянками в сумке, да сетовал на судьбу. У хозяйки дома лишь угадывались очертания глазниц, обтянутые бледной, тонкой кожей.

Все, что дед добыл в своей последней вылазке, он добавил в общий чан. Бормотал, махал руками, кипятил под определенным углом, а после довольно зачерпнул пальцем голубоватый налет со стенок котелка – соль получилась отменная.

Что до Марьи, то она так и не дождалась письма от своего супруга. До того сильно ее было горе, что хотелось выть и рыдать, но она могла только выть. И тогда, чувствуя, что ее горе не выплакано, отправилась она по миру, взяв с собою одну лишь сумку. Снашивались ботинки – вязала кору к подошве, да дальше шла. Рвалась сумка – плела корзинку, да дальше шла. На ногах своих беды разносила, в сумке своей склянки хранила. Своих слез не имела, зато чужие собирала.

***

Находясь под впечатлением, прошу упаковать горсточку соли в подходящую склянку. Торговец охотно добавляет к счету три медяка за склянку и протягивает мне мою сомнительную покупку.

Отбрехавшись от почувствовавшего силу торгаша, что вознамерился следом втюхать мне откровенную пыль под видом экзотического перца, я продолжаю свой поход. Мясной отдел уже полнится людьми, а значит, мне стоит немного поторопиться, чтобы позднее не тратить свое время в очередях. С тем условием, что я люблю всласть потрепаться с продавцами, мне нужно следить за временем с особой тщательностью.

Глаза разбегаются, не знаю, куда податься дальше. Мой список покупок, заготовленный заранее, рассыпался прахом в моем же кармане. Этот список должен был служить мне путеводной звездой, однако горизонт запланированных событий затянули непроглядные тучи, оставив меня блуждать в потемках, отыскивая путь свой наощупь. Но я справляюсь.

Прямо по курсу скромный павильон, отгороженный от мясного царства игривыми стеклянными стенами. Игривыми, потому что это настоящая игра – попасть в дверь, а не в стену, оставив на стекле отпечаток своего носа. Многие уже попалось на эту уловку, но владелец павильона не спешит менять прозрачные завесы или хотя бы навесить на них предупреждающие ленты. Он с удовольствием глядит на своих потенциальных посетителей, как они с опаской мечутся, подозревая подвох. Глядит, как вроде бы решились, делают шаг, но ах! врезаются лбом в стекло. Лишь единицы с первого раза входят в лавку, минуя коварное препятствие. Чаще всего это рожденные слепцы, что руководствуются не зрением, а особыми эманациями. Ну или душком. А душок в лавке за стеклянными стенами стоит говорящий.

Вино, ликеры, коньяки, настойки – на любой вкус, цвет и похмелье. Мне эта зловредная привычка чужда, но ничто так не оттеняет грубый вкус мяса, как изысканное вино. Я не спец, едва ли отличу вино от гранатового сока, но есть кое-что, что я беру неизменно.

– Бутылочку выдержанной крови из базилики жрецов Бога Смерти, – с порога объявляю причину своего вторжения.

Продавец – унылого вида мужчина с вурдалачьими глазами навыкат – хмурится еще пуще. Во-первых, мной была беспрепятственно преодолена стеклянная преграда. Мне не довелось потешить его членовредительское эго, оттого он понурился еще больше. Во-вторых, мой запрос из ряда вон, так сказать. Каждый уважающий себя продавец знает, что приторговывать кровью незаконно. Но что есть закон на Черном рынке? Видя его смятение, я выуживаю свой козырь – карточку члена клуба кровопийц. Этот блестящий золотой прямоугольник доказательство законности моего желания приобрести то, что продавать незаконно.

Вурдалак смачно шмыгает носом, наклоняется в сторону, заглядывая мне за спину. Шевелится он неохотно, боится, что его вот-вот поймают на горячем. Я вздыхаю, терпеливо жду, намеренно перегораживая своей тщедушной спиной вход, дабы никто не вошел и не стал свидетелем условно подпольной продажи.

Что сказать, вся эта процедура навевает на меня меланхолию. Я не пью кровь, но вот мои гости – да. Ох уж эти гости, ради которых приходится из кожи вон лезть! Все для них, все для них. Продавец-вурдалак до того мрачен, что я даже не рискую попросить его поделиться какой-нибудь историей. Максимум, как мне кажется, на что этот субъект способен, так это на краткий рассказ о том, как мне провалиться сквозь землю.

– У нас тут новинка есть, – вдруг пробасил мой злобный друг.

Я оживляюсь, делаю нерешительный шаг вперед. Торгаш морщится, шипит сквозь кариозные клыки. Повинно делаю шаг назад.

– Если намерены брать, то повесьте табличку на дверь, – машет он рукой.

Слушаюсь и повинуюсь. Прикрываю прозрачную дверь, вешаю табличку, что в данный момент винная лавка находится на ревизии. Толку, на мой взгляд, ноль, ведь мы все равно у всех на виду за этими стеклянными стенами. Но стоило мне свершить все манипуляции, лицо торгаша разгладилось.

– Если убедите меня, что ваша новинка стоит того, то непременно куплю, – осаждаю я вурдалака, чтобы не думал, что мне можно впарить все, что блестит. – Но убедить меня не так-то просто.

– Уж на этом я собаку съел! – осклабился вурдалак.

Заталкиваю поглубже вопрос о том, какую именно собаку. Собака собаке рознь. Если речь шла о маленькой таксе, то так себе аргумент. А вот если волкодав, то тут уже почет и уважение.

Торгаш пробежался пальцем по длинным рядам полок с выставленными бутылками вин и взял ту, что стояла в первом ряду прямо на уровне глаз. Не дав мне и рта раскрыть, он откупорил бутыль и в нос мне ударил характерный запах.

Хочешь что-то спрятать – поставь это на виду. Отсюда и эти стеклянные двери, и кровь в бутылке из-под вина в самых первых рядах.

– Что за дивный букет? – восторгаюсь я вполне искренне. – Жрецы какого прекрасного бога творят такое запредельное волшебство?

– Что жрецы? Гробовщики, вот кто творит истинные чудеса! – в глазах вурдалака зажегся кровожадный огонек.

Сказание №3: «Не заблудись на кладбище»

История эта простая. Далекое село, далекое кладбище. Пять девиц собрались однажды на погосте, принеся с собой по зажженной свече. И каждая принялась рассказывать страшную байку. Начинает говорить одна и гасит свою свечу. Затем следующая приступает и тоже гасит свечу. И вот осталась пятая, нерешительно держа в руках свою свечу. Дыхание девицы тревожило огонек. Девушка медлила, не решаясь потушить, хоть подружки подзуживали ее поскорее приступить к рассказу.

То была их давняя традиция. Еще с малых лет пять подружек брали из дому по свечке, а после бежали на кладбище, когда стемнеет. Там они испытывали свою силу духа, рассказывая страшные байки и постепенно погружаясь во тьму. Страшнее всего становилось, когда гасла последняя свеча.

Набравшись смелости, девушка, а звали ее Анка, наконец заговорила. Она потушила свечу, послушно начала историю, что услышала некогда от своей бабки, и история эта была о том месте, где они впятером и сидели.

Кладбище-то было на все село одно и, можно сказать без преуменьшения, живое. Оно росло ежедневно, заселяя в свои владения одного, а то и двух жильцов зараз. Многими легендами овеян был погост, говорили и о блуждающих мертвецах, и о безумных черных колдунах, что ночевали в чужих гробах, да о призраках, конечно же. Но не это всех пугало, ведь что мертвецы да неупокоенные духи? Все сказки это, так считали. Кто уж действительно страху наводил, так местный смотритель кладбища. Точнее, смотрительница. Старая карга, что пережила абсолютно всех в селе.

– Не помру, вечно здесь буду, – нарочито скрипящим голосом проговорила Анка, лишь смутно угадывая застывшие лица своих подружек в непроглядной темноте. – Не быть мне похороненной на этом кладбище, потому что я и так на нем живу.

Девушки прыснули над удавшейся пародией. Воодушевленная, Анка продолжала:

– Помогают старухе гробовщики-могильщики – шестеро мужичков, что, как говорят, сыновья ее.

– От кого уж она их родила? – прервала одна из слушательниц и тут же хихикнула: – От покойника?

– Да нет, от вороньего вожака, чья стая тут кружит постоянно! – насмешливо ответила другая.

– Да от статуи, что воздвигли почившему градоначальнику! Я видела, те гробовщики все равно что уродливые камни – здоровые, неповоротливые.

– А может, от лярв, что мертвой энергией питаются?

– Да не неси чепухи! Нет никаких лярв!

– А все остальное, стало быть, по вашему мнению, есть!?

– Да помолчите! – огрызнулась Анка, поежившись от странного ветерка, забравшегося за воротник. – Сейчас все расскажу, только слушайте.

Загалдели вдали потревоженные грачи, вторили лаем бездомные собаки, что армией слонялись по поселку и держали в страхе местный люд своим оборванистым видом. Тишина воцарилась, но Анка не спешила продолжать. Вслушивалась все, вглядывалась в темноту.

Белыми призраками высились над землей статуи – ангелы для усопших, оберегающие последнее пристанище. Между ними темнели кресты, а где не было крестов, там качались острые ветви облепихи. Анке казалось, что за ней наблюдают. Кто-то из-за креста, из-за крыла каменного ангела, средь облепиховых ветвей.

Подруги выразили нетерпение. Затянувшееся молчание пугало больше, чем самые жуткие слова.

– Старуха та некогда молодухой была. Красивой, завидной. И звали ее иначе – госпожа Альдона. Встретила она прекрасного юношу, да вступила с ним в союз. Но горе случилось, погиб ее муж, да детей оставить ей не успел. На этом-то кладбище его и похоронили. Не смогла она с горем справиться, не смогла отпустить его в последний путь, потому и стала дни и ночи напролет рядом с его могилой проводить. Так и вышло, что сначала стала она смотрительницей одной могилы, потом еще одной соседней, а затем и вовсе стала она смотрительницей всего кладбища. Была сначала молодухой, а после и старухой стала.

– Ну и что такого? – фыркнула одна из подружек. – Что тут жуткого? Все мы однажды старухами станем.

– А вот что, – пылко прошептала Анка. – Не просто так Альдона денно и нощно высиживала, словно ждала чего-то. Горе велико было, но да любое со временем забывается. Да и красивой она была, уж пристроилась бы в жизни. Держало ее кое-что, и не горе. Минуло как сорок дней, а стал вставать из могилы покойник, тот самый муж ее. Потому и не уходила она, потому как не отпускал он ее. Но и не совсем он это был, а некто другой, бледный, грубый, злой. Восстал он, прильнул к своей супружнице, да сквозь комья земли, забившие горло, пожаловался ей, что нет ему покоя, потому что не выполнил он свой мужнин зарок. Не оставил детей, а значит, не видать ему покоя.

Подружки с вытянутыми лицами глядели на Анку, а та воодушевленно продолжала:

– Уродилось пятеро мальчишек у Альдоны и ее мертвого супруга. Здоровые, грубые, молчаливые, как их отец – ведь тому вовек было не отплеваться от земли, забившей горло. Выполнив зарок, упокоился муж. Альдона не стала уходить, потому как сочла, что где ее муж, там и дом ее. Где родились дети, там и дом ее. Так и стала она до седых волос жить здесь. Но и это не самое главное в моей истории. Моя бабушка, а уж она знавала Альдону лично, говорила, что могильщики эти не только сыновья смотрительнице, но и самые настоящие нетопыри. Не зря они и в землю зарывают, и гробы колотят. Приносят им покойника, а они сначала с него всю кровь сцеживают. Колотят гробы, устают, крови попьют и с новой силой продолжают. А потом без затруднений облегченное тело в гроб укладывают и несут на плечах до могилки. Не берут они к себе никого чужого, чтобы тайну свою не раскрывать.

Подружки заохали, прикрыли рты, испуганно переглянувшись друг с другом. Вскочила с ветки птица, взвизгнула вдали бродячая собака. Анка снова почувствовала, что кто-то за ней пристально смотрит. Уж не сотни погребенных душ? Уж не каменные ли ангелы? Или мыши, любопытно снующие из норы в нору?

Закончив рассказ, девушка встала. Подруги возмутились, но лишь для того, чтобы не показать своей радости оттого, что могут сейчас же уйти с мрачного кладбища.

– Идемте-ка другой дорогой, – проговорила Анка, зябко ежась от странного ощущения. – Не как пришли. Пройдем вдоль облепиховой аллеи, а там выйдем к боковому выходу.

Подруги закивали. Они глядели в ту сторону, из которой пришли, как сгущалась там клубами ночь, и совершенно не хотели в эти клубы нырять. Девушки всегда собирались в разных местах кладбища, забираясь с каждым разом все дальше и дальше, чтобы подстегнуть острые ощущения. И в эту ночь они забрались небывало далеко, минуя оградки, как лабиринт. От главного входа они удалились прилично, затерявшись среди покойников, а тот выход, который предлагала Анка, был даже ближе, пусть бы и надо пройти через аллею, на которой незваные гости могут оказаться на виду – дорожка там широкая, все пятеро легко пройдут плечом к плечу, да и ягоды облепихи горят яркими оранжевыми огнями даже ночью. Еще ни разу им не доводилось попасться на глаза старухе-смотрительнице и уж тем более ее сыновьям-могильщикам. Какой дурак ночью не спит, а стережет и без того безлюдное кладбище? Но раньше они и не выходили к широким проходам, предпочитая ускользать с запретной территории меж оградок. Все же, девушки решили рискнуть. Слишком уж давящая атмосфера, слишком ярок образ могильщиков-нетопырей перед глазами. Да еще эти бездомные собаки, что то и дело воем заходятся где-то вдали.

Анка пошла вперед, прижимая к шее сползающий с головы платок. Она все убыстряла шаг, попутно оглядываясь. Ей казалось, что она на верном пути.

– Мы уже должны были выйти к аллее! – пискнула одна из подруг, самая юная и самая пугливая.

– Сейчас выйдем, – строго осадила ее Анка.

Она и сама понимала, что идут они слишком долго.

– Ты уверена, что правильно идешь? – зашептала другая девушка.

– Уверена.

Главный ориентир – облепиховые кусты, попадались на глаза то с одной стороны, то с другой. Но росли эти кусты обособленно, никак не рядком, как должно на аллее. Анка начала беспокоиться.

Стылый ночной мороз пробирался по спине, иссушал горло, заставлял слезиться глаза. Анка не сбавляла ходу, неслась вперед едва ли не бегом. Ее подружки молча поспевали за ней, старательно контролируя дыхание.

На миг показалась луна из-за туч, осветив посмертные жилища. Анка огляделась. Она совсем не узнавала этих мест.

– Туда! – махнула рукой и прибавила шага.

В затылок кто-то смотрел. За плечом кто-то дышал. Подружки, что бегут следом? Отчего тогда взгляд так тяжел? Может, злятся, что заплутала?

Тупик. Кончилось кладбище – впереди вьется бурелом. Собака выскочила из ниоткуда и понеслась в никуда. От испуга Анка вскрикнула, оступилась, да повалилась на землю. Земля оказалась очень низко. Следом на нее повалилась одна подружка, затем вторая, а остальным удалось вовремя остановиться. Они сели на коленки, протянули руки. Девушки упали в вырытую могилу.

– Как ты могла не заметить!? – запричитали подружки наперебой.

И правда, как? Пусть темно, но яму ведь можно заметить. Но откуда ей здесь оказаться? Разве они в новой полосе, где хоронят новоприбывших? А может, это для кого-то заранее уготованное место? Кого-то решили поселить рядом с ушедшим уже давно?

Путаясь в юбках, цепляя пальцами неровные осыпающиеся стены, Анка поднялась, расталкивая перепуганных подруг.

– Марта? Дина? – окликнула Анка подружек, которым повезло не свалиться в столь непривлекательное место.

Вот же они сидели на краю, протягивая руки. Куда они делись?

Шесть мужичков сидели вокруг стола. Один тщательно натирал стеклянные бутылки, второй ножи, третий чинил деревянный ящик, остальные сидели, окончив свои дела, да отдыхали. От одного к другому ходила старухе, некогда совершенно точно обладавшая завидной красотой.

– Ну, сколько в этот раз вышло? – скрипела старуха.

– Двадцать литров, – ответил один из шести, тот, что сидел не у дел.

– Чего так мало? – удивилась старуха.

– Худосочные, – пробасил тот, что натирал бутылки.

– Опять пролили мимо? – накинулась на него старуха.

– По пути расплескали.

– Ладно. Завтра отнесете перекупу. Скажите, что кровь первосортная, свеженькая и живая. За живую кровушку больше денег дадут, так что не продешевите. Уже придумали, что скажите, когда этих девиц придут искать?

– Да, матушка Альдона, – ответил тот, что чистил ножи. – Скажем, как есть, что девицы вознамерились уйти боковым выходом, а там напоролись на стаю бродячих собак. Те их искусали, да всю кровь выпустили. Собственно, у бокового выхода их и найдут. Красивеньких, молоденьких.

– А ну как нас расспрашивать станут? За мертвяков никто не спрашивает, а они ведь живыми были.

– Пусть спрашивают. Правду скажу, глазом не моргну. Я ведь их намеренно подслушал. Девчонки правда вознамерились идти к боковому выходу. Все ночь собаки выли. На них собаки и напали. Не скажу только, что перед собаками мы их подловили. Но да за это никто и спрашивать не будет. Значит, не совру. Врать плохо, я знаю.

– Подслушивать тоже плохо, – старуха дала своему сыну затрещину. – Разве такими я вас растила? Отцу стыдно было бы!