Пломбир с шоколадной крошкой

© Хелена Хейл, 2025

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2026

Иллюстрации в тексте использованы по лицензии © Shutterstock

Пролог

2018 год, Джерси-Сити, штат Нью-Джерси

Микроавтобус неторопливо скользил по улицам Джерси-Сити, пропуская пешеходов. Накануне прошел снегопад, и дорожное движение до сих пор было замедлено. Водитель переключал радиостанции в надежде найти хотя бы одну не связанную с Рождеством песню, в итоге бросил эту затею, и теперь в салоне еле слышно пела Мэрайя Кэри.

Вечерние улицы были ярко освещены праздничными огнями: гирляндами, разноцветными фонариками, светящимися оленями, Санта-Клаусами и украшенными елками. В салоне автобуса же было темно и стояла тишина, нарушаемая лишь рождественской мелодией: после концерта труппа выбилась из сил, и все мечтали лишь об одном – уснуть крепким сном в мягкой постели.

Миссис Уайтстоун, наш хореограф, сидела лицом к нам. Она дремала, похрапывая, когда автобус подскакивал на снежных кочках: очки сползли набок, голова упала на шерстяной шарф, темные волосы выбились из-под шапки. Пусть она и не выступала, но нервов потратила с лихвой, переживая за каждую из нас, ведь сегодня состоялся отчетный концерт, от которого зависело наше будущее. Мы станцевали несколько номеров, которые ставила миссис Уайтстоун, чтобы продемонстрировать членам жюри все свои способности, а в финале исполнили спектакль «Ромео и Джульетта». Сейчас ноги у меня болели, голодный желудок протестовал, то и дело скручиваясь в спазмах. За десять лет занятий я успела возненавидеть балет, и мне было плевать на результаты просмотра.

А вот моя сестра Лусия широко улыбалась, глядя в окно. Она жила балетом и была счастлива, что жюри внесли ее в список стипендиатов. Лусия заметила, что я разглядываю ее, и резко обернулась, не переставая улыбаться. Пучок темных волос разметался и теперь больше походил на гнездо, черные глаза блестели неподдельной радостью.

– Каталина, ты выглядишь так, словно съела дохлую мышь, – шепнула она.

Я попыталась улыбнуться, Лу закатила глаза.

– Мы прошли, дурочка! Теперь перед нами открыты двери любого университета! А еще важнее, что скоро мы станем главными сестрами американо-мексиканского балета, и тогда… – Заметив, что я притворилась спящей, Лу ткнула меня в плечо. – Дева Мария, Каталина, что не так?

– Все прекрасно. Просто чудесно, – ответила я, покрепче переплетая руки на груди.

Лусия сверлила меня взглядом. Ненавижу, когда она так делает.

– Ладно. Я знаю, где ты пропадала, когда прогуливала занятия, – внезапно выдала она.

Я выпрямилась и почесала нос. Такая у меня привычка: когда назревает необходимость солгать, сразу же безбожно чешу нос.

– Не вздумай лгать. – Она знала меня как облупленную. – Ты снова ходила на свои тряски задницей?!

Светоотражающие нашивки на ее куртке на мгновение ослепили меня, затем я собралась с мыслями и уточнила:

– Ты имеешь в виду мои танцы?

– Нет, я говорю о попотряске! С танцев мы едем сейчас, танцами мы занимаемся полжизни! – громко шептала сестра, чтобы не разбудить остальных. – Кэтти, ты должна усерднее заниматься балетом. Пойми, нас, полукровок, и так редко воспринимают всерьез, а тут на кону Принстонский университет и карьера!

– Лу, – тяжело вздохнула я, закрывая глаза, – меня тошнит от балета. R&B, хип-хоп, тверк, стрип-пластика – вот в чем я нашла себя. Я с детства ненавижу пуанты! А балетная пачка? Это же антисексуально, кочан капусты, прыгающий по сцене!

Лусия громко ахнула, потревожив миссис Уайтстоун – у той очки окончательно повисли на подбородке.

– Как ты смеешь?! Балет – это искусство, элитное, дорогое, изысканное направление! А то, что ты перечислила, больше похоже на дешевое порно. – Лусия насупилась и снова отвернулась к окну.

– Лу… пожалуйста, не говори пока папе. Но я собираюсь уйти из труппы, – совсем уж тихо сказала я, поглубже зарываясь лицом в шарф.

– Что?! Каталина, только через мой труп! Ты поступишь в Принстонский университет, слышишь меня? Если ты бросишь балет сейчас, то лишишься стипендии! И что дальше – бесполезный колледж без перспективы и уличный попотряс? – Лусия склонилась надо мной, источая аромат лака для волос и цветочных духов. – Как старшая сестра, я…

– Боже мой, она опять про разницу в сорок пять минут! – пропыхтела я.

– Вот именно, я на сорок пять минут лучше знаю этот мир, Кэтти, и с уверенностью могу сказать, что балет сможет проложить тебе дорогу в перспективное будущее, а то, чем занимаешься ты, и танцами-то не назовешь!

Я снова посмотрела на сестру, собираясь уже высказать все, что думаю о ней и о балете, но меня ослепил свет фар, а после были сильный толчок, боль и тьма.

Глава 1

2021 год, Принстон, штат Нью-Джерси

Студенческое общежитие располагалось на юге кампуса, в одном из шести колледжей Принстонского университета – в Колледже Батлера. Он представлял собой несколько невысоких построек из красного кирпича прямо напротив основного здания университета. У колледжа также был свой мини-сквер, а кампус, расстилавшийся на шестьсот акров, вообще больше был похож на отдельное поселение.

Если перейти через Элм-драйв, то ступишь на территорию Колледжа Уитмена. Его здание было светлее, с желтыми деревянными дверями и напоминало старинную крепость. В общем, чувствовалась здесь атмосфера Средневековья, рыцарей, готических мотивов и периода Регентства.

Осенью аккуратные лужайки покрывались оранжевыми и алыми листьями, летом ослепляли зеленью, весной кутались в ароматы цветущей природы, а зимой… зимой территория походила на склеп. Голые ветки деревьев торчали в разные стороны, словно пики, готовые пронзить безалаберных студентов. Снег выбеливал все тропы, укрывал газон, и днем от него резало глаза, пусть ночью он и помогал разглядеть путь сияющими переливами.

Я знала это потому, что училась здесь уже третий год и не раз наблюдала за сменой сезонов. Что оставалось неизменным, так это шум, даже в каникулярный период. Тысячи студентов, тысячи голосов, десятки разных языков смешивались в Принстоне. Пятьдесят две тысячи долларов в год за то, чтобы получить образование, место в уютном общежитии и диплом университета Лиги Плюща.

«Тебе повезло стать стипендиатом» – так все говорили.

А мне по большей части было плевать на учебу, да и на свою жизнь в целом после кошмарного зимнего дня трехлетней давности, отнявшего у меня часть души.

Сейчас я брела на очередное занятие балетной труппы, пиная все, что попадется под ноги, и вспоминая мексиканскую брань. Пальцы на ногах ныли от мозолей, но я все равно безжалостно стучала кроссовками по бордюру, вымещая гнев. Приближался Хеллоуин, он же День мертвых: повсюду висели скелеты, ведьмы, тыквы, мексиканские и испанские закусочные были украшены расписными масками, черепами и желтыми бархатцами.

Мне, наполовину мексиканке, был ближе День мертвых, и с некоторых пор он стал для меня самым важным временем в году. В своей комнате я сооружала маленький алтарь с фотографиями мамы и сестры, рассыпала бархатцы и зажигала свечи. Мы с моей соседкой Джун не особо ладили, ее к тому же раздражал запах ладана, поэтому она тихо ворчала каждый год несколько дней с тридцатого октября по третье ноября.

Выйдя на Александер-стрит, я подождала, пока остановится пропускающий меня автомобиль, перебежала дорогу, наступив белыми кроссовками Reebok в глубокую лужу, и пошла по тротуару вдоль кафе, бранясь на чем свет стоит.

– Кэт!

Я надеялась, что звали не меня, поэтому ускорила шаг и пошла дальше.

– Каталина!

Черт.

– Ой, Холли, это ты! – облегченно вздохнула я.

– Ты что, делала вид, что не слышишь? – Холли встала в позу, приподняв бровь.

– Я правда не слышала! – ответила я и почесала нос.

Холли закатила глаза и причмокнула губами так, как умеют только истинные афроамериканки. Ее длинные ярко-розовые ногти норовили выколоть глаза прохожим, так бурно она перебирала пальцами в воздухе, сопровождая жестами каждую реплику. В эту серую дождливую погоду на ней были розовый полушубок и сапоги на шпильках.

– Ты на свое «Лебединое озеро» спешишь? – спросила она.

– Угу, – промычала я.

– Слушай… – Холли огляделась по сторонам, затем приоткрыла сумку и принялась в ней копаться. Со стороны все выглядело так, словно она собиралась толкнуть мне что-то нелегальное за бесценок. – Вот, возьми. Почитай на досуге. Если заинтересуешься, встретимся в «Эспачо» в восемь вечера.

Я взяла из ее рук листовку и, не глядя, пихнула в свою спортивную сумку.

– Спасибо, Холли.

– Надеюсь, до встречи, Каталина.

Роскошная девушка развернулась на каблуках и направилась к пешеходному переходу. Я продолжила браниться по пути в студию.

И чего это Холли мной заинтересовалась? Она была студенткой выпускного курса, мы познакомились на одном из открытых занятий по танцам. Так как училась я на факультете гуманитарных наук и была стипендиатом благодаря балету, дисциплину «Танцы» мне в программу обучения включили автоматически. Холли занималась танцами в направлении хай-хилз, так что встретить ее без каблуков было равносильно встрече с йети. То есть практически невозможно.

В общем, наше общение с Холли Кэмпбелл ограничивалось открытыми занятиями. Друзей в Принстоне я не заводила и старалась держаться в тени. Даже девочки из балетной труппы, которые перешли в принстонскую группу вместе со мной, еще на первом курсе поняли, что к общению я не расположена. Я приходила на занятия, молча старалась, ответственно и качественно готовилась ко всем официальным выступлениям, ведь мы теперь представляли университет, но не вкладывала в танцы самого главного – душу.

А еще мне надоело придерживаться относительно правильного питания. Сколько бы я ни лезла из кожи вон, это было бессмысленно: стоило чуть увеличить порцию обеда или съесть что-то мучное, как задница вырастала вдвое – волшебство, не иначе. И мои ягодицы, и без того крупные, еще более несуразно смотрелись под бледной пачкой.

Я вообще была неординарной балериной, или, как когда-то говорила Лу, мы с ней секретный ингредиент крабсбургера. Без нас группа выглядела блекло, а с нами – аппетитно и ярко. В американском балете не устанавливали жестких стандартов фигуры – в великом русском балете, например, требовалось оставаться в форме зубочистки, – и Лу пророчила нам выступления на мировой сцене.

Но, по-моему, это с сестрой все на свете выглядело ярко. А теперь она забрала все краски мира и оставила меня в бесцветной вселенной. Если бы я сидела на ее месте в проклятом микроавтобусе, все закончилось бы наоборот. И сейчас я живу мечтой сестры, чтобы она реализовалась через меня. Так хотела бабушка, так хотел отец, так хотела Лу, мама, но только не я.

Балетный класс находился на втором этаже двухэтажного домика, ровные стены которого были выкрашены в бордовый цвет. На окнах крепились кашпо, в которых летом цвели фиалки и анютины глазки. Взбежав по лестнице, я вошла в зал, где уже все были в сборе и готовились к занятию. В раздевалке я переоделась в боди, натянула гетры, пуанты, собрала кудрявые мелированные волосы в пучок. Вернулась в зал и встала к станку.

Крепления станка немного расшатались и поскрипывали. Миссис Уайтстоун – нашего хореографа тоже перевели в принстонскую группу – нажала Play на пульте, и из колонок полилась очередная классическая мелодия. Растяжку я выполняла на автомате, год за годом каждые два дня я повторяла одни и те же движения. Хорошо, что сегодня не репетиция и не нужно выкладываться и скакать по всему классу. Однако от продолжительных пируэтов закружилась голова, а когда мы выполняли бризе, я чуть ли не пищала от боли в истертых пальцах. Раньше я могла в течение получаса оттачивать кабриоль, глиссад или соте, не испытывая дискомфорта. Наверное, потому, что Лу выполняла все эти виды прыжков как бешеная антилопа, с таким заразительным энтузиазмом, что теперь… любое упражнение отдавалось внутри ноющей болью, которую не под силу было унять ни одному обезболивающему.

– Очень хорошо, девочки, – похвалила нас в конце занятия миссис Уайтстоун. В волосах преподавателя начала проскальзывать седина, осанка была уже не той. – Напоминаю вам, что второго ноября у нас концерт. Финальная репетиция будет первого числа. Надеюсь, все готовы?

– Конечно, миссис Уайтстоун, – ответили мы хором.

– На концерт придет ректор университета, так что не подведите.

Мы синхронно принялись переодеваться в уличную одежду. Пытаясь натянуть кроссовки, я засмотрелась на стену. Здесь, в память о Лусии и Герте, погибших в той автокатастрофе, висели их портреты с выступлений. Сначала меня взбесило, что хореограф посмела повесить перед моим носом фото самого любимого человека на свете. Будто нарочно хотела причинить мне боль. Но миссис Уайтстоун сказала:

– Кэтти, моя милая девочка, мне очень жаль. Знаю, что тебе приходится тяжелее всех нас, связь двойняшек нерушима. Но мы тоже любили Лусию и гордились ею. Она была одной из самых ярких звездочек балета за всю мою карьеру. Никто так не отдавался сцене, как она. Ты ей почти не уступала, но такого огонька в глазах у тебя никогда не было. Эта ужасная трагедия всех нас подкосила, но теперь ты здесь, и, я уверена, мечты Лу осуществишь именно ты.

Три года назад это высказывание меня растрогало. Сегодня я смотрела на их портреты с мыслью о том, почему никого не интересуют мои мечты.

Спускаясь по лестнице к выходу из студии, я рыскала в сумке в поисках воды, но наткнулась на смятую листовку. Точно, Холли. Достав небольшой синий флаер, я прочла рекламу:

«Внимание, Принстон, КАСТИНГ!

Мы знаем, что среди студентов Принстонского университета есть множество талантов.

Если тебе от 18 до 23, ты умеешь танцевать

и знаешь, как показать себя,

мы ждем тебя на кастинге в состав танцовщиц

для клипа популярного рэпера ВиДжей Тага

2 ноября, 10:00, Филадельфия,

Спортивный зал на Мемфис-стрит»

– И что это за… – пробурчала я.

Заиграла песня Timbaland (feat. Keri Hilson) «The Way I аre», флаер чуть не вылетел из моих рук в окно, пока я пыталась достать телефон. Звонил папа.

– Да, папочка!

– Привет, милая. Как дела? Ждать тебя на выходные?

Папин голос, родной и громкий, мгновенно окутал меня спокойствием.

– Пока не знаю. Хотелось бы приехать, но это не точно. У нас будут вечеринки в честь праздников. – Я чесала нос на ходу. – Сейчас выхожу из класса балета. Как у тебя дела? Как бабуля?

– О, вечеринки! – Папа что-то неразборчиво пропыхтел. – Ты, кажется, давно на них не ходила?

– Ни разу, если честно, – выдохнула я.

С момента поступления моей энергии хватало только на то, чтобы дойти до аудитории или балетного класса. Я даже новых вещей не покупала в течение трех лет, чтобы не выезжать за пределы кампуса.

– Почему? – спросил папа. А потом, видимо, сам нашел ответ на свой вопрос: – Кэтти, детка, тебе двадцать один, самое время для безбашенных поступков. У меня ведь даже нет повода, чтобы отругать тебя. Придумай же что-нибудь.

Я рассмеялась, посмотрела по сторонам, переходя дорогу, и двинулась в сторону «Эспачо».

– Пап… мне кажется, не совсем правильно радоваться жизни, когда…

– Каталина, – прервал отец, – думаю, с тебя уже достаточно скорби. От того, что ты повеселишься, твоя боль никуда не исчезнет. Она будет жить с нами всегда, наша задача – научиться ее обуздывать, контролировать. Или ты думала, я буду осуждать тебя за вечеринку?

– Нет, что ты. – Чертов нос продолжал чесаться. Как бы полицейский патруль не заинтересовался мной. – Я сама себя осуждаю.

– Зря. Ты ведь так усердно занимаешься, танцуешь. Всем нужна разгрузка. Кстати, когда у вас выступление?

Я резко остановилась и посмотрела на флаер. Второе ноября. Хм…

– Вроде как второго ноября. А что?

– Думал, может, приеду, посмотрю на свою звездочку. Бабуля Карла передает тебе привет, – громко сообщил отец, затем прошептал: – Она сводит меня с ума своими мексиканскими сериалами.

Я снова рассмеялась. У бабушки Карлы, сколько я ее помнила, всегда по телевизору крутились мыльные оперы. По вечерам мы с Лу возвращались из школы и усаживались с бабушкой на диван. Она делала домашний сырный соус для начос по собственному, неповторимому рецепту. Как же было вкусно…

– Ладно, папуль, мне пора. Люблю тебя. Спишемся.

– Пока, детка, – с грустью ответил он и отключился.

Я любила отца. У нас с ним связь всегда была крепче, чем с мамой. Бабушка Карла даже говорила, что Эсмеральда, то есть мама, поделила нас с сестрой между собой и отцом и забрала к себе любимицу Лусию. Мама родилась и выросла в Мексике, в самый разгар расизма и депортации мигрантов. Конечно, к мексиканцам и полукровкам до сих пор относятся с подозрением, никого не волнует, что на дворе XXI век. Папа же был американцем – так мы получили американскую фамилию, гражданство, но доминирующие гены рода Лупита выдавали наши мексиканские корни.

По семейной легенде, родители познакомились у границы Мексики. Мама, держа в руках истоптанные танцевальные чешки, почти сутки шла в Америку. Ей надоело жить в деревне, она мечтала стать балериной и учиться в танцевальной школе, в которой бы не протекал потолок, где был бы хоть минимум санитарных условий и, конечно, перспективы. Она шла к американской мечте, когда отец, работавший на пограничной таможне, преградил ей путь.

Стояла ночь. Еще несколько метров по пустынной дороге – и она была бы в Нью-Мексико. А тут какой-то неотесанный мужлан выставил перед ней руку и не давал пройти дальше. Знал бы он, что во рту ее больше суток не было ни крошки еды, ни капли воды.

– Мисс, предъявите паспорт. Или вы решили нелегально пересечь границу?

Мама всегда говорила, что папа «рассматривал ее в лунном свете, не отрывая глаз». Мне кажется, виной тому было его зрение в минус шесть.

– Я решила покорить чертову Америку, и никто меня не остановит! Слышишь?! Quítate de en medio, tonto, estoy persiguiendo un sueño, bailaré ballet, y no me importa…[1]

А дальше, потеряв сознание от голода, она свалилась папе в руки. Так как он патрулировал тот участок границы в одиночестве, решил спрятать сумасшедшую беглянку в своей машине до конца смены. С тех самых пор они были вместе. Эту историю мама часто с заговорщической улыбкой рассказывала нам с Лу перед сном, и мы каждый раз громко вздыхали, преисполненные гордостью за романтический поступок отца, однако насколько реальна эта история – нам неизвестно. После встречи с папой с балетом у мамы не срослось, так как не успела она отучиться и года, как забеременела мной и Лусией.

Папа ушел из таможни, стал работать в офисе. Мама, не сумев покорить Америку, но покорив отца, воспитывала нас до пятнадцати лет, подрабатывая то официанткой, то уборщицей. После смерти мамы к нам переехала бабуля Карла, чтобы помочь отцу с тяжким бременем в виде дочерей-двойняшек и скорби. У меня была чудесная семья, которая постепенно рассыпалась на части.

Всю дорогу до кафе я разглядывала листовку. Войдя в теплое помещение, я сразу заметила розовое пятно – Холли, за столиком в самом углу, рядом с окном. Холли улыбнулась, увидев меня, и жестом пригласила присесть.

– Значит, тебе интересно? – первым делом спросила она.

– Мне интересно, зачем ты вообще мне это подсунула? – усмехнулась я. – Думаешь, в клипе рэпера будет актуальна балерина?

Холли повела бровями, поставила локти на стол и загадочно задвигала пальцами.

– Детка, я видела тебя.

– О чем ты?

– У баскетбольной площадки. В августе. – Холли манерно сжала губы и постучала ногтями. – И если это была не ты, то что за сексуальная мексиканочка зажигала под Ludacris?

Я громко застонала и откинулась на спинку диванчика. Сняла шарф, куртку, подбирая слова.

– Допустим, это была я. И что?

– И что?! Девочка моя, ты что забыла в этом образе стручка горохового на сцене? С твоими формами, движениями – да ты моих подружек обскакала! А как на тебя смотрели парни… – Здесь Холли присвистнула и выругалась.

Я не смогла сдержать улыбки. Быть в центре внимания мне всегда нравилось, буквально крышу сносило, когда видела жадные взгляды случайных зрителей. За это я и любила такой стиль танцев – на тебя приходят посмотреть, потому что каждое твое движение влечет, вызывает импульс, на балете же половина зрителей всегда спят.

– Во-о-от, ты улыбаешься. Я твою улыбку видела всего раз, тогда, у баскетбольной площадки.

Я придвинулась, чтобы высказаться, но тут подошла официантка.

– Готовы сделать заказ?

– Четыре тако с говядиной, мини-чизбургер и клубничный молочный коктейль, – с ходу ответила Холли, словно это был ее коронный заказ. – Кэт?

– О, я такое не ем, тем более после шести… – мямлила я, а в глазах стояли бургеры.

– Ясно. Еще, пожалуйста, буррито, картошку фри и… ванильный молочный коктейль.

Я с ужасом наблюдала за удаляющейся официанткой, рассчитав в голове количество калорий и дней, в которые придется голодать. Но это стоило того, чтобы поесть буррито в «Эспачо». Буррито вкуснее я не встречала даже в Мексике. Поваром и владельцем здесь был Хьюго Фернандес – мексиканец, приехавший в США пятнадцать лет назад. Первое время он продавал традиционные закуски по собственным рецептам из своего маленького трейлера. С чем только не пришлось столкнуться Хьюго, чтобы в итоге держать свое кафе на территории университета Лиги Плюща.

– Пойми, чтобы трясти формами, нужно, чтобы было чем трясти, милая, – подмигнула Холли. – Летом ты была еще ничего, а сейчас снова превращаешься в тощий сухофрукт.

– Холли, – тепло улыбнулась я, пораженная искренним участием девушки, – у меня не получится попасть на кастинг по двум причинам. Первая – второго ноября будет концерт, наше выступление с балетом. Вторая – за последние три года я тренировалась в хип-хопе и тверке всего раз, там, на баскетбольной площадке.

Нам принесли еду, Холли взяла картофельную палочку, смачно макнула в сырный соус и, размахивая ей в воздухе, заговорила:

– То есть причины «я не хочу» твой список не предусматривает. Отлично. Тогда все просто. На концерт ты можешь просто не пойти, а с тренировками… есть у меня одна идея.

– Просто не пойти? – Я громко хохотнула, посетители недовольно глянули в нашу сторону. – Может, ты не знала, но я прохожу обучение благодаря стипендии, балетной стипендии.

– И что, тебя отчислят за то, что ты заболела? – снова повела бровями Холли.

– Но…

– Именно. Скажешь, что отравилась или что-то в этом духе.

И почему раньше я не задумывалась над тем, чтобы отлынивать от занятий?

– Не знаю. Я никогда так прямо не обманывала. – Неужели я всерьез задумалась над предложением Холли?!

– Все бывает в первый раз. Завтра после пар приходи на баскетбольную площадку. Там я тебе покажу, что делать дальше.

– Делать дальше? – уточнила я, вгрызаясь в сочное сочетание говядины, фасоли, соуса, помидоров и картошки.

– Просто приходи. А не придешь, так больше моей помощи не жди! – воскликнула Холли, перебрасывая десяток тонких косичек, в которые были заплетены ее темные волосы, на другое плечо. – Подумай хорошенько.

Я хлюпала ванильным коктейлем, не отрывая глаз от Холли. Не ждать помощи? Не то чтобы я о ней вообще просила. Но от этой девушки шла такая мощная энергетика и уверенность, что я решила промолчать. Мысли лихорадочно закружились, доедала я, полностью поглощенная размышлениями. Официантка принесла счет, Холли выложила деньги за нас обеих.

– Я заплачý, ты что…

– Заплатишь за нас в следующий раз, детка. Мне пора в салон, эти розовые крошки уже отжили свое. – Она махнула перед моим лицом яркими ногтями. – Подумай хорошенько.

Не прощаясь, Холли встала из-за стола и застучала каблуками к выходу. Я еще минут пять пялилась в пустые тарелки, потом схватила спортивную сумку и впервые за все время обучения вытащила из потайного кармана наушники. Долго выбирала песню, затем на всю громкость включила Wale «Bad Girls Club» на фите с J. Cole – и ощутила, как остро задрожали мышцы. Тело требовало танца! Подпевая, я наконец вышла из кафе и, широко улыбаясь и пританцовывая, зашагала в сторону общежития.

Глава 2

На следующий день у меня в расписании стояло три пары. Ночью я плохо спала от перевозбуждения – или оттого, что Джун играла онлайн-стрелялку и ругалась на партнеров по команде на родном китайском, кто знает. Проснувшись, я направилась в ванную. У меня дрожали руки от предвкушения. Отражение в зеркале меня расстроило, и я твердо решила записаться на ближайшее свободное окошко в салон красоты, а после закупить новой одежды. С деньгами у меня проблем не было, а вот с меланхолией – еще какие.