Иней на стыках

— Если заведётся, — пробормотал Рафаэль, не глядя на него, но слыша каждое движение, — мы сможем доехать. Не идти, а ехать. Это спасёт Лари.

Марк подошёл к ним, посмотрел на канистру, на снегоход, потом снова на Лари, который теперь лежал с закрытыми глазами, но время от времени вздрагивал, будто ему снился холод.

— Сначала ночь, — жёстко сказал Марк. — Сначала он должен отогреться. Снегоход подождёт. Мы не поедем вслепую, по темноте, когда никто не видит дороги.

Рафаэль хотел возразить, но потом кивнул. В словах Марка была холодная, но необходимая правда.

Они устроились вокруг бочки. Огонь потрескивал, отбрасывая неровные тени на стены пристройки. В этих тенях всё казалось чуть страшнее, чем было на самом деле: каждый выступ становился силуэтом врага, каждый шорох — шагом кого-то чужого. Но они сидели, прижавшись друг к другу плечами, и это помогало не поддаться страху.

Лари понемногу приходил в себя. Он открыл глаза, посмотрел на огонь, потом на друзей, и в его взгляде наконец появилась осознанность.

— Простите — прошептал он, голос был хриплым, будто его горло всё ещё сжимал холод. — Я не хотел быть обузой.

— Ты не обуза, — резко, но не грубо оборвал его Марк. — Мы одна группа. Если падает один — мы все замедляемся. Это не слабость. Это выживание.

Рафаэль сел у стены, прислонившись спиной к холодному бетону, и закрыл глаза. Но не для того, чтобы уснуть — а чтобы снова увидеть тот самый школьный коридор, залитый осенним светом. Кармен шла ему навстречу, и на этот раз она не просто смотрела спокойно — она улыбалась. Он помнил, как они впервые поцеловались под дождём: тогда тоже было холодно, капли били по лицу, смешивались с каплями воды с козырьков, и весь мир сузился до одного мгновения, когда он перестал быть хулиганом, а она — паинькой, и они стали просто двумя людьми, которым вдруг стало тепло друг от друга.

«Я вернусь, — думал Рафаэль, сжимая в кармане фотографию. — Я вернусь к тебе и к Мигелю. Я не имею права не вернуться».

Ночь тянулась медленно, будто проверяла их на прочность. Ветер не умолкал, он скрёбся в стены, завывал в щелях, напоминал, что снаружи нет ничего, кроме холода. Но внутри этого маленького круга света люди держались друг за друга не только телами, но и памятью, и надеждой.

Снегоход стоял рядом, наполовину занесённый снегом, с тёмным силуэтом, в котором уже угадывалась не просто машина, а шанс. Шанс доехать, а не идти. Шанс сберечь силы. Шанс вернуться.

Когда пламя в бочке начало оседать, Марк подкинул последние куски дерева. Огонь вспыхнул в последний раз, осветил на мгновение лица всех четверых — усталые, обветренные, но упрямые — и потом опустился до тлеющих углей.

— Спите по очереди, — тихо сказал Марк, оглядывая всех. — Я первый. Потом ты, Лукас. Потом Рафаэль. Лари — ты просто спи. Тебе нужно восстановить силы.

Никто не спорил. Спорить в такую ночь было всё равно что бросать слова на ветер.

И они уснули — не спокойно, не глубоко, а чутко, как спят те, кто знает: стоит хоть на минуту потерять бдительность, и холод вернётся. Но в эту ночь холод не смог забрать их. Потому что они не дали ему шанса.

Глава 18

Марк проснулся резко, будто кто-то дёрнул его изнутри за невидимую нить. Голова гудела, как пустой металлический бак, по которому ударили кувалдой. Каждый удар пульса отдавался в висках, а в горле пересохло настолько, что даже сглотнуть было больно — словно изнутри всё стянуло тонкой, жёсткой коркой. Он приоткрыл глаза, но тут же зажмурился: предутренний свет, пробивавшийся сквозь снежную пелену, резал глаза, будто по ним провели наждачной бумагой.

Он осторожно сел, прислонившись спиной к шершавой стене пристройки. От движения перед глазами поплыли тёмные пятна, а в груди кольнуло — то ли от холода, который так и не ушёл из тела, то ли от напряжения, копившегося с каждым шагом сквозь метель. Марк провёл ладонью по лицу, чувствуя, как кожа на щеках стянута морозом, а щетина стала жёсткой, как проволока.

Рядом тихо дышал Лари. Его дыхание было ровным, без хрипов, и это уже радовало. Лицо Лари, хоть и бледное, не было искажено гримасой боли, а уголки губ чуть подрагивали — наверное, ему снилось что-то спокойное, далёкое от этой ледяной пустоши. Марк наклонился к нему, прислушался, потом осторожно коснулся его щеки тёплой варежкой — не сильно, едва-едва, чтобы не напугать резким пробуждением, а просто дать понять: «Ты не один. Мы тут».

Лари вздрогнул, медленно разлепил веки, посмотрел на Марка будто сквозь туман, и только через несколько секунд в его взгляде появилась осознанность.

— Ты как? — тихо спросил Марк, не отводя взгляда, вглядываясь в его зрачки, проверяя, нет ли в них той пустой, отстранённой мути, которая бывает, когда холод забирается слишком глубоко.

Лари с усилием сглотнул, поморщился от сухости в горле, потом чуть кивнул.

— Лучше — прошептал он, голос звучал слабо, будто каждое слово приходилось выталкивать из груди. — Просто голова тяжёлая. И во рту — как будто песка наелся.

Марк чуть улыбнулся — не весело, а так, чтобы показать: «Я тебя слышу, и мы справимся».

— Это от холода и от того, что ты долго был на грани. Сейчас поедим, согреемся, и станет легче.

Лукас уже не спал. Он сидел у снегохода, склонившись над мотором, и возился с чем-то мелким, блестящим в тусклом свете. Пальцы у него покраснели и, казалось, плохо гнулись, но он не останавливался: методично подкручивал гайки, протирал контакты, проверял провода, будто надеялся, что если сделать всё достаточно аккуратно, машина сама вспомнит, как нужно работать. Время от времени он дул на руки, чтобы хоть немного отогреть их, а потом снова брался за инструмент.

— Не спеши, — прохрипел Марк, и собственный голос показался ему чужим, скрипучим, как несмазанная петля. — Если сломаешь что-то от нетерпения, пешком пойдём.

Лукас поднял на него усталые глаза, кивнул, не споря.

— Почти готово, — сказал он, и в его голосе слышалась не бравада, а упрямая надежда. — Тут всё держится на честном слове, но держится. И топливо есть. Немного, но хватит, чтобы доехать. Если повезёт.

Рафаэль ушёл чуть дальше, туда, где сугробы лежали неровно, будто под ними прятались очертания прежних улиц. Он шарил по занесённым витринам, заглядывал в щели между плитами, переворачивал куски фанеры, надеясь найти хоть что-то, что может пригодиться: верёвку, кусок ткани, банку консервов, таблетку обезболивающего. Всё шло в дело.

И вот он замер у полуразрушенной витрины с выцветшей надписью «Аптека». Дверь была сорвана, петли погнуты, а внутри царил разгром: полки опрокинуты, коробки разбросаны, часть упаковок размокла и превратилась в серую кашицу. Но Рафаэль не сдавался. Он ползал по полу, разгребая снег и мусор, вытаскивая из-под обломков целые пачки, проверяя сроки, складывая в рюкзак то, что могло спасти жизнь: бинт, йод, обезболивающее, антибиотики. Он работал молча, быстро, с той сосредоточенностью, которая появляется, когда понимаешь: любая мелочь может стать решающей.

Когда он вернулся, лицо у него было покрыто инеем, а глаза горели от напряжения.

— Тут кое-что осталось, — он протянул Марку небольшой пакет. — Не много, но лучше, чем ничего.

Марк кивнул, взял пакет, сунул во внутренний карман куртки.

— Хорошо. Очень хорошо.

Пока Рафаэль собирал аптечные находки, Лукас наконец откинул крышку капота и выпрямился, потирая поясницу.

— Готово, — тихо сказал он, будто боялся спугнуть удачу. — Осталось только завести.

Но прежде чем пытаться это сделать, нужно было поесть. Еды было мало: несколько сухарей, банка тушёнки, которую берегли на крайний случай, да горсть орехов, найденных ещё до метели. Они разделили всё поровну, хотя есть почти никому не хотелось: от холода пропал аппетит, а желудок будто сжался в тугой узел. Но Марк заставил всех съесть свою долю.

— Силы нужны, — жёстко сказал он, глядя на каждого по очереди. — Мы не будем героями, которые падают от слабости. Мы будем теми, кто дошёл.

Они посидели ещё несколько минут, давая теплу и еде немного разойтись по телу, а потом Марк поднялся, потянулся, чувствуя, как хрустят суставы, и посмотрел на снегоход.

— Пробуем завести, — сказал он.

Мотор чихнул, кашлянул, будто сопротивлялся, не хотел просыпаться в этом ледяном мире. Но потом, после третьего рывка, он схватился, зарычал неровно, но упрямо, и звук этот показался им самым красивым в мире — потому что это был звук надежды.

Снегоход дрожал, выплёвывая клубы сизого дыма, но держался. Лукас сел за руль, проверил газ, тормоза, кивнул Марку: «Готов». Марк помог усадить Лари так, чтобы его не трясло слишком сильно, укрыл его всем, что было, и сам сел сзади, держа его, чтобы он не выпал на ходу. Рафаэль устроился сбоку, сжимая в руках рюкзак с добычей из аптеки.

Они тронулись медленно, осторожно, будто боялись спугнуть эту хрупкую удачу. Снегоход полз по снегу, прорываясь сквозь сугробы, и каждый метр давался с трудом.

А вокруг, за пределами света фар, лежал враждебный мир. В некоторых местах, там, где город переходил в лесополосу, снег был изрыт следами. Не человеческими. Крупными, округлыми, с отчётливыми когтями. Дикие звери — голодные, отчаянные, такие же загнанные холодом, как и люди, — вышли ближе к остаткам цивилизации. Их не было видно, но их присутствие чувствовалось в тишине, в том, как ветер вдруг стихал, будто прислушивался, в том, как снег скрипел чуть иначе. Марк смотрел по сторонам, не отводя взгляда, готовый в любую секунду крикнуть: «Стой!»

Но пока путь был чист. Пока мотор работал. Пока Лари дышал. И этого было достаточно.

Снегоход в конце концов пришлось оставить: в него просто не помещались все четверо вместе с припасами, да и топлива едва хватало на один серьёзный рывок. После короткого, напряжённого спора решили: Лари пока не готов к долгой тряске по сугробам, ему нужно больше времени на восстановление. Но и оставлять его одного в холодной нише было нельзя. Значит, маршрут менялся: сначала — магазин, быстро собрать нужное, потом — все вместе дойдут до бункера, а уже оттуда, когда Лари окрепнет, можно будет планировать новые вылазки.

Пока Лукас глушил мотор, который всё ещё ворчал, будто обижался, что его заставляют замолчать, Марк окинул взглядом окрестности. Метель утихла, но не ушла совсем: она просто затаилась, как хищник, и теперь воздух был густым от мелкой снежной пыли, которая оседала на плечах и тут же превращалась в иней. Следы зверей, крупные и тяжёлые, тянулись вдоль улицы, обходя руины домов, и Марк ловил себя на том, что всё время прислушивается: не хрустнет ли снег чуть ближе, чем нужно.

Они двинулись пешком, медленно, экономя силы. Магазин показался из-за снежного марева, как обломок прежнего мира: вывеска наполовину сорвана, буквы «СТРОЙ» ещё читались, а остальное скрывал сугроб, намертво прильнувший к фасаду. Дверь действительно была завалена: перед ней громоздилась лавина из снега и обломков — то ли крыша просела, то ли какой-то тяжёлый предмет рухнул сверху и притянул за собой кучу мусора. Пробиться через это без инструментов было невозможно.

Рафаэль первым заметил узкий проём: стекло витрины треснуло, но не рассыпалось полностью, а повисло неровными пластинами, похожими на ледяные зубы. Рядом зиял пролом, в который можно было пролезть, если не бояться порезаться.

— Тут можно пройти, — тихо сказал он, показывая на пролом. — Но осторожно.

Марк кивнул. Он не любил такие входы: они были ловушками, где тишина казалась слишком громкой, а любой шорох звучал как крик. Но выбора не было.

Лукас первым полез внутрь, цепляясь за торчащие куски арматуры, подтягиваясь на руках. Он замер на секунду в проёме, прислушиваясь, потом махнул рукой: «Чисто». За ним протиснулся Рафаэль, потом Марк помог Лари — тот двигался медленно, но упрямо, стискивая зубы, чтобы не показать, как ему тяжело.

Внутри пахло пылью, сыростью и чем-то мёртвым — так пахнет место, которое долго стояло пустым, позволяя холоду и времени делать свою работу. Свет едва пробивался сквозь залепленные снегом окна, и в этом полумраке предметы казались чужими, искажёнными. Полки были опрокинуты, товары рассыпаны по полу, перемешаны со снегом, который задувало внутрь через щели. Кое-где валялись рулоны плёнки, куски утеплителя, банки краски — всё это когда-то было нужными вещами, а теперь выглядело как мусор, забытый посреди катастрофы.

В центре зала застыл тележечный скелет: несколько тележек сцепились друг с другом, будто пытались убежать, но замерли на полпути. Их колёса покрылись коркой льда, а ручки были обледенелыми, острыми, как лезвия.

На втором этаже, куда они вскарабкались по шаткой металлической лестнице, было ещё тише. Здесь раньше был отдел электрики и инструментов, и остатки витрин ещё хранили следы былого порядка: на одной полке криво стояла коробка с лампочками, на другой — катушка кабеля, покрытая слоем пыли. В углу валялся старый манекен — без руки, с треснувшим лицом, он смотрел в пустоту пустым взглядом, и от этого становилось не по себе.

Марк шёл первым, держа в руке тусклый фонарик. Луч выхватывал из темноты отдельные детали: этикетку на банке, ржавый гвоздь, забытую перчатку. Он не спешил. Он знал: в таких местах спешка убивает.

И вдруг луч упёрся во что-то, что не было мусором. На стене, почти скрытая под слоем пыли и паутины, висела большая схема — план магазина и прилегающей территории. Марк подошёл ближе, стёр пыль рукавом, вгляделся. На схеме были обозначены не только входы и выходы, но и технические тоннели: они шли от подвала магазина к старой ветке метро, огибали промзону и выводили почти к району, где стоял бункер. Тоннели были узкими, не для пассажиров, а для обслуживания — но по ним можно было обойти половину опасного пути, не выходя на открытые улицы, где ветер и звери ждали свою добычу.

— Смотрите, — тихо позвал Марк, не повышая голоса, будто боялся спугнуть эту удачу. — Тоннели. Они ведут к метро. А оттуда — почти до бункера.

Лукас подошёл, наклонился над схемой, провёл пальцем по линии тоннеля.

— Это сократит путь вдвое, — прошептал он, будто сам не верил в такую удачу. — И мы не будем идти по открытому пространству.

Рафаэль стоял чуть в стороне, оглядывая помещение, готовый в любую секунду подать сигнал тревоги.

— Но тоннели старые, — осторожно добавил он. — Если там обвалы или вода

— Знаю, — кивнул Марк. — Но это лучше, чем идти по улицам, где нас видно за километр.

Лари прислонился к стене, стараясь не показывать, как ему тяжело стоять.

— Тогда надо взять всё, что пригодится, — прохрипел он. — Фонари, верёвки, аптечку и что-то тёплое.

Они быстро, но без суеты начали собирать нужное. Лукас складывал в рюкзак фонари и запасные батарейки, Рафаэль отыскал моток крепкой верёвки и несколько пар рабочих перчаток — толстых, с прорезиненными ладонями. Марк нашёл ещё одну карту — небольшую, карманную, где были отмечены выходы из метро и ближайшие укрытия. Он сунул её во внутренний карман, поближе к телу, чтобы не промокла.

Когда рюкзаки были набиты, а последние полезные вещи собраны, Марк снова посмотрел на схему. Линия тоннеля тянулась через тьму, обещая путь домой. Но в этой тьме могло быть всё что угодно.

— Сначала проверим вход в тоннель, — решил он. — Если он проходим — двигаемся. Если нет — ищем другой путь.

Они спустились на первый этаж, прошли мимо опрокинутых стеллажей, мимо застывших тележек, мимо манекена, который всё так же смотрел в никуда. В дальнем углу, за отделом сантехники, нашёлся люк — тяжёлый, чугунный, наполовину засыпанный мусором. Марк и Лукас сдвинули его, обнажив чёрную пасть лестницы, уходящей вниз. Холод поднимался оттуда, густой и плотный, как дым.

Марк посветил вниз. Ступени были покрыты инеем, кое-где виднелись подтёки воды, замёрзшие в причудливые узоры. Пахло сыростью и металлом.

Они не стали бросаться в тоннель — Марк специально тянул время, давая группе хоть немного прийти в себя. В таких местах спешка была роскошью, которую они не могли себе позволить: один неверный шаг, одна сорвавшаяся с полки железяка — и всё могло пойти прахом.

Лари понемногу окреп. Он уже не сидел, прижавшись к стене, а ходил по залу короткими, осторожными кругами, разминая затёкшие мышцы. Лицо его всё ещё было бледным, но в движениях появилась прежняя собранность, а в глазах — ясность. Он даже сам нашёл на полке банку мясных консервов, стёр с неё пыль и криво улыбнулся:

— Похоже, кто-то очень хотел сделать запасы. А теперь это достанется нам.

Они перекусили прямо на полу, сидя в тесном кругу, чтобы сберечь тепло. Консервы были пресными, почти безвкусными, но после долгого холода даже эта простая еда казалась почти праздником. Марк следил, чтобы Лари ел медленно, не торопился, не давился.

— По чуть-чуть, — тихо говорил он, кивая на ложку. — Пусть желудок вспомнит, что такое нормальная еда.

Пока Лари восстанавливал силы, Лукас и Марк занялись делом. Они нашли в отделе хозяйственных товаров две широкие брезентовые ленты, пару прочных карабинов и моток стропы. Из этого они соорудили нечто вроде волокуш: к кускам фанеры, найденным у стены, прикрепили ремни, чтобы можно было тащить груз по снегу, не перегружая никого из людей. На эти импровизированные сани они сложили самое тяжёлое: канистру с топливом, несколько рулонов утеплителя, мотки кабеля — всё, что могло пригодиться в бункере.

Рафаэль тем временем методично обходил полки, собирая вещи не только для выживания, но и для тех, кто ждал их дома. Он нашёл тёплый вязаный свитер — грубоватый, но плотный, с высоким воротом — и тут же сунул его в отдельный пакет. Туда же отправились пара шерстяных носков, детская шапочка с помпоном и маленькая плюшевая игрушка — медвежонок, потрёпанный, но всё ещё милый. Рафаэль держал его в руках секунду, будто проверяя, не рассыпается ли от времени, потом аккуратно положил в пакет и затянул узел.

— Для Мигеля, — пробормотал он, не глядя на остальных, но все всё поняли.

Для Кармен он выбрал плотную куртку с капюшоном — не новую, но крепкую, с множеством карманов, куда можно было спрятать мелочи. Ещё он нашёл перчатки с меховой подкладкой и положил их сверху, чтобы они не помялись.

— Пусть будет тепло, — тихо сказал он, будто Кармен могла его услышать.

Не забыл он и про остальное: взял несколько упаковок батареек, пару ручных фонарей, моток изоленты и даже коробку спичек — старую, но, к счастью, не отсыревшую. В хозяйственном отделе он откопал мешок сухого грунта для растений — тяжёлый, неудобный, но слишком ценный, чтобы оставлять.

— Луиза будет рада, — кивнул Марк, когда Рафаэль притащил мешок к общей куче. — У них там каждая горсть земли на вес золота.

Странная деталь нарушала эту картину заброшенности: где-то в глубине магазина, в подсобке, тихо гудел электрический прибор. Звук был едва уловимым, почти призрачным, но он был. Марк замер, прислушиваясь, потом медленно пошёл на этот гул. В небольшой комнате, заваленной коробками, он нашёл старый холодильник — один из тех, что когда-то держали напитки. Его компрессор работал, хотя свет в магазине не горел, а витрины были тёмными. Видимо, где-то уцелела линия питания, питаемая резервным источником или чудом сохранившейся веткой сети. Холодильник слабо вибрировал, будто живое существо, которое упрямо цеплялось за жизнь.

Марк осторожно открыл дверцу. Внутри было пусто, если не считать нескольких забытых пластиковых бутылок и странного налёта инея на стенках. Но сам факт, что техника ещё жила, заставлял верить: мир не умер окончательно.

Он вернулся к остальным, кивнул:

— Там что-то работает. Не много, но это знак.

Лукас хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки — только усталое облегчение.

— Значит, не всё пропало.

Когда все припасы были собраны, уложены на волокуши и надёжно закреплены, Марк ещё раз проверил рюкзаки. Фонари, запасные батарейки, аптечка, верёвки, еда — всё было на месте. Он посмотрел на каждого по очереди: на Лукаса, который сжимал в руках карабин, будто это был талисман; на Рафаэля, который машинально трогал пакет с вещами для семьи; на Лари, который уже держался прямо и смотрел на Марка твёрдым взглядом.

— Ты уверен, что готов? — спросил Марк у Лари.

Тот чуть наклонил голову, будто взвешивая свои силы, потом кивнул.

— Готов. Я не хочу быть тем, из-за кого мы потеряем время.

Марк не стал спорить. Он просто положил руку ему на плечо, чуть сжал — не сильно, но достаточно, чтобы Лари почувствовал: он не один.

Теперь они были готовы. Не к подвигу, не к геройству — а к тому, чтобы просто дойти. Дойти живыми. Дойти с тем, что может спасти других.

Марк снова подошёл к люку, посветил вниз. Чёрная пасть тоннеля по-прежнему смотрела на них, молчаливая и неприветливая. Но теперь у них были не только силы — у них был груз, который делал этот путь важным.

— Держимся вместе, — тихо сказал Марк, опуская ногу на первую обледенелую ступеньку. — Если что — сразу назад. Никаких одиночных решений.

И они начали спускаться. Волокуши тащили по одной ступеньке, осторожно подтягивая, чтобы не сорвались вниз. Каждый шаг отдавался глухим эхом, словно тоннель запоминал их присутствие, прежде чем поглотить.

Холод внизу был другим — не колючим, как на улице, а тяжёлым, сырым, будто он пробирался под одежду изнутри. Пахло ржавчиной, старой пылью и чем-то ещё, едва уловимым — будто здесь когда-то жили люди, и их запах ещё не успел выветриться.

Но они шли. Потому что наверху их ждал холод и звери, а здесь, в этой сырой тьме, лежала дорога домой.

Глава 19

Тоннель тянулся вперёд, будто пытался проглотить их по одному: узкий, низкий, с низким гулким эхом, которое возвращало каждый шаг, делая его громче, чем он был на самом деле. Марк шёл первым, водя лучом фонаря из стороны в сторону, стараясь не упустить ни одной трещины в бетоне, ни одного подозрительного наплыва инея. Холод здесь был не колючим, как наверху, а тяжёлым, липким, он оседал на ресницах, на воротниках, пробирался под одежду и заставлял двигаться чуть быстрее, чем хотелось бы.

Волокуши тащили по очереди: сначала Марк и Лукас, потом Рафаэль и Марк, давая друг другу короткие передышки. Лари теперь шёл сам — не быстро, но уверенно, опираясь на крепкую палку, которую Лукас смастерил из куска арматуры и обмотал изолентой, чтобы не царапала ладонь. Он больше не шатался, но Марк всё равно держался к нему ближе, готовый подхватить, если земля вдруг уйдёт из-под ног.

И вот луч фонаря выхватил из темноты старую табличку, прикрученную к стене ржавыми скобами. Краска облупилась, местами её совсем не было, но надпись читалась чётко: «Не входить — обвал». Буквы были выведены толстой чёрной краской, будто кто-то очень хотел, чтобы предупреждение заметили даже в полутьме.

Марк замер, поднял руку, давая знак остановиться. Луч скользнул ниже — и выхватил на бетоне свежие следы ботинок. Не старые, не размытые временем, а чёткие, с рисунком протектора, будто человек прошёл здесь совсем недавно. И шли они не прочь, а вглубь тоннеля.

— Кто-то был тут, — тихо сказал Рафаэль, и в его голосе не было удивления — только настороженность. — И не месяц назад.

Лукас присел на корточки, провёл пальцем по краю отпечатка.

— Ещё не замёрзли до конца. Это часы. Может, день.

Марк кивнул, не сводя взгляда с таблички. Предупреждение звучало как голос прошлого, который всё ещё пытался кого-то спасти.

Дальше тоннель слегка расширялся, и стены здесь были не просто голым бетоном: на них висели листы бумаги, куски картона, фотографии, пришпиленные ржавыми кнопками. Кто-то пытался сделать это место похожим на дом. На одном листе карандашом было выведено: «Мы здесь. Если ты читаешь это — ты не один». Ниже шли имена, даты, короткие записи: кто пришёл, кто ушёл, куда.

А чуть дальше, в небольшой нише, которая когда-то, наверное, служила техническим отсеком, они нашли то, что осталось от чьего-то убежища: старый спальник, наполовину разорванный, несколько пустых консервных банок, аккуратно сложенных в углу, и на стене — фотографии.

Рафаэль посветил туда, где на гвозде висела маленькая рамка. Стекло треснуло, но снимок сохранился: молодая женщина с ребёнком на руках, оба улыбаются, а позади них — солнечный двор, зелёные деревья, мир, который казался теперь почти выдумкой. Рядом кто-то приколол листок, на котором неровным почерком было написано: «Мы ушли в депо. Если Карл найдёт это — мы живы. Сара и Кристен».

Лукас замер, будто его ударили. Он протянул руку, осторожно коснулся рамки, потом перевернул её. С обратной стороны была ещё одна надпись, сделанная той же рукой, но другим, более торопливым почерком: «Карл, муж мой, надеюсь, ты в порядке. Мы живы. Твои Сара и Кристен».

Он стоял, сжимая рамку, и в этот момент весь его привычный контроль, вся собранность, с которой он чинил снегоход и собирал припасы, будто треснули.

— Карл — прошептал он, и это имя прозвучало как вопрос и как ответ одновременно. — Это это его фото. Его жена. Его дочь.