Вампиресса. Ангел смерти

Глава первая

Несчастная и незаслуженная судьба вынудила русского полковника Альфреда Лобенталя уйти в отставку с императорской службы 1818 году. Он отправился в Берлин, на свою родину, где хотел бы прожить остаток жизни, но судьба решила за него иначе. Пробыв в этом великолепном городе всего шесть месяцев, Альфред однажды утром вошел в комнату своей жены, глубоко огорченный, и объявил ей, что настоятельная необходимость вынуждает его покинуть Берлин и искать уединенное место в отдаленном районе, где они могли бы прожить остаток лет в тишине и покое.

Элен, жена полковника, встревожилась этим известием, но не упала духом. Она нежно любила своего мужа и точно так же была любима им; остальное ее счастье составляли дети, и поэтому где бы она ни была, она была довольна; главное, что она не разлучалась со своими любимыми. Так что она не расстроилась, когда услышала неожиданную новость и едва ли она спросила мужа о причине этого внезапного решения. Единственное, что она хотела знать, это то, что не могли ли его политические взгляды снова поставить под угрозу безопасность Альфреда. Убедившись, что это не так и узнав, что крупный банк лишает ее супруга значительной части имущества, поэтому несколько лет им придется жить в величайшем уединении, она ласково обняла мужа и уверила его, что легко променяет столичный шум на уединение деревенской жизни.

Полковник уехал с величайшей поспешностью. Он даже не захотел дожидаться, пока продадут его великолепную мебель, а попросил приятеля заняться этим делом вместо него. И на другой же день, после того как его решение было сообщено жене, он отбыл с нею и своими детьми, в сопровождении только одного слуги, даже не простившись со своими знакомыми и родственниками.

Как только Альфред выехал за ворота, он, казалось, освободился от огромного бремени. Глаза его, которые беспокойно блуждали туда-сюда, пока он был в городе, вдруг приняли спокойное выражение, когда он оказался на свежем воздухе. Он как будто вздохнул теперь свободнее и, крепко сжимая руку жены, воскликнул:

– Наконец-то город позади! О, как я его ненавижу, как долго я ждал, пока карета выедет за ворота!

– Неужели, дорогой Альфред, – ответила жена, – ты можешь так говорить? Разве Берлин больше не место твоего рождения? Потерял ли он для тебя всякую прелесть, с тех пор, как ты всегда говорил о нем с восторгом? Разве это уже не тот город? Или, может, он вызывает у тебя недовольство тем, что наше финансовое положение изменилось?

– Да, признаюсь, – ответил полковник, – теперь я едва вижу то, что прежде радовало меня. Я чувствую, что не смогу остаться в Берлине даже хотя бы на один день.

– Что ж, довольствуйся тем, что этот город, который ты так ненавидишь, уже позади. Ты сможешь теперь найти свой покой в другом и забыть все неприятные воспоминания!

– О каком городе ты говоришь, дитя мое?

– Ну, о том, в котором мы будем жить в будущем. Мы же на пути в Потсдам. Ты хочешь поехать в Дрезден, в Лейпциг или еще дальше?

– О, дорогая Элен, – смущенно сказал полковник, – мне трудно полностью ознакомить тебя с той жертвой, которую ты должна принести ради меня. Ты думаешь, я уезжаю из Берлина, чтобы жить в другом городе? О нет, в моем положении я предпочту только одиночество! Дорогая Элен, ты не будешь жаловаться на мою жестокую решимость? Я хочу поискать уединенное сельское жилище, где ничего нет…

Внезапный румянец при этих словах покрыл прекрасные мужественные черты лица полковника, он остановился посреди своей речи и посмотрел на Элен неописуемым взглядом, в котором между тем нельзя было не заметить самых болезненных чувств.

Элен, возможно, встревожилась бы по этому поводу, если бы она думала, что за страданиями ее мужа есть тайные причины, но она знала только, как глубоко он переживал потерю части своего состояния, просто из любви к ней и ее детям. Она знала его нежность к ней и боялась, как бы он не огорчился, перенеся ее от радостей большого мира к одиночеству деревенской жизни. Поэтому, не раздумывая больше о том, что случилось с Альфредом, она просто придерживалась приличий и сказала, пожимая мужу руку:

– Успокойся, дорогой Альфред. Меня мало волнует, в каком уголке земли я живу, главное, что я с тобой и моими детьми. Мои кисти и краски здесь, в этой коробочке, мне пришлют мою арфу: чего же ещё может мне не хватать для моего счастья?

– Как, дорогая Элен, тебя не пугает одинокая деревенская жизнь?

– Это было бы так, если бы я была лишена трех самых дорогих мне людей. А с ними мое удовлетворение всегда полное.

– О, от какого беспокойства ты избавляешь меня! Я верю, что ты говоришь вполне искренне! Что ж, признаюсь тебе, что только одиночество и уединение подходят моему нынешнему положению, что сейчас мне нужно удаление от всего шума жизни. Поэтому я хочу найти убежище, которое было бы не так близко к городу, чтобы нас не беспокоили, но и не было бы слишком далеко от него, чтобы лишиться всех городских удобств, включая, в частности, медицинскую помощь, если вдруг здоровье Вильгельма и Жюли (так звали их двоих детей) будет в этом нуждаться.

– Ну, Альфред, и где ты думаешь найти это убежище?

– В Богемии, недалеко от Праги.

– Но мне кажется, ранее ты никогда не был в этом районе. У тебя, может быть, есть там знакомые, и ты уже знаешь место нашего будущего пребывания?

– Нет, вовсе нет. Я оставляю всё на волю случая, и именно потому, что я совершенно неизвестен в Богемии, мы отправляемся туда. Я надеюсь, что мой след будет совершенно потерян, что я не буду подвергаться там никакому преследованию… потому что вид людей теперь ненавистен мне. Ах, если бы я мог стереть прошлое из своей памяти! Дорогая Элен, как бы я хотел жить только для тебя!

Эти нежные слова, которые по самому своему характеру должны были быть очень приятны Элен, возбудили в ее сердце прямо противоположное чувство. В тоне, каким говорил это ее муж, по-видимому, прозвучал горький упрек в ее адрес, и выражение его лица говорило больше, чем его слова. Элен все еще любила своего мужа, как и в первые дни их брака; в ее сердце еще не шевельнулось ревнивого чувства, потому что поведение Альфреда убедило ее, что она одна царит в его мыслях. Но это спокойствие могло быть нарушено в любую секунду. До сих пор Элен никогда всерьез не задумывалась о том, какую жизнь мог вести ее муж до того, как они встретились. Она знала, что красивый молодой офицер не мог не иметь множества любовных авантюр, но она считала, что у Альфреда не было времени предаваться чувствам, которые становятся опасными только тогда, когда они длятся долго. В этом отношении Элен не беспокоилась. Между тем в ней возникла несчастная мысль, что какая-то старая любовная интрига могла сыграть роль в этом их внезапном отъезде, больше похожем на поспешное бегство.

Какими бы ни были мысли Элен по этому поводу, она старалась не дать им вырваться, она скорее пыталась подавить их, заведя равнодушный разговор. Тут ей на помощь пришли вопросы детей, и Альфред, радуясь этой невинной болтовне, постарался удовлетворить их любопытство. Полковник между тем заметил, что выражение лица его жены стало более серьезным и задумчивым. А поскольку, он приписывал эту видимость печали только ее отъезду из Берлина, то он приложил все усилия, чтобы приободрить ее своей нежностью, что ему настолько хорошо удалось, что Элен, тронутая его любовью к ней, отбросила в сторону все свои пустые догадки и полностью погрузилась в счастье возможности жить со своим мужем и детьми.

Глава вторая

Едва семейство прибыло в Прагу, как полковник сразу же отыскал уединенное жилище, о котором так страстно мечтал. Он обратился к комиссионеру, чтобы узнать, не может ли он снять или купить какой-нибудь загородный дом, удаленный от всех больших дорог, но не слишком далеко от города и одно из указанных мест полностью соответствовало его желанию.

Владелец замка Рифенштейн в романтически красивом и плодородном районе, примерно в двух часах езды от Праги, не жил в этом старинном здании. Долго и тщетно искал он любителей деревенской жизни, но все никак не мог найти жильца, поэтому с готовностью согласился на условия, поставленные ему полковником Лобенталем, который, едва узнав, что замок сдается в аренду, поспешил туда, чтобы осмотреть его. Очарованный расположением, которое было совершенно таким, каким он и хотел, Альфред тотчас же составил договор найма жилья в установленной форме и отправился с семьей в свой новый дом.

Он купил необходимую мебель, простую, но удобную, со вкусом, но не роскошную, и велел доставить ее ему под надзором старого унтер-офицера из своего полка. Этот унтер-офицер, по имени Вернер, тоже немец, храбрый солдат, был уволен раньше из России с небольшим пенсионом, но из-за привязанности к своему полковнику, однажды спасшему ему жизнь в бою, он непременно захотел разделить его участь и занял место не столько слуги, сколько верного и вполне преданного друга. Повар и служанка, оба нанятые в Праге, полностью управлялись с домашним хозяйством полковника, поскольку Элен и ее муж отказались от всякой роскоши, которую они больше не могли себе позволить.

Первые дни после их приезда в замок Рифенштейн прошли в хлопотах, обычно связанных с переменой места жительства. Рабочие в этом районе бывали редко или были неуклюжи, и поэтому все внутреннее обустройство основывалось на трудах полковника и Вернера. Они клеили обои, вешали зеркала, расставляли мебель по своим местам, убирали кровати и тому подобное, и их руки, привыкшие владеть только оружием, чрезвычайно умело справлялись с инструментами мирных рабочих.

Элен тоже не сидела без дела; прачечная, кухня, кладовая занимали ее полностью; она ничем не пренебрегала. И, работая вместе, оба супруга скрашивали свое время излиянием своей нежности и блаженством совершенного взаимного доверия. Но среди этих приятных хлопот внезапное воспоминание часто омрачало безмятежный лоб полковника; невольная дрожь, которую он тотчас старался подавить, показывала, что его, должно быть, угнетало тайное горе, и не раз Элен приходилось отворачивать лицо, чтобы не причинить супругу еще большего беспокойства, видом того, что она тоже опечалена из-за него.

Затем Альфред снова казался абсолютно веселым, он наслаждался обществом своих детей и очень часто принимал участие в их невинных играх, занимался своей флейтой, а иногда бродил по многочисленным окрестным долинам и горам в сопровождении охотничьей собаки. Но здесь, в окружении густых зарослей, он часто садился у подножия дуба и предавался размышлениям, продолжавшимся зачастую по нескольку часов. Только наступление сумерек или проходившие мимо деревенские люди выводили его из почти бессознательного состояния. Затем он сильно хлопал себя по лбу и быстрыми шагами спешил обратно в замок.

Если бы Элен имела вкус только к удовольствиям большого мира, она чувствовала бы себя крайне несчастной в своем нынешнем положении. Здесь нечего было думать о компании; господа, жившие поблизости, приезжали в деревню только летом, и в течение шести месяцев в году никто из них не осмелился бы ходить среди гор и скал, которые зимой были практически совсем недоступны. Но Элен нашла для себя отличные способы скоротать время. Если домашние дела не занимали ее, она развлекалась музыкой, рисованием и чтением лучших произведений из домашней библиотеки или находила достаточно удовольствия в обществе мужа и детей.

Целый год прошел без каких-либо чрезвычайных событий, которые могли бы потревожить тихую и однообразную жизнь семьи Лобенталь. Чем больше текло время, тем больше полковник обретал спокойствие, и неприятные воспоминания, казалось, больше не тревожили его. Элен, которая очень внимательно наблюдала за мужем, втайне была этому рада. Альфред теперь редко отсутствовал в замке, он уже не так часто ходил на охоту, как сначала, а почти всегда был с женой и детьми, воспитанием которых и занимался. В качестве развлечения он также заботился об украшении замкового сада, который он обогатил несколькими редкими и красивыми цветами.

Даже зима в этом уединенном и отдаленном месте не была лишена прелести для Альфреда и Элен, потому что они умели довольствоваться обществом друг друга. Когда часто падавший дождь портил дорожки в округе так, что гулять было совершенно невозможно, широкий зал замка служил гимнастической площадкой, где отец и дети занимались полезными физическими упражнениями. Громкий и искренний смех беспрестанно эхом отражался от длинных и высоких пустых стен. За часами развлечений следовали поучительные занятия, вечера проходили за приятными рассказами, которыми Элен удивляла двух своих маленьких внимательных слушателей, а Альфред с восторгом смотрел на эту картину семейного счастья. Он не обращал внимания на бури, снег и дождь, стучащие в окна, и мало-помалу все воспоминания о горьком прошлом улетучились.

В приятном затишье прошла и следующая весна. Однако примерно в середине июля полковник получил письмо, которое наполнило его новым горем. У в Штеттине него была сестра, которая была замужем за чиновником. Взаимная неприязнь, возникшая между двумя супругами, которые оба были еще очень молодыми и, может быть, рабами своих страстей, уже спровоцировала между ними несколько неприятных сцен, которые множились с каждым днем. Общий друг этих двух несчастных, опасаясь публичного взрыва их раздора, счел своим долгом сообщить полковнику о том, что происходит. Он убеждал его не терять времени и поспешить в Штеттин, потому что, как он полагал, одно его присутствие могло бы, в конце концов, примирить супругов друг с другом.

Это неприятное сообщение пришлось полковнику очень не по душе. Ему казалось слишком трудным покинуть лоно своей счастливой семьи и вернуться в мир, от ненавистного шума которого он сбежал. Правда, сердце укоряло его за равнодушие к младшей сестре, для которой он был отцом. Он чувствовал, как полезен может быть ей его добрый совет, которым он, быть может, сумеет избавить ее от той бездны несчастья, к которой она, казалось, беспечно спешит. Но, с другой стороны, он должен был на неопределенный срок отдалиться от своей нежной жены и детей. Жертва была слишком велика для него. Он долго не знал, что делать. Однако, прежде чем принять решение, он попытался повлиять на сестру письменными увещеваниями. Но подобные шаги не могли найти отклика там, где бурные страсти громко возвышали свои голоса. В ответах, которые супруги посылали полковнику, они обвиняли друг друга, и не думали примиряться. В конце концов их разногласия достигли такой степени, что сестра Альфреда, не колеблясь, покинула дом своего мужа и удалилась в загородное поместье одной из своих подруг.

Глава третья

Когда полковник получил эту последнюю новость, он уже больше не колебался. Он корил себя за то, что не поехал раньше, и отчасти винил себя за ошибку, допущенную сестрой. Теперь помощь нужно было оказать как можно быстрее, и, посоветовавшись с Элен, которая вполне с ним согласилась, он отправился в Прагу, откуда поспешил в Штеттин. Он уехал совсем один, оставив на защиту жены и детей честного и бесстрашного Вернера, которого он мог считать своим вторым «я» во всем, что касалось интересов его семьи. Элен, прощаясь с мужем, пришлось собрать всё своё мужество, чтобы взять себя в руки. Это было первое расставание с ним, но она умела сдерживать свое горе и выказывала его лишь тогда, когда ей было совершенно невозможно его сдерживать.

– О, любимый! – воскликнула она, проливая слезы, – Поспеши вернуться ко мне! Теперь это место покажется мне настоящей пустыней. Я буду совсем одна, если больше тебя не увижу.

Альфред попытался утешить свою нежную Элен. Был уже сентябрь, и он пообещал ей, что вернется не позднее декабря, добавив, что он сам не может желать ничего большего, чем гораздо раньше броситься в ее объятия, если это будет возможно. Но как тщетны все способы для утешения в минуту разлуки! Мы не чувствуем ничего, кроме настоящего горя, которое тяготит нас. В таком настроении будущее безразлично, надежда теряет для всех свое очарование, и остается только мука настоящего.

В первые дни после отъезда Альфреда Элен находилась в полубессознательном состоянии. Ее ум, охваченный сотней болезненных мыслей, стал восприимчив к суеверным страхам, и по вечерам она поднималась по лестнице и шла через большой зал только с тайным содроганием. Воображение, всегда готовое вызвать в памяти всё, что может повергнуть нас в ужас, удвоило свою живость, чтобы наполнить Элен страхом. Малейшего пустяка было достаточно, чтобы напугать ее; часто она вдруг останавливалась, дрожа оттого, что ей казалось, будто она услышала странный шум, или закрывала глаза от страха увидать какое-нибудь ужасное зрелище. Общество детей уже не успокаивало ее по вечерам, которые становились все длиннее. Она звала верного Вернера и кухарку Лизетт, добрую, но весьма суеверную и робкую девушку, и держала их обоих часами под предлогом того, что отдает им распоряжения на следующий день или требует отчета, что они сделали в течение дня.

Как бы ни было одиноко в деревне, как бы далеко ни стояли дома друг от друга, ничто из этого не в силах ограничить любопытство деревенских жителей. Для этого класса людей обычное событие – это уже что-то важное, они обращают внимание на мельчайшие детали, и все добросовестно пересказывается соседям. То же самое было, когда семейство Лобенталь прибыло в замок Рифенштейн. Какие преувеличения говорили о них, какие нелепые байки распространяли! Но время шло, и один и тот же предмет не может всегда служить развлечением, поэтому по прошествии пятнадцати месяцев семья Лобенталей как бы полностью вписалась в деревенскую жизнь и даже подружилась с соседями, так что мужчины на конюшнях часто заводили разговоры с Вернером, а женщины на кухне – с Лизетт, и рассказывали им, какие новости они слышали по воскресеньям за дверями церкви.

Лизетт и Вернер любили рассказывать Элен о том, что они слышали, когда представлялась возможность, и она внутренне краснела от странного удовольствия, которое получала, слушая их. Между тем, во время отсутствия мужа, она нуждалась в отвлечении, и о чем бы ни говорили при ней, она все же предпочитала даже самые глупейшие сплетни одиночеству.

Полковник отсутствовал в замке уже больше недели, когда однажды вечером в комнату вошла Лизетт с таким важным видом, что Элен не сомневалась, что у той имеются какие-то необычайные новости. Она не ошиблась. Как только добрая девушка села к лампе, освещавшей ей вечернюю работу, она сказала:

– Отныне, госпожа, мы не будем так одиноки в этом районе. Земля здесь становится все более и более заселённой, число иностранцев увеличивается, а если так пойдет и дальше, то скоро и на нашей замковой площади, как говорят в деревне, по понедельникам можно будет устраивать базар.

– О, Боже мой, – с удивлением ответила Элен, – кто же эти многочисленные жители, поселившиеся в общине?

– По правде говоря, госпожа, их еще немного, но всё ещё впереди. Во-первых, это вы со своей семьей, а теперь дама, история и происхождение которой еще не известны и которая купила домик там, внизу, в долине, посреди леса.

– Значит, она выбрала очень уединённое жилище, и ей надо либо быть очень смелой, либо иметь с собой большую свиту, если она может без страха оставаться в этом доме.

– Вся деревня того же мнения, а она совсем одна. Ибо ее старый слуга здесь вообще не может рассматриваться, потому что он так измучен, так бледен и хил, что похож не на живого человека, а на жителя потустороннего мира. Что касается дамы, то говорят, что она красива, хотя и уверяют, что в выражении её лица есть что-то необыкновенное. Впрочем, я не могу вам больше ничего о ней рассказать, потому что сама еще не видела ее. Но в следующее воскресенье я буду в церкви, и эта дама, несомненно, будет там, и тогда я рассмотрю ее повнимательнее, чтобы дать вам более полный отчет, если вы не сможете увидеть ее сами.

– Я не сомневаюсь, Лизетт, что вы ее внимательно рассмотрите. Но что о ней говорят сейчас? Знаете, почему она выбрала такое неудобное место для жизни, особенно на зиму? Она из Праги? Она вдова или незамужняя?

– Все эти вопросы уже были заданы ее слуге, но на них не было получено ни малейшего удовлетворительного ответа. Ибо этот слуга, как говорят, угрюмый и чрезвычайно грубый человек. Его ответы: «да, нет; может быть: это не ваше дело»; он платит за то, что покупает, не говоря ни слова, и тут же снова уходит. Однако уже точно известно, что эти люди не немцы, потому что у них очень странное произношение, и между собой они употребляют странные, непонятные слова.

– Эта дама здесь давно? – спросила Элен, которая уже чувствовала желание найти в чужой стране спутницу, которая могла бы внести некоторое разнообразие в ее простой, однообразный образ жизни.

– Она прибыла сюда в тот же день, когда уехал полковник. Сначала она остановилась у пастуха Пауля и спросила его, нет ли поблизости дома, который можно было бы снять или купить. Пауль ответил, что братья Гиршманн хотят продать домик в лесу. Она тут же велела их привести, сторговалась с ними и ту же ночь провела в своем новом жилище. Пауль и двое Гиршманнов поначалу держали это событие втайне, вероятно, потому, что взяли за дом с бедняжки непомерно большую сумму. Но в конце концов все выходит наружу: история стала известна, и я не последняя, кто ее знает. Я услышала это от жены ночного сторожа час тому назад, и почувствовала, что просто обязана рассказать всё сразу вам.

Элен поблагодарила Лизетт за ее расположение, склонив голову, и решила как можно скорее познакомиться со странной дамой.

Камердинер Вернер, также присутствовавший при этом долгом разговоре, молчал и изредка качал головой. Элен заметила это движение и обратила внимание на его молчание, поэтому она спросила его, есть ли у него подозрения насчет незнакомой дамы.

– О, – ответил Вернер, – я просто не вижу ничего хорошего в их появлении в этом районе. Молодая женщина, о которой все говорят, что она хорошенькая, заявляется сюда с одним слугой, чтобы запереться в уединенном доме: и это вам кажется нормальным? У нее есть муж? Где ее семья? Разве она не должна быть авантюристкой? Я среди наших офицеров навидался этаких таинственных принцесс, которые сначала шарахаются ото всех и тщательно скрываются, пока не добьются какого-нибудь улова. Затем они появляются средь бела дня, демонстрируя свою прелесть, свое великолепие и свое безнравственное поведение. Как только они получат свое, они внезапно исчезают, как и то безумие, которое мы часто видим там, внизу, на болоте.

– Я так думаю, – ответила Элен, – что в большом городе встречаются такие несчастные создания, которые, чтобы успешнее торговать своими прелестями, стараются возбудить любопытство мраком, которым стараются себя окутать. А здесь, в Рифенштейне, мой добрый Вернер, чего тут искать такой девушке? Где здесь богатеи, которых она могла бы соблазнить? Во всем районе я знаю только семьи, которые живут в самом полном согласии и, кроме того, к следующему лету скоро уедут из страны. Но разве эту даму не могло постичь несчастье? Может быть, ей стыдно жить в более низком положении в прежнем окружении? И выберет ли современная сирена своим домом жилище посреди леса, вдали от всех дорог? Не предпочтёт ли она скорее места, часто посещаемые путешественниками? Нет, милый Вернер, ваше подозрение несправедливо, нельзя думать о ближнем ничего плохого, если на то нет явных причин.

Вернер не ответил, но, похоже, совсем не был переубежден. Его опыт служил ему ориентиром, по которому он полагал, что может судить обо всем, что теперь выпадало на его долю.

Следующий день был необычайно красив. К вечеру дети пошли гулять под присмотром Вернера, и случай привел их в близлежащий лес, в то время как сама Элен ушла не так далеко от замка, а только спустилась в деревню, где встретила деревенских жителей. И все они рассказывали ей о странной даме. Ее появление возбудило всеобщее любопытство, и каждый ее шаг был обсуждаем. Известно, что к вечеру она выходила из дома, чтобы прогуляться по окрестностям; но пока солнце было еще на небе, показывалась очень редко. Весь день она проводила в комнате на верхнем этаже, где ее никто не видел. Ее старый слуга выполнял все домашние дела, но он всегда имел такой сварливый вид, что не хотелось заводить с ним разговор, когда он изредка заходил в деревню что-нибудь купить.