Никколо Макиавелли. Гений эпохи. Книга 1. Взлет

Моей дочери Ольге посвящается.

Часть I: Ранние годы и становление

Я стоял на вершине Кампанилы Джотто и наслаждался панорамой, которая, казалось, осталась неизменной со времён Ренессанса. Терракотовые крыши Флоренции расстилались передо мной, словно мозаика из обожженной глины, а купол собора Санта-Мария-дель-Фьоре, инженерное чудо Брунеллески, возвышался над городом как безмолвный страж истории. Флоренция, какой же ты была, когда тут появился Никколо Макиавелли?

Солнце садилось за холмы Тосканы, окрашивая терракотовые крыши Флоренции в золотистые тона. Спустя пять веков город Макиавелли по-прежнему хранил свои тайны, по-прежнему оставался загадкой – как и человек, которого он породил.

В этой книге есть и вымышленные события и достоверные. Мне очень хотелось бы, чтобы Вы, как читатель, следуя за мной почувствовали вкус и ощущении этой великолепной эпохи – 15 века, когда были города, республики, королевства, интриги, войны…

Я, гуляя остановился на площади Синьории, где когда-то возвышался костер тщеславия. Именно здесь Савонарола организовал сожжение «суеты» – предметов роскоши, карнавальных масок, «непристойных» книг и произведений искусства. Именно здесь же, четыре года спустя, в 1498 году, сам монах был повешен и сожжен по обвинению в ереси, а пепел брошен в реку Арно…

Но все по порядку.

«Понять идеи Никколо Макиавелли без погружения в реалии Флоренции XV века – это все равно что пытаться постичь суть красоты драгоценного камня, не зная, под каким давлением и в каких условиях он формировался». От автора

Глава 1: Флоренция эпохи Возрождения

Флоренция, лето, 1489 год. Солнце медленно опускалось за купол величественного собора Санта-Мария-дель-Фьоре, окрашивая терракотовые крыши Флоренции в цвета темного золота. В узких улочках, петляющих между каменными дворцами, уже сгущались тени.

На рассвете город был тёмен и влажен. Ранние прохожие несли лампы или факелы. Из лавок выползали подмастерья, с мешками муки на плечах. Из монастырей выходили послушники, устремляясь к рынкам – за хлебом и новостями. Возле колодцев собирались женщины с кувшинами, сплетничая, пока вода набиралась в шуме городского утреннего дыхания.

Но вообще рассвет над Флоренцией начался не с пения петухов, а со звона монет. Еще до того, как первые лучи солнца коснулись купола Санта-Мария-дель-Фьоре, в конторах на виа Порта Росса уже зажглись свечи и кипела работа. Здесь, в узких помещениях с низкими сводами, решались судьбы королей и империй. Здесь, в помещении размером не больше современной гостиной, вершились судьбы королевств.

К девяти утра город уже оживал. Улицы широкие – такие как виа дельи Спеччиали или виа Калимала – наполнялись звуками: голосами торговцев, руганью погонщиков мулов, звонким «occhio!» – «берегись!» – с которым неслись мальчишки с корзинами. Шёлковщики разворачивали ткани прямо на подставках. Кожевники выставляли мешки и седла на показ. У лавок аптекарей стояли витрины с цветными пузырьками – жёлтыми, синими, зелёными. Аромат розмарина, пыльцы, уксуса, жжёной корицы смешивался с запахом мокрой шерсти, пыли и чеснока.

Каждый ремесленник с достоинством шёл в свой квартал. Шерстяники – к Арте ди Лана. Ювелиры – к мосту. Скульпторы – в сторону мастерских на левом берегу. Их лица были сосредоточенными. И даже подростки, только начавшие обучение, уже шли с видом людей, несущих ответственность. Здесь никто не мог позволить себе пустоту. Город требовал вклада от каждого.

Узкие переулки вели к неожиданно просторным площадям. Одной из них была Пьяцца Синьории. Это было не просто открытое место – это была сцена. Здесь выступали актеры. Здесь зачитывали приказы. Здесь жгли еретиков. Здесь вставали трибуны. Здесь проходили шествия. И каждый, кто стоял на этой площади, чувствовал: он часть действия. Даже если просто держит корзину с репой.

Лоренцо Торнабуони склонился над гроссбухом, его перо скрипело по пергаменту, записывая суммы, от которых закружилась бы голова у любого современного банкира. «Английскому королю – пятьдесят тысяч флоринов, французскому дофину – тридцать тысяч, папе римскому – сто тысяч...»

Экономическое процветание Флоренции XV века стало прочным фундаментом её культурного величия. Город утвердился как важнейший финансовый и торговый центр Европы.

Бенедетто Дей, флорентийский купец, в своей «Книге торговли» с плохо скрываемой гордостью писал: «Наши банкирские дома имеют отделения по всей Европе, от Лондона до Константинополя, и нет такого значительного дела, где не участвовал бы флорентийский капитал».

Флорентийские банкиры не просто давали деньги в долг – они были архитекторами европейской экономики. Филиалы банка Медичи раскинулись от туманного Лондона до жаркого Константинополя, от дождливого Брюгге до солнечной Неаполя. Лоренцо Торнабуони, управляющий римским филиалом банка Медичи, писал в 1489 году: «Наши флорины текут по Европе подобно крови в жилах человека. Без них монархи не могут воевать, а купцы – торговать».

Каждый флорин весил ровно 3,54 грамма чистого золота и нес на себе изображение лилии – символа города, и святого Иоанна Крестителя – его покровителя. Но истинная магия заключалась не в металле, а в доверии. От Лондона до Константинополя, от Севильи до Новгорода купцы предпочитали флорентийское золото любому другому.

Всем было известно где находится самый мощный финансовый центр – это виа Торнабуони, улица, где располагались конторы крупнейших флорентийских банкирских домов – Бардир Перуцци, Строцци и, конечно же, Медичи.

Это было по истине банковская империя, созданная усилиями и стараниями Козимо Медичи. Курьеры банка Медичи скакали по дорогам Европы быстрее королевских гонцов. Информация, которую они получали на местах и потом везли о ценах на шерсть в Лондоне достигала Флоренции быстрее, чем английский король узнавал о ситуации в своих портах. Знание было силой, а сила – деньгами.

Флоренция была городом банкиров и торговцев, где деньги значили очень много. Состояния тратились на искусство и архитектуру, но и расслоение общества становилось всё более заметным.

Система налогообложения, особенно введенная во Флорентийской републики в 1427 году – кадастр (catasto), пыталась сделать распределение налогового бремени более справедливым среди всех слоев общества, вызывала постоянные споры и недовольство.

Кадастр (catasto) 1427 года был попыткой честно оценить имущество граждан и взимать налоги пропорционально их состоянию. Но богатые находили способы скрыть часть своих активов или добиться льгот. Система налогообложения, введенная в 1427 году, вызывала постоянные споры и недовольство. Маттео Пальмьери, видный гуманист и государственный деятель, отмечал: «Ничто не вызывает большего раздражения у граждан, чем налоги, и ничто так не разделяет общество, как споры о том, кто и сколько должен платить в казну».

«Известно, что даже честнейший Козимо Медичи, – писал анонимный автор политического памфлета 1440-х годов, – платит в казну меньше, чем следовало бы, по справедливости. Его банкиры умеют так запутать счета, что даже самый опытный ревизор не обнаружит всех его богатств».

Но все равно Флоренция в ту эпоху процветала. Бенедетто Деи, флорентийский хронист и статистик своего времени, составил в 1472 году поразительный список: «В нашем славном городе – 270 лавок шерстяников, 83 мастерские шелка-ткачей, 54 резчика по камню и мрамору, 44 ювелира, более 30 банкирских домов. Мы превзошли Венецию в богатстве и Рим в могуществе!»

В конторе на виа Калимала, где располагалась штаб-квартира цеха шерстяников Arte di Lana, ежедневно совершались сделки на суммы, превышающие годовые бюджеты целых государств.

Франческо Датини, «купец из Прато», как он сам себя называл, оставил потомкам более 150 тысяч деловых писем, в которых описывал масштабы флорентийской торговли: «Сегодня отправил во Фландрию тысячу кусков сукна, в Лондон – партию шелка, в Авиньон – специи с Востока. В одном из них он писал: «Флоренция – это паук в центре мировой паутины. Каждая нить ведет к золоту».

По утрам, когда туман еще не рассеялся над Арно, в мастерских Ольтрарно уже раздавался стук молотков и скрежет резцов. Здесь, в квартале ремесленников на левом берегу реки, создавались шедевры, которые будут восхищать человечество веками. В мастерской Верроккьо, весной 1480 год, восемнадцатилетний Леонардо да Винчи смешивал краски в углу мастерской, когда услышал возглас учителя. Андреа Верроккьо стоял перед картиной «Крещение Христа», на которой ангел, написанный учеником, затмевал все остальные фигуры.

«Когда ученик превосходит учителя, – произнес мастер, откладывая кисть, – время покинуть поле битвы с честью». Верроккьо в сердцах бросил кисти и поклялся больше никогда не рисовать

Джорджо Вазари позже запишет эту историю в своих «Жизнеописаниях», но истинное значение момента было глубже анекдота. Флоренция создала систему, где талант неизбежно всплывал на поверхность.

Филиппо Брунеллески, завершая купол Санта-Мария-дель-Фьоре, не просто строил храм – он создавал новую геометрию пространства. Анонимный хронист записал в день освящения собора в 1436 году: «Казалось, что небо спустилось на землю. Купол виден за десять миль – путники знают: они приближаются к центру мира».

Восьмигранный купол диаметром 42 метра был не технологическим чудом своего времени, но очень креативным в подходе к строительству. Брунеллески решил построить без использования лесов и центральной опоры, что считалось не только безумием, но практически невозможным.

Антонио Манетти, первый биограф Брунеллески, приводит его слова: «Древние строили свои купола на сплошных лесах. Я же построю два купола – один внутри другого – и между ними проложу лестницу, по которой можно будет подниматься для осмотра и ремонта».

Решение Брунеллески было гениальным – он использовал особый рисунок кладки «в елочку», который позволил кирпичам удерживаться на месте благодаря собственному весу. Когда купол был завершен в 1436 году, папа Евгений IV лично освятил его.

«В тот день – писал хронист Джованни Кавальканти, – весь город вышел на улицы. Люди плакали от гордости, видя, как луч света проникает сквозь фонарь купола, словно благословение небес. Брунеллески стоял в стороне, тихий и сосредоточенный, лишь слабая улыбка выдавала его чувства».

В саду монастыря Сан-Марко юный Микеланджело изучал коллекцию античных статуй под покровительством Лоренцо Великолепного. Кондиви, биограф скульптора, записал слова самого Микеланджело: «Лоренцо не только давал мне кров и стол, но и открыл глаза на красоту древних. В его саду я научился видеть в мраморе не камень, а спящую душу».

На Понте Веккьо, древнем мосту через Арно, в золотых лавочках работали лучшие ювелиры Европы. Бенвенуто Челлини, хотя и родился позже в 1500 году, в мемуарах описывал атмосферу: «Мост был словно шкатулка с драгоценностями. Каждая мастерская – отдельная жемчужина. Здесь ковались короны для королей и тиары для пап».

Базилика Санто-Спирито, детище того же Брунеллески, поражала гармонией пропорций. Лука Ланудочи, современник Макиавелли, писал: «В этой церкви даже самые суетные мысли становятся возвышенными. Брунеллески создал математику красоты в камне».

На площади Сан-Лоренцо по вторникам и субботам разворачивался рынок, где можно было купить все – от восточных специй до фламандских гобеленов. Здесь встречались купцы из всех концов известного мира. Марко Поло за два века до этого описывал подобные рынки в Азии, но флорентийский базар не уступал восточным в разнообразии товаров.

Флорентийская кухня того времени уже отличалась изысканностью. В кулинарных книгах XV века упоминаются блюда, которые готовились во дворцах знати. «Arista» – жареная свинина с розмарином и чесноком, «ribollita» – густой суп из овощей и хлеба, «cantucci» – миндальное печенье к сладкому вину.

Бартоломео Сакки (Платина), автор первой печатной поваренной книги «De honesta voluptate», писал: «Флорентийцы умеют превратить простую трапезу в праздник для всех чувств. Их столы – это алтари, где приносятся жертвы богам вкуса».

Площадь Синьории, день святого Иоанна – весь город превратился в сцену грандиозного спектакля. Процессии, театральные представления, священные мистерии – Флоренция умела праздновать как никто другой. Лоренцо Великолепный сам писал тексты для «священных представлений». Его «Rappresentazione di San Giovanni e Paolo» собирала тысячи зрителей. Поэт-князь понимал: власть должна быть не только эффективной, но и красивой.

Каждое публичное мероприятие было тщательно срежиссировано. Даже казни превращались в спектакли, где народ становился соучастником власти. Площадь Синьории была сценой, где разыгрывались драмы республики.

Палаццо Медичи на виа Кавур, построенный Микелоццо, стал образцом для всей ренессансной архитектуры. Его фасад из тесаного камня выражал могущество семьи, не нарушая при этом республиканских приличий – дворец был роскошным, но не кричащим.

Внутренний дворик с коринфскими колоннами и античными статуями превратился в настоящий музей. Здесь Лоренцо Великолепный принимал послов, поэтов, философов. Анджело Полициано, наставник детей Лоренцо, писал: «В этом дворе сходятся все дороги человеческого знания. Здесь античность встречается с современностью, Платон беседует с Аристотелем, а музы танцуют под звуки лиры».

Палаццо Питти, первоначально построенный купцом Лука Питти, впоследствии стал резиденцией великих герцогов Тосканских. Вазари создал здесь коридор, соединяющий дворец с Палаццо Веккьо через Понте Веккьо – чтобы правители могли перемещаться, не показываясь народу.

Вилла Кареджи, в ее садах, вечерами собирались члены Платоновской академии – кружка гуманистов под покровительством Козимо Медичи. Марсилио Фичино, переводчик Платона, создал здесь уникальную атмосферу философских бесед.

Флорентийский календарь был полон праздников, превращавших город в сцену грандиозных спектаклей. День святого Иоанна Крестителя, покровителя города, отмечался с необычайной пышностью. Процессии, театральные представления, скачки – весь город превращался в единый организм празднества.

Особой популярностью пользовались «священные представления» – религиозные драмы, которые ставились на площадях. Лоренцо Великолепный сам писал тексты для этих спектаклей. Его знаменитая «Rappresentazione di San Giovanni e Paolo» собирала тысячи зрителей.

Карнавал в Флоренции не уступал венецианскому в роскоши. Маскарады, аллегорические колесницы, уличные представления превращали город в театр под открытым небом. Лука Ланудочи описывал карнавал 1491 года: «Казалось, что боги спустились с Олимпа и прогуливаются по нашим улицам. Красота повсюду – в костюмах, в музыке, в лицах людей».

В отличие от феодальных монархий, Флоренция предоставляла талантливым людям возможности для социального роста. Банкирская династия Медичи происходила из простых менял. Семья Альберти разбогатела на торговле шерстью. Донателло был сыном чесальщика шерсти.

Система цехов (arti) обеспечивала определенную социальную защиту ремесленников и торговцев. Чтобы заниматься политикой, нужно было состоять в одном из цехов. Это правило заставляло даже аристократов формально записываться в купеческие гильдии.

Образовательная система также способствовала социальной мобильности. Школы при церквях и монастырях давали базовое образование, а для способных учеников существовали возможности продолжить обучение. Университет в соседней Пизе привлекал студентов со всей Европы.

К началу XV века Флоренция уже имела длительную и сложную историю республиканского правления. Формально власть в городе принадлежала Синьории – правительству, состоявшему из восьми приоров и гонфалоньера справедливости. Эти восемь приоров и гонфалоньер справедливости, составлявшие Синьорию, избирались на два месяца – срок, который теоретически предотвращал накопление власти в одних руках, но на практике создавал постоянную неопределенность и зависимость от тех, кто мог манипулировать процессом отбора.

До 1434 года флорентийская демократия функционировала по принципам, которые современному наблюдателю показались бы комичными, если бы не были столь опасными. Представьте себе: судьбы тысяч людей решались буквально броском костей. Но эти кости были заряжены политической хитростью.

Процедура выборов напоминала сложный ритуал. Сначала кандидаты проходили scrutinio – тщательную проверку на политическую благонадежность. Гвидо Каппони, один из очевидцев того времени, записал в своих мемуарах: «Видел я, как почтенный торговец шелком Бартоломео Валори три дня не спал, ожидая результатов проверки. А когда узнал, что прошел, так обрадовался, что устроил пир на всю улицу. Но через неделю его имя не выпало в жеребьевке, и он проклинал фортуну до самой смерти».

Жеребьевка проводилась публично, на площади Синьории. Специальные мешки (borse) наполнялись восковыми табличками с именами одобренных кандидатов. Церемониймейстер, обычно слепой мальчик (дабы исключить подтасовку), извлекал имена будущих правителей. Лука Ланфредини, хронист того времени, писал: «Удивительное зрелище – видеть, как могущественные банкиры и купцы трепещут перед слепым отроком, чья рука может вознести их к власти или обречь на забвение».

Система divieti – политических ограничений – превратила флорентийскую политику в настоящий фарс. Если вы уже занимали должность, вам был заказан путь во власть на определенный срок. То же касалось ваших родственников до третьего колена. Разорившиеся граждане и должники казны автоматически исключались из политической жизни.

Франческо Гвиччардини, современник Макиавелли и не менее острый наблюдатель, рассказывал забавную историю о купце Пьеро Строцци: «Сей почтенный гражданин, желая попасть в Синьорию, развелся с женой, дабы избежать родственных связей с неугодными режиму семьями. Однако через месяц выяснилось, что его сын тайно торговал с изгнанниками, и Строцци опять оказался под запретом. В итоге остался он и без власти, и без жены».

Краткосрочность должностей – от двух до шести месяцев – создавала атмосферу постоянной нервозности. Флорентийские чиновники напоминали актеров, которые едва успевали выучить свою роль, как их уже сменяли новые исполнители. Агостино Веспуччи (дядя знаменитого мореплавателя) как-то остроумно заметил: «Во Флоренции власть подобна женщине легкого поведения – каждый может ею обладать, но недолго».

Три столпа флорентийской власти – Tre Maggiori. Три высших органа городского управления – представляли собой сложную систему сдержек и противовесов, которая на практике часто превращалась в театр абсурда.

Совет Двенадцати Добрых Мужей состоял из представителей различных кварталов города. Но «доброта» их была весьма относительной. Бенедетто Деи, флорентийский хронист, записал случай 1487 года: «Один из 'добрых мужей', мессер Антонио Ридольфи, во время заседания так разгневался на коллегу, что швырнул в него чернильницей. Попал в герб республики на стене. Пришлось прервать заседание для уборки чернил с лилий Флоренции».

Совет Шестнадцати Знаменосцев должен был представлять военные интересы города. Ирония заключалась в том, что большинство гонфалоньеров никогда не держали в руках оружия серьезнее торгового ножа. Лоренцо Торнабуони рассказывал: «Видел я, как гонфалоньер Джулиано Сальвиати, обсуждая планы осады Пизы, перепутал катапульту с требушетом, а потом полчаса доказывал, что слоны могут быть полезны при штурме крепостных стен. Все присутствующие делали вид, что внимательно слушают военные советы торговца сукном».

Главный орган власти – Синьория – состоял из восьми приоров и Гонфалоньера справедливости. Эти девять человек на два месяца становились полновластными хозяевами республики. Их резиденцией служил палаццо Веккьо, где они не только работали, но и жили, практически не покидая здания во время каденции.

Макиавелли в последствии описывал эту систему с едким сарказмом: «Представьте себе девять купцов, запертых в башне на два месяца, каждый из которых считает себя новым Цезарем. К концу срока они либо готовы убить друг друга, либо так сдружились, что не желают расставаться. И те, и другие одинаково опасны для республики».

Особенно комичными были церемонии инаугурации. Новоизбранные приоры торжественно шествовали от своих домов к палаццо Веккьо, облаченные в роскошные мантии, которые большинство из них видели впервые в жизни. Филиппо Строцци оставил описание одной такой церемонии: «Приор от цеха кожевников мессер Джованни Барди так волновался, что споткнулся на ступенях палаццо и упал прямо на знамя республики. Народ счел это дурным предзнаменованием, и действительно – через месяц во Флоренции началась эпидемия».

После прихода к власти семейства Медичи в 1434 году вся эта сложная система превратилась в хорошо отлаженный спектакль. Козимо Медичи, прозванный Pater Patriae, понял главное: не нужно ломать систему, достаточно научиться ею управлять.

Введение должности accoppiatori – выборщиков – стало гениальным ходом. Формально система жеребьевки сохранялась, но мешки теперь наполняли люди Медичи. Как ядовито заметил Франческо Гвиччардини: «Фортуна осталась слепой, но у нее появились поводыри».

Антонио Иволи, один из современников, записал любопытный случай: «В 1458 году выборщик Луиджи Гуичардини так увлекся отбором 'достойных' кандидатов, что включил в списки своего покойного отца. Когда имя усопшего выпало в жеребьевке, в городе началась паника – решили, что это знак божьего гнева. Пришлось срочно объяснять народу, что произошла 'техническая ошибка'«.

Архивы сохранили любопытный документ, датированный 1475 годом. Анонимный член Совета Ста записал: «Сегодня мы вновь наблюдали чудеса флорентийской демократии. Из мешка для жеребьевки извлекли имена четырех сторонников Медичи и только одного оппонента. Воистину, Фортуна явно благоволит нашему неофициальному правителю».

Архивы того времени сохранили дневник одного из приоров, Антонио Ланфредини, который писал: «Сегодня мы обсуждали вопрос о новых налогах почти шесть часов. Голоса разделились, как это часто бывает, между сторонниками Медичи и их противниками. В конце концов, мы достигли компромисса, который, как обычно, не удовлетворил никого».

Антонио Ланфредини, приор 1494 года, записал в дневнике: «Шесть часов спорили о налоге на шерсть. Маттео Строцци кричал так громко, что его слышали на площади. Проголосовали за предложение, которое никто не понял, но все согласились ради тишины».

Луиджи Гвиччардини, представитель влиятельного семейства, наблюдал в 1475 году очередное «чудо демократии»: «Из мешка извлекли четыре имени сторонников Медичи и одного противника. Фортуна явно получает жалованье от нашего неофициального правителя».

«Синьория была театром, где разыгрывалась комедия народовластия, а настоящая власть оставалась за кулисами», – писал в своих дневниках Луиджи Гвиччардини, современник Макиавелли и член влиятельной флорентийской семьи.

Система управления Флоренцией напоминала сложный часовой механизм, где множество шестеренок должны были точно взаимодействовать друг с другом. Наряду с Синьорией существовали Совет Народа (300 человек), Совет Коммуны (250 человек), Совет Ста, а также многочисленные специальные магистратуры. Эта система сдержек и противовесов должна была предотвратить захват власти одним человеком или группой.

Леонардо Бруни, занимавший пост канцлера Флоренции с 1427 по 1444 год, в своем трактате «Похвала городу Флоренции» писал: «Республика разделяет власть между многими, дабы никто не возвысился чрезмерно. Всякая должность имеет краткий срок, и сменяемость магистратов столь часта, что никто не успевает преисполниться гордыни».

Участие в политической жизни Флоренции было строго регламентировано. Право занимать государственные должности имели лишь члены основных цехов, прошедшие процедуру жеребьевки. Имена кандидатов помещались в кожаные мешки (borse), откуда регулярно извлекались для заполнения вакантных должностей.

Палаццо Веккьо высилось над Пьяцца делла Синьория, его зубчатая башня вонзалась в небо Флоренции, как кинжал. Именно здесь, в этом неприступном дворце, билось сердце флорентийской республики – системы правления, которая на практике лишь прикрывала сложную сеть влияния и власти, контролируемую ограниченным числом элитных семей.