Вздорная принцесса. Часть1

1.1 Марабия. Маркус. Где-то двадцать пять лет назад

– Хайя а-амолкари-и, хайя ма-алдоджа-ани-и, арко-о-оль сиручеи-ин-н, шаро-о-ож кадаше-ин-н, – нараспев пел молитву сахир, в которой просил, чтобы мужчины их феллахи поскорее вернулись домой с богатой добычей.

Воздух плыл от раскалившегося зноя. Все, кто мог, попрятались в благословенную прохладу глиняных жилищ. Или, как мама, сидели в тени стены дома. Даже непоседливым Маркусом завладела дрёма. А ведь сегодня или завтра должен вернутся с похода отец. Наверняка с добычей.

Мальчику очень хотелось надеяться, что в этот раз он привезёт такие же вкусные сладости как в прошлый. Давно это было, но он до сих пор помнит вкус тающей во рту сладости, название которой позабылось. Орешки на нитке, в загустевшем соку какой-то сладкой ягоды.

С утра он выбегал за пределы их феллахи, поднимался на холмы, но воинов было не видно и не слышно. А сейчас разморило.

Даже с козлёнком бегать не хотелось, хотя он рядом тыкался мягкой головой, приглашая поиграть. Коза, подрёмывая, косила на них глазом.

Мама плела корзину из лозы, которая охапкой лежала рядом. Недалеко от них большой чёрный ворон собирал мелкие веточки и складывал в кучку. Мама брала из лозы несколько прутиков и подкидывала ворону. Он важно подходил, подпрыгивая на лапах, забирал их клювом и нёс в свою кучку.

– Зачем ты бросила ему прутья, мама? – спросил Маркус.

– Видишь, он просит немного лозы для гнезда? Жалко, что ли, прутьев для его деток? Собери шерсть, она тоже пригодится.

Маркус поднял с земли клочки козьей шерсти и бросил в сторону ворона. Ворон собрал лозу и шерсть в клюв, важно кивнул в сторону мамы мальчика и улетел. Мама и Маркус помахали ему в след.

– Мама, можно я побегу за ним, посмотрю гнездо?

Мама наклонилась к широкому блюду, в котором лежали румяные поджаристые лепёшки.

– Можно. Возьми лепёшку с козьим сыром, съешь по дороге. Смотри, какая поджаристая!

– Нет, лучше я потом с тобой поем.

Маркус побежал к скале, над которой видел кружение ворона. Но когда он добрался до подножия скалы, увидел страшное. На земле валялись клочья шерсти и прутики лозы, которые унёс ворон, рядом лежала мёртвая ворона и разбитые яйца. Ворон лежал возле вороны, словно обнимая. Его голова была на её разорванной шее, а крыльями он словно закрывал её. Взгляд ворона был направлен вверх. Маркус поднял голову.

На вершине скалы виднелось гнездо, а из гнезда вылетел сокол. Сокол сделал круг над ними и вернулся в гнездо. Чтобы выбросить из него яйцо.

Оно полетело вниз и разбилось у ног Маркуса. Ворон и Маркус вздрогнули одновременно.

Раздался какой-то гул. Ворон вскочил, замер. А затем взлетел в небо. Сделав круг, он вернулся и возбуждённо заскакал возле Маркуса. Захлопал крыльями и громко закаркал.

Но Маркус и так всё понял.

– Да-да, я уже понял! – радостно вскричал он. – Отец возвращается.

Маркус хотел было сорваться с места. Уже отчётливо раздавался топот лошадиных копыт. Но перед его лицом вдруг возник ворон. Он распростёр крылья, словно пытаясь задержать мальчика.

Но Маркус уже увидел. Это было войско. Но не его отца и его товарищей. Это было чужое войско. И оно напало на их феллаху.

Сколько раз потом увиденное приходило к нему в кошмарах. Расправа над мирными крестьянами была скорой, но в памяти Маркуса это всё растянулось на целую вечность.

Глазами ребёнка в мутной пелене, покрывшей воспоминания со временем, он видел только нижнюю часть коней со всадниками рыцарями по пояс. Все они были закованы в латы. Отчётливей всего он помнил картинку на щите одного из рыцарей.

Он больше всех привлекал внимание. Все рыцари были очень крупные по сравнению с их мужчинами в феллахе. Даже отец, который воевал, был худой и жилистый. А этот рыцарь был крупнее всех, как великан из сказки. И главным, потому что раздавал приказы. На его щите был рисунок – герб, как он узнал позже – на котором два сокола, похожих на того, что разворошил воронье гнездо, тянули и разрывали лапами сказочное чудовище ифирита – огненного льва с крыльями и телом буйвола.

Маркус нашёл глазами мать: удалось ли ей спрятаться, спастись? Нет, она сидела на том же месте, смотрела в его сторону и тянула к нему руки.

– Мама! Ма-ма-а-а!..

Захлёбываясь в страшном вопле, Маркус со всей прытью бросился вниз, в феллаху, к матери.

Ворон пытался его остановить, кружил вокруг, преграждая путь. Маркус сердито замахнулся на ворона.

– Уйди! – закричал он зло, раздирая криком горло.

Ворон ударил Маркуса клювом в висок, и перед лицом всё поплыло, Маркус упал. Последнее, что он видел: как его мама падает от удара меча.

Очнулся Маркус уже ночью. Было темно, только холодные большие звёзды, на которые они любили смотреть в обнимку с мамой, равнодушно освещали селение, в котором ещё днём теплилась жизнь, звучали голоса, мама пела песню…

Мама… Маркус сглотнул и попытался встать. Мысли о маме придавали сил. Вдруг она ранена… ещё жива… и ей нужна помощь!

Рядом Маркус увидел ворона. Отвернулся и не стал смотреть в его сторону. Он был зол на него.

Шатаясь, глотая слёзы, он ходил среди разрубленных, проткнутых мечом тел. Вот ворчливая тётушка Азра, старый дядюшка Даут, рассказывавший самые интересные сказки, весёлая красивая Башира, только недавно вступившая в возраст невесты…

– Мама…

Слёзы Маркуса рекой лились на безжизненное тело, глаза мамы уже не видели его. Не видели никого. Они были широко распахнуты и смотрели вверх, на яркие, но равнодушные звёзды.

– Ма-аркус-с-с…

Словно ветер прошептал его имя.

– Ма-аркус-с-с…

Мальчик огляделся. Его взгляд зацепился за маленький огонёк. Маркус подполз к нему, у него уже не было сил, и хотелось лечь рядом с мамой и умереть вместе с ней.

Огоньком оказался светящийся символ на руке сахира. В нём ещё теплилась жизнь.

– Сахир?! – мальчик обрадовался и хотел помочь раненому.

Что-то сделать… ведь он же колдун, он знает… а Маркус всё сделает…

– Держи, – сахир вытянул руку со светящимся символом на ладони и приложил её к ладони Маркуса.

Это действие потребовало от него всех сил, и он тут же обмяк.

Маркус испытал странное чувство, словно его изнутри заполнял жидкий огонь, который вот-вот разорвёт изнутри.

– Сахир! – закричал он.

Но глаза колдуна уже остекленели, он покинул этот бренный мир. Боль разодрала тело Маркуса, и он снова потерял сознание.

Приоткрыв глаза, в которые сразу ударила вся мощь светила, он увидел ворона, тот тащил его клювом по раскалённому песку за шиворот рубахи. Так, открывая и закрывая глаза, словно в забытьи, через какое-то время Маркус очнулся около источника.

Ворон, набрав воды в клюв, подскочил к Маркусу и вылил на него воду. Маркус открыл глаза и потянулся к воде. На левой руке был тот символ, что он видел у сахира, нарисованный словно чёрной краской. Напившись, он сел, озираясь.

Они были около оазиса, рядом никого не было.  Ворон подскочил и положил возле него лепёшку с козьим сыром, ту самую, которую Маркусу предлагала мать.

1.2 Скальдия. Норманн. Пятнадцать лет назад

Норманн вбежал в библиотеку. Так и знал, что Ульрих сидит тут. Он как раз нацелился подбежать и выхватить книгу у брата, но тут увидел вышивающую мать в кресле у двери, и притормозил.

Поймал понимающую усмешку брата. Вот ведь, хоть и книжный червь, а вредина!

– Ваше Высочество, вы решили отвлечь нас по какому-то важному поводу? – подсказала матушка, ни разу не поверив в напускную чинность, которую он перед ней разыграл.

– Да, я пришёл сообщить радостную новость брату – отец берёт меня на охоту! – Норманн так долго ждал этого момента, что в конце от радости чуть не дал фальцета.

Во взглядах матери и младшего брата промелькнуло что-то одинаковое, но точно не радость за него у матери, и не зависть у брата, на что он втайне рассчитывал.

Ульрих опустил взгляд в книгу, как будто она интереснее его новости! Мать закусила губу, но тут же поздравила:

– Поздравляю Ваше Высочество, вы становитесь мужчиной. Желаю удачной охоты и первой победы. Будьте сильным, но благоразумным.

– Спасибо, матушка, – радостно ответил Норманн.

Он был настолько счастлив сейчас, что не хотелось никакого официоза. Бочком бочком, он приблизился к младшему брату. Мать сделала вид, что вернулась к вышивке. А Ульрих делал вид, что читает.

Конечно, делает вид. Ведь он сейчас должен сгрызть все ногти от зависти. Отец берёт на охоту его, Норманна. А, значит, из вчерашнего мальчика он стал мужчиной. А младший брат так и останется ребёнком.

– Ульрих, как думаешь, почему отец берёт на охоту только меня? А тебя нет? – задиристо прошептал он брату на ухо.

– Может, потому что ты станешь королём и продолжишь его политику завоеваний? – с невинным видом тихо ответил Ульрих. – А потому, должен стать таким же как отец – безжалостным и…

– Великим, знаменитым, прославленным воином…

– Глупым солдафоном и убийцей, – прервал Ульрих.

– Да-да, продолжай, братец. Ты просто завидуешь, девчонка!

Он толкнул брата, и тот чуть не выронил книжку. Вцепился в неё и треснул Норманна по плечу.

Ага! Норманн с радостью набросился на брата, устроив потасовку, которая, к сожалению, быстро закончилась.

– Ваше Высочество Норманн принц Скальдии, ведите себя прилично! Или я пожалуюсь отцу, и вы не поедете на охоту.

Норманна тут же как ветром сдуло. Подумаешь!.. Он ему потом покажет! А пока пусть сидит с книжками обнимается, заучка.

Принц галопом поскакал к конюшне. По дороге попалась смазливая молоденькая служаночка, и он ей игриво подмигнул. Так, как видел это делают стражники. Девчонка мило смутилась и широко улыбнулась.

Около конюшни царила суета. Придворные собирались на охоту, рыцари выводили коней. Упирающихся слуг тащили на длинных поводках охотничьи собаки.

Норманн проскользнул в конюшню к своему Бурану, впитывая в себя атмосферу мужского царства – запахи лошадей и прелого сена, кислинку на языке от запаха железа и пота, гомон грубых возбуждённых предстоящей мужской забавой голосов, мужские похабные шутки и подтрунивание друг над другом. Улыбки товарищей, чья дружба проверена в боях и длительных походах, о которых любил слушать рассказы у костра дозорных или у камина после хорошей пирушки. У рыцарей развязывался язык, и можно было услышать то, чего ему бы никогда не рассказали при других обстоятельствах. Отец никогда не прогонял его, он считал, что принц должен воспитываться как рыцарь. Он и сам был прежде всего воином.

Норманн много раз слышал, как отец и мать спорили, она просила его остаться, не ходить в очередной поход:

– Твой трон пустует без короля большую часть года, Генрих. Твои придворные вспоминают, как выглядит король, только глядя на портреты, развешенные по дворцу.

– Зато ты прекрасно справляешься сидя на своём троне, Агнесса. Я прежде всего воин, а потом уже политик. Если мои придворные забудут, как я выгляжу, смею надеяться, ты напомнишь им, моя жена.

– Только твоя жена сама скоро забудет, как выглядит её муж, – в голосе матери сквозила горечь.

– Не говори ерунды, Агнесс. Я дома уже полгода…

– А поход длился два года. Два года, Генрих! А до этого три года… Я скучаю по своему мужу! Дети скучают по отцу…

– Они мужчины! – отрезал отец. – Они должны не скучать, а заниматься мужским делом. И если Норманн меня радует, то Ульрих растёт слишком изнеженным. Думаю отправить его в цитадель Олава, там быстро превратят его в мужчину…

Цитадель Олава – монашеская обитель на самом северном краю Скальдии. Говорят, там даже никогда не видят дневного светила. Там вечная зима и вьюга. И оттуда выходят самые могучие рыцари. Говорят, они владеют древней магией. Попасть на обучение к Учителям-Асаинам – так называют тех, кто владеет всеми секретами цитадели и никогда не покидает её пределов – не все могут. Но, конечно, для отца сделают исключение.

Норманн не знал, завидовать Ульриху или сочувствовать. Норманн мечтал стать рыцарем. Стать достойным славы отца – Великого Рыцаря, короля самого большого королевства в мире, чьи бескрайние просторы простираются с севера до юга, с запада на восток. Или даже превзойти его. Но… Норманн также любил вкусно поесть, спать в тепле и на мягкой постели, играть и дурачиться между учёбой. Коня своего Бурана и верного пса Снежка он тоже любил и не готов был с ними расстаться. А рыцари оттуда такие суровые, немногословные, с колючими, словно острые льдинки, взглядами…

Но с Ульрихом была не готова расстаться мать.

– Нет, Генрих! Не забирай у меня сына! – жалобно закричала мать, словно Ульрих уже завтра отправится в снежную обитель. – Я покорно склоняю голову перед твоим решением, мой король. Путь враги твои будут повержены, а добыча займёт сотни обозов. Ты великий воин, твоя жена не смеет больше роптать. Пойду, закончу вышивать охранные руны на твоей рубахе.

– Погоди, Агнесса…

Дальше Норманну было уже не интересно, да и разговор быстро прекратился, послышались звуки поцелуев и отцовского рычания, которое он издавал, когда тискал женщин. Да, Норманн не раз заставал его за этим занятием в укромных уголках дворца, а также дворцовых пристроек, часто и вовсе на конюшне. Отец ему давно объяснил, что такова природа мужчины – мужчина имеет женщин, многих и разных, это как добыча, которую стремится завоевать каждый рыцарь.

Норманн принял на веру, он всегда и во всём безоговорочно верил отцу и восхищался им. Большой, могучий, сильный воин-победитель. Не знающий поражений и всегда возвращающийся с богатой добычей. Тот, кто отвоевал земли, исконно принадлежавшие Скальдии, и потерянные предками-трусами.

И сегодня у него первое испытание. Сегодня отец возьмёт его на охоту, а в следующий раз, возможно, и с собой в поход. Надежды Норманна были не на пустом месте. Ему не было равных среди сверстников. И даже сильного Дерека, что старше на два года, он тоже смог победить в поединке. И пусть в рыцари посвящают только не раньше шестнадцати при особых заслугах, были случаи, когда короли посвящали своих сыновей и в пятнадцать, и тринадцать.

Отца дед как раз посвятил в рыцари в тринадцать лет, но отец, по рассказам, был развит не по годам, выглядел старше и уже убил двух врагов – когда с дедом удалось поучаствовать в битве на западной границе с прибившемся к берегу с моря кораблю воинов племени красноволосых аккольцев. Это воинственное племя с островов только и жило набегами на материк, а большая часть границы с северо-запада как раз приходилась на земли Скальдии.

– Вилли, а правда, что в Марабийских пустынях девушки ходят голые по пояс? – прервал воспоминания дрожащий от возбуждения голос сына конюха, обращённый к Вильгельму, самому болтливому и добродушному рыцарю.

– Снизу ты имеешь в виду или сверху? – невинно спросил Вилли, но смешки от рядом стоящих рыцарей говорили о том, что Вилли собирается подшутить.

– А что, и так бывает? – не поверил Кнуд.

– Всяко бывает, – усмехнулся Вилли. – В Марабии женщины от светила укутываются в тряпки с головы до ног, оставляя светилу лишь глаза. А в Транзани мы видели женщин чёрных, как ночь, а из одежды на них только юбочка из соломы, прикрывающая срамные места.

– Врёшь, дядька! – выдохнул Кнуд.

Норманн тоже не поверил: юбка из соломы! Может у них и латы из бересты?

– Не веришь – спроси других, кто там был. Женщины чёрные, словно головешки: и глаза, и руки, и ноги. Волосы короткие и кучерявые, что тот барашек, смоляные, жёсткие. Загорели от светила – вовек не отмоешь.

– К такой женщине и подойти близко страшно, – поверил, наконец, Кнуд.

– Это смотря как оголодаешь, – хохотнул один из рыцарей. – В остальном-то они бабы как бабы, от наших не отличишь.

Вилли с рыцарем переглянулись и засмеялись, непонятно чему.

– Как же, не отличаются, – не согласился Кнуд. – Косы нет, ленты не плетут, ещё и без юбки!

Рыцари дружно засмеялись.

– Эх, парень, мал ты ещё, – поглаживая короткую светлую бороду, заметил один из них. – Юбка у бабы – последнее дело! Это же как бастион – вроде и надёжный, стены крепкие, ворота кованые, но ежели его с умом брать, то рухнет, не успеешь сладкое вино допить!

Мужчины дружно захохотали. Норманн тоже рассмеялся.

На ум сразу пришла шалость. Надо будет обмазаться сажей и ночью напугать Ульриха, забраться через окно в его спальню. Вот смеху-то будет!

Снаружи раздался командный голос отца, все поспешили во двор замка: охота начинается!

Разгорячённый конь летел над полем, как птица, едва касаясь копытами земли. В ушах Норманна свистел ветер, белое с чёрными проплешинами земли поле сливалась перед глазами в одно сплошное живое и трепещущее полотно. Пожухлая, ещё не отмёрзшая трава, высовывающаяся из-под тонкого слоя первого снега, как волны на озере, колыхалась из стороны в сторону, словно пытаясь прикрыть в своих густых зарослях и бегущего зайца, и визжащих от погони и азарта собак.

Норманн привстал в стременах, крепко держась за узду – не хватало ещё свалиться с коня, такого позора ему отец не простит. Воин может упасть с коня только мёртвым или тяжело раненым. Яростный лай на краю поля означал, что собаки догнали беглеца.

Зайца они порвали сразу. К моменту, когда охотники добрались до конца поля, от него остались только ошмётки шкурки. С приближением охотников собаки засуетились, виновато поджимали хвосты, отворачивали в сторону окровавленные морды.

За недосмотр, плёткой досталось и собакам, и псарям. Второго зайца удалось вовремя отобрать. Он ещё был жив, кровь тонкими алыми ручейками текла из раны на горле. Заяц косил на охотников испуганным выпуклым чёрным глазом, и Норманн некстати вспомнил, как он мальчишкой бегал кормил кроликов в крольчатнике.

Видел он, как и забивали их там же, на пне перед клетками, из которых равнодушно наблюдали сородичи, жующие сено. И шоком это было только в первый раз. А вот теперь он сам держал в руках живое пушистое тело, тёплая кровь капала ему на руки, а под ладонью ещё бешено колотится сердце.

– Конрад, покажи наследнику как разделывать тушу, чтобы не повредить шкуру, – приказал отец.

Широкоплечий Конрад в заячьей шапке подхватил зайца и вонзил кинжал в горло. Глаза зайца застекленели. Норманн с трудом сдержал тошноту. Он – будущий воин, он не боится убивать и не боится смерти. Чужая кровь для воина – вода, своя – путь к мужеству и силе. Только сильный воин может переносить тяготы похода, голод и жажду, палящее светило и жалящий холод. Только сильный воин может выстоять в бою и победить.

Под руководством Конрада Норманн сделал несколько надрезов и снял с кролика шкурку. Кожа порвалась и растрескалась, но Конрад всё равно его похвалил.

– Всё правильно делаешь. Ничего, зайцев много, научишься, – сказал он, небрежно откидывая испорченную шкурку в сторону.

Олениху на охотников выгнали псари. Грациозное животное бежало из последних сил: в её тело со всех сторон, как смертельные метки, впились стрелы охотников. Норманн узнал свою, красную с золотым опереньем, под левой лопаткой. Удача! Он попал именно туда, куда целился, а ведь ему мешали деревья, и олениха не стояла на месте.

Норманн оглянулся на отца: одной тяжёлой стрелой он вполне мог добить олениху, но тот отрицательно помотал головой: рано, гоним дальше.

Истекающее кровью обессиленное животное тяжело упало на передние ноги. Олениха наклонила голову, словно в последнем порыве пыталась обороняться от врагов. Охотники спешились, подошли ближе.

– Это твоя добыча, Норманн! – торжественно сообщил отец. – Я предоставляю тебе право отнять у неё жизнь.

Норманн опустил руку на пояс, к кинжалу. Ладонь позорно дрожала, и Норманн до боли в пальцах сжал рукоятку. Только бы никто не заметил его слабости!

– Будь милосердным, убей одним ударом, – напомнил отец.

Олениха лежала на боку и тяжело дышала. Загнанный взгляд красивых светло-карих глаз просил о пощаде. Она взглянула на Норманна, и он почему-то подумал, что она мать для какого-нибудь оленёнка. Который будет ждать её сегодня в лесу, но не дождётся.

Норманн склонился над ней, её шумное дыхание и бешенный стук сердца заполнили его разум.

– Давай, мой сын, покажи, на что ты способен! – громогласный голос отца заглушил все звуки и эмоции.

Норманн тряхнул головой, отгоняя глупые мысли. Решительно вытащил из ножен кинжал и вонзил, проходя сквозь плоть и разрывая лёгкие и сердце оленихе.

1.3 Фландия. Десять лет назад

Светило припекало не на шутку. Горячие лучи пробивались сквозь листву и согревали теплом густую рыжую шерсть кота. Где-то рядом деловито жужжала труженица пчела, с цветка вспорхнула яркая бабочка. Тёплый ласковый ветерок шевелил траву, листву на деревьях, тихо шуршал где-то высоко в кронах старых благородных дубов. Благословенную садовую негу нарушил звонкий собачий лай.

Шершень недовольно мяукнул, повернулся на бок и осмотрелся. Так и знал: в сад припёрлись фрейлины, в полном составе, и противную псину с собой приволокли. Белоснежная болонка, словно вымытая прачкой с щёлоком, принадлежала одной из фрейлин и была необычайно избалована. Сейчас она, как обычно, гавкала на весь сад и носилась по дорожкам, словно её за задницу укусила оса.

Кот приподнялся на лапах: увы, ос в округе не наблюдалось. Он опять повалился на горячий песок, раскинул лапы, чтобы светило прогрело каждую его рыжую шерстинку, каждую косточку и коготок.

На лужайке Его Величество король Освальд и его младший сын, сорванец Генри, играли в мяч. Генри время от времени повизгивал от восторга и азарта – король явно ему поддавался. Шершень немного за ними понаблюдал и закрыл глаза – вопли Генри его не раздражали. Шумный и непоседливый ребёнок напоминал Шершню глупого щенка, впрочем, он и есть щенок, только человечий.

В невообразимо неудобных платьях с кринолинами, фрейлины трещали, словно перепуганные сороки, суетились и таскались по лужайке туда-сюда, передвигая вместе с собой жёсткие каркасы юбок с многочисленными лентами и оборками.

– Ах, Ваше Величество, как бы не споткнулся Его Высочество! – восклицали они, мельтеша то перед королём, то рядом с принцем Генри.

– Держитесь за мою руку, принц! Позвольте, я помогу вам толкнуть мяч? Осторожно, не упадите! – писки фрейлин разрезали воздух, как камень царапал по стеклу – раздражающе и возмутительно.

– Гав, гав, гав! Тяф, тяф, тяф! – тупая и бесполезная псина, не замолкая ни на секунду, то выскакивала из-под колоколов юбок, то подпрыгивала, то носилась по кругу, хватая фрейлин за фестоны, банты и щиколотки.

Король пытался приструнить навязчивую компанию, но это было также бесполезно, как пытаться угомонить глупую болонку. Кончилось всё это закономерно: фрейлины, запутавшись в юбках и болонке, попадали друг на друга, погребя под себя и Генри. Шустрый малый вылез из-под юбок первым, в его поле зрения попал расслабленно дремлющий кот.

Он подбежал к Шершню и принялся его тискать и тянуть за лапы. Кот недовольно застучал хвостом, но Генри не обращал внимания на недовольство кота. Шершня спас Его Величество.

– Генри, я забил тебе гол в пустые ворота! – закричал король, и Генри всучил кота первой попавшейся фрейлине.

В нос коту ударил приторный запах духов, пудры, каких-то притирок и дамских мазилок. Жуткая смесь!

Этого Шершень стерпеть не смог, он выпустил когти и зашипел. Фрейлина взвизгнула отпустила кота на волю. Шершень сиганул в кусты.

– Ужасный кот! Он хотел меня поцарапать! Ему надо остричь когти! – заявила фрейлина.

– Тише! Шершень тебя услышит! – шикнула на неё другая.

– Ну и что?

– Ничего. Сделает из твоих туфель ночной горшок.

– Тогда кота достойно накажут, – сообщила ещё одна. – Животные во дворце обязаны вести себя прилично.

Это кто же у нас такой смеленький? Кто такой решительный? Кто его, королевского кота, решил манерам поучить?  Шершень показал морду из кустов и дал о себе знать, громко мяукнув. Фрейлины вздрогнули и, шелестя юбками, разлетелись в сторону, как испуганные птицы. Так-то лучше, между прочим. Не обижайте котика и будет вам счастье – целые чулки и сухие туфли.

Валяться дальше на травке не было никакого настроения, кот решил, что сегодняшний стресс необходимо срочно заесть чем-то вкусным и питательным. Через парадный вход, гордо подняв пушистый хвост, он отправился на кухню.

Путешествие через анфиладу комнат немного затянулось: ответственный королевский кот не мог пройти мимо разных безобразий, которые устраивали несознательные слуги. На стуле у входа в одну из комнат спал дворецкий.  Шершень быстро и тихо развязал шнурки на его башмаках, закрутил длинные шнурки вокруг ножек стула и отправился дальше. В соседней комнате тихо переговаривались и хихикали две молоденькие горничные.