Грибник. Научно-фантастический роман

© Михаил Хохлов, 2022

ISBN 978-5-0059-2793-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Старые серые перекошенные домишки жались друг к другу, разделенные узкими огородиками, обнесенными заборами из высохшего еловника. Домики стояли в два ряда вдоль одной-единственной улицы в маленькой деревеньке, в которой жил Петрович. Заброшенная, забытая, лишенная всех благ цивилизации, за исключением, может быть, только электричества, деревня находилась в глухомани Центральной России. Правда, понятие глухомани для каждого свое. Для жителя Москвы, например, глухоманью может быть место в двухстах-трехстах километрах от столицы, а для жителя Сибири глухомань – это когда целый день, а то и два пути по тайге без дорог и населенных пунктов. Глухомань Петровича – это не то и не другое, просто почти заброшенная деревушка где-то в пятистах километрах от столицы, в которой и был домик Петровича, окруженный с трех сторон лесом, который начинался почти сразу за огородом. Улица по деревне домов в десять, дорога вдоль улицы, сырая и осыпанная желтой листвой от деревьев, растущих кое-как вдоль нее.

Петрович неторопко шел по деревне по дороге, которая уводила от деревни в лес, который темной полосой наступал на деревушку с трех сторон, пытаясь ее поглотить в свое сонное влажное, пахучее хвоей и прелью чрево. Моросящий холодный дождь, изредка переходящий в мокрый снежок, – ноябрь подходил к концу.

В ногах Петровича весело бежала маленькая черненькая собачонка породы русский спаниель. Она отбегала, возвращалась и вновь отбегала, поглядывая в глаза хозяина, и видно было, что рада предстоящему походу, несмотря на сырость и холодный ветер, несмотря на то, что была вся мокрая. Черная кудрявая шерстка блестела от дождя, сыпавшего плотной мелочью капель вперемешку с мокрым снегом.

Петрович шел в свой дальний лесок, который рос за небольшим полем с южной стороны деревеньки. С восточной стороны деревни почти вплотную к ней текла небольшая речушка со студеной и чистой водой. За рекой почти сразу опять начинался лес.

Лесок Петровича местные называли непролазник, он представлял собой действительно полностью непроходимую чащобу, сосны росли плотно одна к одной, особенно по краю, многие деревья имели закрученные в немыслимые узлы стволы, причудливые деревья создавали ощущение неуютного места. Поросший кустарник по кромке леса разросся стеной и переплелся так, что образовалась естественная изгородь, через которую пробраться было просто невозможно, не ободравшись и не намокнув от обильно сырой растительности. Глубже, за кустарником, по самой кромке леса густой стеной росли молодые елки, наступая на поле, которое нерегулярно, но все-таки иногда распахивали задрипанные тракторишки, присылаемые администрацией из центра. В этот «непролазник» не забредали ни местные, ни пришлые грибники, да и грибов, похоже, в нем не могло быть. Лес не прореживали, и в нем не рубили ни дрова, т.к. деревья были негодные, закрученные порой, с гнильцой, да и просто непонятно почему, но этот участок где-то гектаров в пять или семь никто не трогал, он жил своей дремучей жизнью.

Петрович жил в этой деревеньке с самого рожденья, не выезжая никуда, кроме центральной усадьбы, которая была в 6 километрах от его дома. Там когда-то была школа (6 классов), которую он с грехом пополам закончил и потом работал в колхозе, который развалился уж лет тридцать тому назад, в самом начале революционной убийственной перестройки. В армии Петрович не служил по причине негодности по каким-то там внутренним негодным параметрам, о которых он и не знал, и не интересовался. А вот работал, когда был молодым, за двоих и поэтому всегда пользовался у начальства благосклонностью, да еще имел характер совершенно безотказный, выполняя все просьбы односельчан в помощи как по строительству, так и по каким-то другим сельским нуждам. Причем за свою работу никогда ничего не требовал и даже и не спрашивал вообще: что дадут, то и брал, а у пожилых и немощных стариков (и в особенности старух) не брал ничего вообще.

С детства Петрович жил в скромности и обстановке столь простой, что для обычного человека она казалась просто нищенской. Родители его, простые колхозники, всю свою недолгую жизнь на земле проработали в колхозе, ничем особым не выделялись, разве что такой же скромностью, работоспособностью и безотказностью, за что имели огромную любовь и уважение односельчан. Ушли из жизни они, рано погибли на войне, на которую ушли сразу, как услышали о нападении Гитлера на СССР. Воспитывали Петровича дед с бабушкой. Петрович унаследовал все присущие родителям черты. Из одежды он имел всего несколько самых необходимых вещей для каждого сезона, причем носил их до полного обветшания и негодности. Все вещи его были или подарены ему кем-то, или выброшенные и подобранные им. Себе он ничего из вещей отродясь не покупал. Зато огород у Петровича был просто шедевр, нет, он был небольшой, все сажалось и возделывалось в самом необходимом количестве, но зато какое было качество. Картофель имел такой вид и вкус, что и не на каждой выставке сыщешь; овощи: свекла, репа, чеснок, фасоль, горох – все, что росло у Петровича, было просто фантастического качества. Мало того, он и соседям своим всегда готов был подарить ростки, семена и прочее для посадки. Соседи радовались, но через год-другой продукция приобретала обычный вид, а то и вырождалась вовсе.

Питался Петрович только своим, тем, что выращивал на своем огороде, плюс дары леса: ягоды, грибы, иногда рыбка, которую он иногда любил половить в своей речушке у деревни.

Вообще, Петрович сам себя считал человеком зажиточным, и, когда ему назначили пенсию и стали приносить деньги домой, да аж три тысячи рублей, он вначале даже растерялся.

– Да на что они мне, – говорил Петрович. – Деньги у меня всегда есть, грибы или ягоды вон дают столько, что и ввек не истратить.

Но потом привык и даже стал иногда покупать в приезжей лавке сахар и конфетки, одаривая затем ими всех бабушек в округе, до которых мог добраться.

Жил Петрович всегда один, хоть выглядел довольно привлекательным. Красивые русые волосы и правильные черты лица, высокий и статный, широкие плечи, широкая кость, крепкого крестьянского покроя фигура. Но спутницу жизни он не встретил, и это немудрено, т.к. он не выбирался из своей деревни далее центра, а в центре бывал раз-два за сезон. Да и, живя в деревне, всегда пропадал в лесу. Бывало, что по несколько недель кряду, заготавливая травки, грибы, или просто изучал лес, как он говорил. На замечания или подтрунивания односельчан Петрович только смеялся и беззлобно смотрел своими голубыми глазами на своих заботливых соседей.

– Я еще молодой, у меня моя красавица еще не подросла, – смеясь, говорил Петрович доброхотам-шутникам.

И ведь действительно, выглядел он на свои шестьдесят с небольшим очень даже свежо, если не сказать – молодо на вид, вряд ли кто дал бы ему максимум около 40 лет, и это несмотря на то, что в парикмахерской он отродясь не был и стригся сам только для удобства, как он сам определял свою прическу. Представить ее даем каждому по своему разумению, сказав только, что это выглядело довольно архаично и напоминало какого-то былинного персонажа, который порой изображали художники в иллюстрациях к русским народным сказкам. Физически он тоже был крепок и силен, в подтверждение чему можно было привести способ, которым он заготавливал себе дрова.

Петрович выбирал в лесу самые толстые и уже почти отжившие деревья, сваливал их, очищал от веток и сучков, затем нарезал ручной пилой на бревна метров по шесть семь в длину и на плечах или волоком, если уж бревно было очень толстенным, приносил их к дому, где у дровяника уже резал и колол, причем все ветки и сучья в лесу убирались до такой чистоты, что порой казалось, что дерева на этом месте никогда и не было.

– Лес не любит, когда в нем режут и рубят деревья, – говорил он, поясняя свои методы заготовки.

Он любил пояснять в разговоре, что лес – живой организм и ему совсем не безразлично, что люди вытворяют с ним, режа и кромсая его, как им заблагорассудится. Этот организм живет в тесном контакте с живым организмом птиц, зверей, насекомых, они все живут сообща, и только человек живет обособленно и совершенно наплевав на чувства и интересы своих соседей. Иногда Петрович начинал рассказывать соседям о птицах, которых он прекрасно знал, и особенно о тех, кто жил рядом с ним. Он знал их всех по именам и прозвищам, которые им сам дал, и порой рассказывал о том, чем они заняты и что планируют делать. Порой начинал рассказывать в том роде, что вон Пулька опять начал петь невпопад и получил от хозяина взбучку, это он про соседских воробьев, например. Или о синицах начинал говорить: «Сулька опять объелась и спит на лету, отчего недавно чуть с разгону в дом соседки Васильевны не врезалась и все пернатые над ней смеются».

На эти рассказы сельчане смотрели как на шутки и фантазии Петровича, причем он их порой рассказывал не просто так, а в поучение кому-то, не решаясь просто сделать замечание кому-либо, боясь обидеть человека. Прекрасно знал Петрович мир насекомых и подолгу просиживал у огромного муравейника на конце огорода, где начинался хвойный лес, а деревья росли прямо на территории огорода. О мурашках он мог говорить бесконечно, причем начинал рассказывать такое, что порой казалось, что он не в своем уме, но местные знали его чудачества и любили спросить о жизни мурашек, воспринимая рассказ как фантазии одинокого пожилого человека. Петрович был знаком со многими мурашами, и у них так же, как и у птиц и зверей, были имена и клички. Жили они разумно, и все были с характерами, и именно об их заботах и приключениях и любил поведать Петрович. Но особой любовью и вниманием Петрович оделял своих пчелок, которых он держал в самом красивом и высоком месте своего обширного огорода. Мать-пчелка называл он любовно всех своих пчел и мог рассказывать о них часами, лишь бы был внимательный слушатель. У Петровича был десяток ульев-долбленок, выполненных в старом стиле пчеловодства. Пчелы были какие-то особенные: крупные, темно-коричневые, и меду приносили помногу, и он был удивительным по своим качествам: вкусу и аромату. Пчел Петрович перенял от своего деда, который был человеком удивительным и загадочным, имел старую веру и полную грудь боевых наград с фронтов, начиная с Первой мировой войны. Родителей своих Петрович почти не помнил и был воспитан бабушкой и дедом, а родители погибли, когда он был еще совсем малым ребенком. Но самое главное богатство Петрович получил от своей бабки, которую в деревне знали как ведунью, знающую все на свете по части трав и врачевания. Во времена советской власти приходилось скрывать эти знания, но вся округа знала, что Акулина всегда поможет с любыми хворями как человеку, так и скотине и всегда даст правильный совет.

Именно от бабки Петрович и научился знанию трав природы и общению со всей живой тварью. Дед был строг и свои знания-«веды» Петровичу давал выборочно, можно сказать, по крупице, говаривая, что последышу знать не надо этого, он не сможет с этим совладать, потому как он последыш. Что это значило, неведомо, но и особо на этом Петрович (Васятко, как его звал дед в детстве) и не задумывался.

– Не по грибы ль собрался? – окликнула Петровича сидящая на лавочке у последнего домика в деревне соседка. – А лопату чего не взял? Вон – снегу навалит, чем гриб-то выкопашь?

– Ничего, Антонина, мы успеем до снега набрать, нам много не надо, корзиночка то, вишь, полумальская, да, Чарка? – Петрович задал вопрос собачонке, бежавшей рядом.

Чарочка завиляла хвостом, засуетилась, подбежала к Антонине, ткнула ее холодным носом в руку, как бы говоря: «Ты что задаешь пустые вопросы, когда это Петрович без грибов из лесу приходил, он и зимой наберет, ежели соберется». Затем подбежала к хозяину, посмотрела на него и припустила дальше по тропе, уводящей к непролазнику.

– Привет, Антонина, мы так – немного прогуляться.

– А, ну-ну… с Богом, а я в дом пойду, больно уж сыро, неуютно.

Женщина с трудом встала и пошла в дом.

Петрович прибавил шагу, ощущая радость от встречи с природой и мирозданьем. Он ожидал от сегодняшней прогулки нового познания творения и всей грудью вдыхал мокрый холодный воздух, ощущая доносившийся запах елок и прели опавших листьев, не тронутых еще морозом, который притупит эти запахи и от действия которого пропадет мягкость и неслышность поступи. «Получится или нет сегодня?» – размышлял, немного волнуясь, путник. Последняя попытка найти свое сказочное место была предпринята неделю назад. И, увы, неудача. Петрович взглянул на обернувшуюся к нему собачонку, которая, казалось, прочитала опасения и волнения своего хозяина. «А Чаруня, сегодня ты мне помоги». В предыдущую попытку Петрович оставлял своего верного друга и был один. Сегодня песик вселял надежду на успех. Собачонка каким-то неведомым чутьем каждый раз безошибочно находила нужные места в непролазнике. У самого же Петровича, когда он был один, получалось это с трудом, особенно в последнее время. Собачонка со всей прыти влетела в непролазник, прямо в чащу переплетенных старых веток, низкорослых проростков-елочек, плотной стеной выросших на самой кромке с полем. Треск сучьев раздавался уже внутри зарослей, когда Петрович, раздвигая с усилием эти непролазные дебри, пробирался внутрь сырого темного пахучего царства. Удивительно, как умудрялась собачонка безостановочно влетать в этот колючий кошмар загромождений, не повредив не только шкуру и глаза, но даже не оставляя ни одного клочка шерсти на острых колючих сучках, старых сухих ветках и пнях. Собачонка петляла по непролазнику, нюхая землю и изредка поднимая голову, глядела на хозяина, подзывая взглядом. «Иду, иду», – пыхтел Петрович, пробираясь все дальше и дальше вглубь. Вот первый барьер был пройден. Теперь непролазник, немного расступаясь, показывал свою мощь в виде толстых высоких сосен и елей, окруженных мхом и зарослями черничника. Чарка вбежала в небольшой просвет межу здоровых стволов сосен и направилась прямиком к здоровенной ели с причудливо изогнутым стволом. Ствол этого исполина так завернуло, что он напоминал что-то наподобие арфы. Вернее, половинки арфы. Вторая половинка была прямой и была обозначена стволом той же сосны, но по каким-то причинам обломанным в нескольких метрах от земли. «Вот оно, и как это я не заприметил давеча». Петрович подошел к чудо-сосне, разглядывая дерево. Собачонка стояла у ног хозяина, заглядывая ему в глаза.

Петрович улыбнулся своему четвероногому другу и, наклонившись, взял собачку на руки. «Пойдем, Чаруня». Не спеша подойдя вплотную к ели, Петрович наклонился и пролез через «арфу» в стволе. Собачонка, спрыгнув с рук, почти вся скрылась в высоком пушистом голубоватом мху, растущем вокруг сосны. Весело тявкнув, прыжками она отбежала на несколько шагов вглубь леса. Солнце ярко светило с неба, было тепло, огромные вековые деревья слегка покачивали кронами в высоте. Петрович снял шапку, огляделся. Да тут теплынь. Телогрейка явно была не к месту. Комары, мошкара скоро обозначили себя, пролетая, зудя в чистейшем воздухе. Петрович отошел от чудо-ели и подошел к растущему в нескольких метрах огромному дереву. Прислонясь к стволу, он присел. Немного кружилась голова, но он знал, что это сейчас пройдет. Ствол в несколько метров в обхвате пах смолой. Петрович посмотрел наверх: огромный кедр покачивал ветвями в вышине неба, которое было без единого облачка – ясное летнее небо. К хозяину подбежала верная собачонка, прижалась боком к ногам и, лизнув в руку, посматривала, ожидая, когда хозяин придет в себя. Петрович огляделся.

– Ох, ты смотри-ка, Чаруня, какая красота.

Немного в стороне (в нескольких метрах) из сказочного голубоватого мха виднелись огромные бордовые шапки грибов боровиков. Но какие это были грибы… Огромные (почти полметра в высоту) и со шляпами с небольшой тазик, на мощных ножках поднятые над мшистой поверхностью грибы казались сказочными, волшебными жителями, которые вот-вот оживут. Дружное грибное семейство состояло из десятка красавцев, но только несколько грибов были огромными, остальные еще не успели, по-видимому, подрасти и были еще почти скрыты в мшистой поверхности. Запуская руку глубоко в мох, грибник аккуратно срезал ножки у самого основания. Беря грибок, подносил его к носу и вдыхал грибной дух. Петрович выбрал самые маленькие грибочки и аккуратно разложил в корзинке. Корзинка оказалась наполненной до краев.

– Ну вот, Чарочка, хватит пока грибков.

Петрович выпрямился, оглядываясь. Отметил, где дерево-арфа. Затем, подойдя к кустарнику, наломал небольших веточек и положил их сверху на корзину с грибами.

– Ну что, пойдем, – улыбнулся он подбежавшей собачонке. Проходя какое-то расстояние, Петрович брал веточку и вставлял ее в расщелинки в коре огромных сосен, которые росли одна от другой на приличном расстоянии. Так он делал заметки, по которым было легко найти дверь, пустившую их в этот сказочный мир. Пройдя несколько километров, вышли на дорогу.

– Ну вот и вышли.

Петрович остановился, вытирая пот со лба. Идти по лесу было непросто, мох был высоким, и порой приходилось обходить заросли кустарника и продираться через завалы. Но наконец вышли на дорожку, которая явно была проторена. Видно было, что дорога проторена гужевым транспортом. Следы от копыт и ободьев колес у телег – все говорило, что дорога используется. Только дорога была несколько необычна. А именно – ширина колеи явно была слишком велика для обычных, привычных нам размеров повозок. Путники бодро двинулись дальше. Скоро после получаса ходьбы лес расступился, дорога пошла под уклон, открылась панорама с возвышенности. Вдали виднелась река, петлявшая по открытому месту и опять уходящая в лес, до реки шла луговина, заросшая травой в рост человека. Там, где река встречалась с лесом, на взгорке виднелся одиноко стоящий домик. Именно туда и направились путники. Собачонка изредка заныривала в травяной лес, распугивая птиц и другую живность, ютящуюся в этих зарослях, радостно лаяла, иногда почуяв кого-то, но потом неизменно возвращалась к хозяину. По мере приближения к домику Петрович как-то непроизвольно замедлил шаг. Подойдя к дому, остановился, не решаясь постучать в дверь и рассматривая строение. Дом был удивительный: огромные, почти метровые в диаметре бревна, из которых был срублен дом, делали его на вид невысоким и приземистым, но в действительности он был довольно высоким и большим. Окна с толстенной рамой, украшенные замысловатой резьбой по наличникам. Такая же массивная дверь, сплошь расписанная резьбой, с витиеватой ручкой из корня. Двухскатная крыша, покрытая черепицей, как видимо, собранной и вырезанной из коры. Все эти необычности делали строение сказочно красивым. За домом шел ряд хозяйственных строений, примыкающих к самому дому. Так же крепко и ладно созданных. Петрович втянул воздух, ощущая деревенский дух, характерный для мест, где проживает живность, ведется хозяйство.

– Эгей… – позвал Петрович. Неуверенно шагнув на крыльцо, постучал в дверь. Но постучал так – для проформы, понимая, что в доме некого нет. – Ну что, Чаруня, хозяев нет, – посмотрев на собачонку, сидевшую на приступочке, сказал с досадой гость. Петрович огляделся, прислушался, на дворе клохтали куры, коровы, видимо, на выгуле. В остальном тишь и благодать. Яркое теплое летнее солнышко, небо без единой тучки, безветрие и чистый прозрачный воздух. Легкое колыхание воздуха заставило Петровича повернуться. Около крыльца стояла женщина. Она была необычной. Одета в старого покроя сарафан с витиеватым узором, вышитым во всю длину одеяния от верха до низа прямо по центральной линии красными нитями, орнамент удлинял фигуру, но было видно, что роста женщина была невысокого. Несмотря на крупные руки, большой бюст и довольно крупное телосложение, она была гармонично и пропорционально сложена. Лицо у ней было круглое, внимательные серые большие глаза чуть обволокли морщинки, большой, несколько картошкой нос, волосы собраны под платком, но видно, что густые и светлые. Возраст был непонятен, но немолода, это точно.

– Ну что не заходишь-то? – женщина улыбнулась открытой, доброй улыбкой, обнажив крепкие белые зубы. – Никак от своих привычек не отвадишься. Заходи, гость дорогой, – женщина толкнула дверь и, поклонившись Петровичу, как-то плавно и изящно показала рукой, приглашая в дом. Гость не заставил себя ждать и поспешил в дом. Внутри просторного дома было просто необыкновенно. Каждый раз Петрович не мог налюбоваться внутренней простой и милой обстановкой в доме. Огромная белая печь почти в центре избы, немного правее от входа, была украшена рельефной чугунной на прочистках и задвижках. Большой самоварище, примостившийся на печной полке сбоку от входа в топку, весь сиял золотой, медной красотой. Весь пол был застлан узорчатыми расшитыми дорожками. Огромная деревянная кровать, вся в кружевных покрывалах, с огромной, такой же расписанной и разукрашенной подушкой стояла около стены напротив окна. Окно, которое тоже было обрамлено внутренними наличниками и окутано расписным рушником, как и все пять окон в избе. На стенах в разных местах висели платы, украшенные пучками трав и полевых цветиков. От этого, по-видимому, в доме был необычайный дух. Дух свежести, покоя и какого-то обволакивающего уюта. Войдя, Петрович машинально повернулся к красному углу, и рука потянулась к крестному знамению, но застыла. Петрович смутился и взглянул на хозяйку. Женщина, поняв неловкость, улыбнулась.

– Ну так ты бы принес Спасителя-то, я не против, вон – на полочке бы поставил. У нас ведь Его знают.

Петрович улыбнулся женщине и с любовью взглянул на нее, затем, смутившись, опустил глаза.

– Ты, Агушенька, далеко ль была, я уж думал, не увижу тебя.

Петрович прошел к большому столу и присел на лавку.

– Дек у сестры у Малуни была.

Агуша прошла к табурету, стоявшему у стены, и села напротив гостя.

– У Малуни Всейка родила козляток, хорошеньких таких разношерстных игрунов – так мы с ней с ними хороводились. Потом, чую, ты пришел, я мигом сюда. Малуня на меня смеется. – Агуша озорно и весело взглянула на гостя. – Что так не приходил, аль дела какие были?

– Дек знаешь, – Петрович потер руками колени. – Не мог никак проход-то найти, уж весь изошелся, уже думал, что все – уж не видаться нам.

Петрович опять засмущался своей душевной правды и опустил глаза. Потом улыбнулся, посмотрев на притихшую в ногах собачонку.

– Вон – Чаруня проход подсказала, не она бы – опять плутал.

– Да, – насупила озабоченно брови хозяйка, – с проходом, видимо, работают. Ну да ладно, – хозяйка тряхнула головой, отгоняя какие-то тревожные мысли, – давай рассупонивайся. Молочка с дорожки попейте холодненького да вот перекусите.

Агуша вышла из избы и сразу же вернулась, неся кринку в одной руке и прижимая другой плошку, закрытую расписанным полотенцем. Она как-то молниеносно достала из шкафчика, висевшего у печи, большие деревянные кружки, плошки и какую-то резную мисочку. Она действовала так легко и быстро, что Петрович только и успел снять свой видавший виды пинджачок и пристроить его на вешалочку. Телогреечку он не решился внести в дом и оставил ее на улице на крыльце.

Подойдя к небольшому бочоночку, подвешенному на хитроумной рогатинке рядом с входом, Петрович умылся, качнув бочоночек, который, качаясь, выдавал небольшие порции воды, которая стекала в кадушку, стоящую на полу. На столе уже было накрыто, в мисочках был рассыпчатый творог, политый сверху медом, а в кружках молоко. Ой, вот еще Агуша достала лепешку с какими-то то ли птичками, то ли пчелками, красовавшимися на румяной печеной поверхности хлеба.

– Угощайся, Васятко.

Петрович заулыбался во все лицо, ему было несказанно тепло и радостно. Васяткой называла его только бабушка, да и то в детстве. Было угощение и для Чарочки, которая получила в плошечке молочка, которое с радостью лакала у порожка.

– Ну, вкуснющее у тебя, Агушенька, молочко! – Петрович уписывал угощение, покачивал головой и причмокивал от удовольствия, откусывая душистый, с хрустящей корочкой хлеб. Женщина сидела напротив Петровича, подперев голову рукой и облокотившись на стол, с улыбкой и радостью в глазах смотрела на гостя.

Закусив, Петрович подошел к умывальнику, омыв лицо, вытер полотенцем. Затем с деловитым видом подошел к хозяйке и поклонился, поблагодарив ее за угощение. Женщина тоже встала и поклонилась гостю.

– Ну надоть и дело поделать, я давеча начал было полы в заготнике менять, да там еще Машутке заготню порастоптали, пойду делать.

– Дек ты бы после еды-то отдохнул бы, – Агуша попыталась остановить гостя.

– Дек я не устал, ложка-то нетяжелая, – усмехнулся Петрович и поспешил к выходу. Женщина только качнула головой, скрывая улыбку. Часа три трудился Петрович, работая топором и пилой, стуча и строгая. Работал он с радостью и постоянно удивлялся тем приемам и устройствам, с которыми было изготовлено все в хозяйстве Агуши. Было видно, что все, что сделано по дереву, было сделано с таким мастерством и изяществом, что соответствовать этому стилю было очень непросто. Даже обычные колышки отгородок в скотнике были сделаны с любовью и изяществом и имели резные украшения. Даже обычные доски в загоне, из которых была сколочена ограда для скотины, были с незатейливой, простой, но украшающей резьбой. Петрович копировал стиль и порой удивлялся, как это он, слывший мастером по деревянным изделиям у себя в округе, ощущал себя неловким подмастерьем, копирующим творчество настоящего мастера здесь, в этом необычном мире. Как бы хотелось посмотреть на тех, кто все это делал. Вот чудеса. В углу помещения стояла какая-то старая техника. Массивная, собранная из толстого витиеватого железа загогулина с большим колесом, скорее всего, была давильней или каким-то прессом. Поодаль на деревянной резной скамейке стояла другая машина, небольшая, но тоже массивная, из отполированного железа, с двумя чашами и набором колесиков и шестеренок. Что это, догадаться было сложнее. Удивительно была организована поилка для скотины. Желоб отходил от стены, из которой выходила труба сантиметров двадцать в диаметре. Желоб проходил по полу между стойлом коровы, затем он утончался и шел по другим местам, где обитали другие жители двора. По желобу тек ручеек чистой ключевой воды. Затем желоб переходил опять в трубу, которая уходила в противоположную стену двора.